Текст книги "Куколка для Немезиды"

Автор книги: Наталия Миронина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Но законы этого города Мадлен приняла тяжело. На смену любопытству пришла усталость. Усталость от суеты и скоростей. Здесь невозможно выйти в шлепанцах за чашкой кофе, отнести ее домой, а потом, через день-другой, вернуть посуду хозяйке кафе. Хотя бы потому, что хозяйку кафе ты никогда не узнаешь и не увидишь, а официанты это никогда не позволят сделать. Здесь, чтобы перейти улицу, миновать бульвар, отстоять очередь за чашкой какао и рогаликом, надо тщательно одеться, накраситься, преодолеть немалое пространство городского, весьма опасного нрава. И ты не встретишь знакомых на своем пути, тебя не окликнут приятели, ты для всех будешь Анонимом.

Потихоньку, приглядевшись к городу, Мадлен поняла, что москвичей нынче мало, все больше приезжие, точно так же, как и в Париже. «Парижане уехали на фермы!» – так говорила ее тетка, сетуя на то, что любимое кафе превратилось в университетскую столовую.

Свободное время Мадлен тратила на рисование, занятия русским языком и дом.

Порядки она завела строгие: обязательные обеды по выходным с интересным гостем, приличный вид за столом в будни. Свиягина, обожавшего перекусывать, стоя на одной ноге у окна и глазея на неспящую Тверскую, это сначала развлекало, потом он попытался поужинать в футболке, а затем супруги поссорились, и Владимир побожился, что теперь станет садиться за стол только в свежей рубашке. Свиягин страсть как боялся женских слез. Обеды она готовила сама, используя накопленный опыт своей французской семьи.

– Как тебе жаркое по-бургундски?

– Отлично, дорогая. Но завтра заеду куплю пельменей, тех самых дешевых, в розовых пачках. Ты ведь еще не ела их!

На следующий день Мадлен не могла выбрать правильную линию поведения: или обидеться на то, что пельменям оказали предпочтение, или самой вдоволь наесться этих уродливых и странно пахнущих комочков теста с непонятной начинкой. Комочки были вкусными, особенно с уксусом из мятой пластиковой бутылки.

Театр дважды в месяц, бассейн раз в неделю, карточная игра с парой из французского посольства каждый второй четверг месяца, ну и музеи по выходным – календарный план жизни Мадлен расписала и потребовала от мужа завизировать свое согласие.

– Дорогая, ну если ты этого хочешь, давай так и сделаем. – Свиягин отвечал ей сразу, а переживать или просто обдумать ситуацию сбегал в офис.

С течением времени углы сгладились, все свободы были завоеваны, пожелания и просьбы учтены, и жизнь интернациональной пары протекала спокойно… И ничего бы не волновало Свиягина, если бы не одно обстоятельство: Мадлен вела себя весьма замкнуто и холодно. То, что в Париже воспринималось как выдержка и спокойствие, в России, на фоне московских страстей, казалось холодностью, а иногда и равнодушием. Расшевелить или научить жену не бояться выражать свои эмоции было делом невозможным. И Свиягин смирился.

Ссора произошла внезапно и, как часто случается, без всякой видимой причины.

– В вас нет легкости. – Это Мадлен сказала однажды вечером, когда они вернулись с широко разрекламированной фотовыставки. – Вы не можете что-то пропустить мимо ушей или не заметить, вам доставляет удовольствие наступить на тухлое яйцо, а потом долго нюхать и рассматривать свою подошву: мол, сильно я испачкался?

Свиягин с удивлением отметил резкость тона и явное неодобрение. А в кулуарах выставки всего-то обсуждали скандал в одном московском театре, включавший в себя все ингредиенты «удачного скандала»: провал спектакля, обманутый муж и жена, сбежавшая с режиссером, прихватившим кассу. Каждый из обсуждающих – а их был целый зал – не преминул дополнить картину пикантными деталями. Мадлен пыталась это слушать, а потом отошла к самим фотографиям, которым сообщество уделяло мало внимания. Ну, да. Действительно, в Москве любили определенность, до умопомрачения анализировали факты и обожали подробности. С этого момента Мадлен со злорадным удовольствием подмечала все, что, по ее мнению, не могло считаться цивилизованной жизнью. Обогнали на дороге – «У вас сплошные хамы!». Обсчитали в магазине – «У вас есть честные люди?». Походы по бутикам сопровождались злой иронией. С некоторых пор Свиягин стал избегать вечернего общения, подолгу задерживался в конторе. А однажды, придя домой, выяснил, что Мадлен собирает чемодан. Она, оказывается, еще два дня назад купила билет на самолет. «Проведать надо, тетки там соскучились…» – Жена махнула рукой, а Свиягин понял, что Мадлен в Россию не вернется. Было ли сожаление из-за такого странного разрыва? Наверное, да. Но и усталость от «железных» рамок, установленных Мадлен, давала о себе знать. На следующий день после отъезда жены в Париж Свиягин завтракал босиком, в трусах и майке. Развелись супруги через полгода, когда Мадлен прилетела в Москву на два дня. И последующие несколько лет Свиягин шарахался от женщин при малейшем намеке на матримониальные планы.

Через месяц все сотрудники ресторана не могли не обсуждать перемены в облике их администратора. Вера Александровна похудела, стала носить молодежную одежду. В своем черном брючном костюме и белой блузке она выглядела ужасно сексуально. Все мужчины, без исключения, сворачивали головы, когда мимо проходила Вера, высокая, стройная, в низко расстегнутой белоснежной блузке под узким черным пиджаком. Пепельные волосы, уложенные отросшей густой волной, скрывали серые глаза, которые смотрели сосредоточенно и холодно. Сочетание этого провоцирующего облика с неприступностью взгляда давало ошеломляющий эффект. Каждый вечер, как бы поздно она ни заканчивала работу, за ней заезжала большая черная машина, водитель, Владимир Свиягин, терпеливо курил, ожидая, пока Вера отдаст последние распоряжения.

– Вера Александровна, не волнуйтесь, мы все сделаем. Бегите. – Девочки, охваченные корпоративным сопереживанием, делали все, чтобы роман их начальницы и богатого посетителя удался.

Вера выходила, садилась в машину, и они ехали куда-нибудь погулять, а потом домой к Владимиру. На как-то прозвучавшее предложение Свиягина сходить в ресторан она ответила, высоко подняв брови:

– Уволь. Я лучше у тебя дома сама картошки нажарю с котлетами. Только не в ресторан.

Владимир рассмеялся и больше подобных глупостей не предлагал.

В первые дни он больше присматривался к этой женщине, в которой чувствовались сила и ум. Ее сдержанность и воспитание Владимир отметил тоже. Впрочем, переход от платонических встреч к свиданиям близким и жарким, несмотря на ее «выправку», был стремителен. Он сам не ожидал от Веры подобной раскованности, фантазий, пылкости и страсти. Все так не соответствовало внешней форме, и это его сразило окончательно. Случилось их окончательное сближение декабрьским вечером, полным снежной поземки, мелькающего света фонарей и неуловимо-детского предчувствия Нового года. Они вышли из Большого театра, где смотрели «Жизель» Адана. Сам балет Свиягин почти не видел: он разглядывал зал, в котором не помнил когда был последний раз, разглядывал зрителей, но все это делал для того, чтобы иметь возможность понаблюдать за Верой. Та внимательно смотрела на сцену, почти не отвлекалась на окружающих и только как-то странно иногда вздыхала. Свиягин сначала хотел даже поинтересоваться, может, она неважно себя чувствует, но потом понял, что она погружена в свои мысли, и не стал ее трогать. Вера была одета в серое, из тонкой шерсти, платье с небольшими белыми шелковыми манжетами и таким же маленьким белым воротничком. На ногах у нее были очень высокие тонкие серые замшевые сапожки. Вид получился очень трогательный, по-зимнему уютный и в то же время торжественный. Владимир в очередной раз убедился, что Вера, пренебрегая распространенной женской уловкой заманить блеском, в конечном счете выиграла – она из толпы зрительниц выделялась. После спектакля они поспешили на улицу, но в машину не сели, а медленно пошли по Петровке, потом свернули к Неглинной и, сделав круг, снова оказались на Театральной площади. Время было позднее: у ресторанов и кафе еще стояли машины, мелькали за морозными стеклами фигуры посетителей, но сами московские улицы были уже пусты, а потому красивы и уютны.

– Поедем ко мне?

Они уже сидели в машине. Владимир задал этот вопрос, не надеясь на положительный ответ. Но Вера, кутаясь в свою дубленочку, ответила сразу:

– Да, хорошо. Замерзла, чаю сейчас бы…

Свиягин оцепенел от этой простоты. Дома у Владимира она быстро сбросила сапожки, взглядом спросила разрешения, прошла на кухню, поставила чайник и заварила свежий чай. Не дожидаясь хозяина, который бегал тем временем по квартире и наводил порядок, Вера устроилась в столовой и медленно пила чай, грея руки о большую чашку. Свиягин наконец рассовал все свои вещи по углам, зашел в столовую, держа в руках бутылку с коньяком.

– Давай немного в чай налью. Ты действительно окоченела. Даже в машине не согрелась. И нос у тебя немного покраснел. А еще гулять собиралась дальше.

– Ага, покраснел… У меня всегда так. Налей немного.

Свиягин налил от души… Потом они сидели и разговаривали – о спектакле, который посмотрели, о театре, о работе, о погоде. Разговор был плавный, неспешный, душевный, без каких-либо подтекстов или намеков. Так беседуют хорошие друзья, которые знают друг друга двести лет, а потому особенно не слушают друг друга, не придерживаются какой-то темы, а легко и беззаботно перескакивают с одного предмета на другой. Посреди разговора Вера, сидевшая напротив Владимира, потянулась к нему губами и поцеловала его.

– Мне выдадут банное полотенце?

Уже в спальне, обнимая Веру, Свиягин прошептал:

– Ты не пожалеешь завтра обо всем? Подумай, я терпеливый, подожду, если надо.

– Почему я должна жалеть? – Вера приподнялась на локте.

– Может быть, это коньяк?.. Может, ты еще по-настоящему не хочешь меня? Вдруг завтра ты все вспомнишь и больше не ответишь на мой звонок?

– Коньяк, коньяк… – ответила Вера и опять поцеловала Свиягина.

Прошло две недели. Свиягин сидел в своем кабинете и в задумчивости обрывал колючки у кактуса. Кактус ему упрямо ставила на стол секретарша Татьяна Алексеевна. Давно она где-то прочла, что кактусы вырабатывают что-то такое, что мешает компьютерному излучению отравлять человеческий организм. Как Владимир ни боролся с этими уродцами, ничего не помогало. Каждый раз на столе появлялся новый горшочек, а секретарша на недовольное кряхтение шефа отвечала упрямым молчанием.

– Татьяна Алексеевна, это все выдумки. Во-первых, ничего страшного в компьютерах нет, а во-вторых, даже если б и было, кактус бы не помог. Поверьте мне!

– Я вам верю, как себе, – отвечала секретарша, – только кактус пусть стоит.

Татьяне Алексеевне очень нравилось заботиться о шефе. И делала она это абсолютно искренне. Женщина была благодарна Свиягину за то, что в эпоху молодых длинноногих помощниц он не уволил ее, пятидесятилетнюю тетку. Сегодня секретарша уже два раза приносила Владимиру кофе. Когда он попросил сварить третью чашку, Татьяна Алексеевна выглянула из приоткрытой двери и твердо произнесла:

– Я вам чай сделаю. Кофе больше нет.

Естественно, он был, но, по разумению Татьяны Алексеевны, третья чашка кофе могла плохо подействовать на сердечную мышцу шефа. Свиягин мысленно махнул рукой: «Да хоть мацони». Ему очень хорошо было сидеть в своем кабинете, ничего не делать, не отвечать на звонки даже мобильного телефона и думать о Вере. Вера занимала его воображение, будила любопытство и держала в душевном напряжении. Впервые за много лет он поймал себя на мысли, что появилась потребность слышать, а лучше видеть женщину как можно чаще. Причем не обязательно в постели. Раньше любви к платоническим прогулкам по московским бульварам он за собой не замечал. Теперь же ради того, чтобы встретить ее после работы, Свиягин мог часами околачиваться неподалеку от ресторана, разглядывать витрины, прохожих и вообще лоботрясничать. Когда Вера выходила, он огорошивал ее россыпью заманчивых предложений – прогулки, театр, кино, магазины. «Может быть, тебе надо что-то купить?» Впервые услышав это, Вера взглянула на него так, как школьный завуч смотрит на двоечника. Свиягин осознал ошибку и больше подобных вещей себе не позволял. Вера охотно соглашалась на любые мероприятия, не требующие особенных финансовых затрат. Свиягин это понял сразу и переменил тактику. Теперь он предлагал посетить всякие мероприятия, куда ему присылали приглашения: премьеру в театре Табакова, премьеру в кино, открытие ресторана или выставки. «Завалили пригласительными. Неудобно отказаться, это мои друзья, им будет приятно. Их надо поддержать», – говорил Владимир и карточным веером красивых конвертов помахивал перед лицом Веры. На самом же деле половину пригласительных он просто покупал. Вера об этом не догадывалась и с удовольствием ходила бы всюду, но из-за ее работы это не получалось. Владимир, напротив, всегда был свободен.

– Ты вообще когда-нибудь работаешь? – Вера восьмой раз за день ответила на его звонок.

– Работаю. Просто сейчас у нас затишье.

Владимир усилием воли заставлял себя высиживать в офисе хотя бы четыре часа. Ему совершенно не интересны стали мужские сплетни, неспешные обеды в чисто мужской компании, плавно перетекающие в ужин с дамами разной степени развязности. Все, что происходило на бирже, казалось теперь чем-то абстрактным. «Деньги идут, зарабатываются. Ну и чего я буду пялиться в этот голубой монитор?! У меня брокер есть, я ему немалые бабки плачу, вот пусть и отслеживает!» После этих мыслей он для очистки совести прикидывал, сколько денег у него на том или ином счете. Выходило, что много. Очень много. Тогда Свиягин бросал всю эту бухгалтерию, спешно прощался с Татьяной Алексеевной, мчался в магазин за экзотическими фруктами, конфетами и остаток времени проводил в нетерпеливом томлении. Вера все ухаживания принимала с веселой благодарностью, и по ней было совершенно невозможно понять – влюблена ли она или собирается с ним иногда заниматься любовью и «дружить».

– Можно я тебе задам вопрос?

Они пили кофе в маленьком кафе рядом с консерваторией.

– Конечно. – Вера отпила из чашки и стала похожа на усатого трансвестита. Пенка от капучино, не успевшая осесть, оказалась на ее верхней губе. Она увидела себя в отражении и расхохоталась. Глядя на Веру, Свиягин напрочь забыл, что же хотел у нее выпытать. «Зачем приставать с вопросами? Все ведь хорошо идет». Через какое-то время, когда они шли по бульвару, Вера вдруг замедлила шаг и произнесла:

– Да.

– Что «да»? – опешил Свиягин.

– Ты же мне вопрос хотел задать? Я и отвечаю на него: «Да».

Свиягин про себя улыбнулся – вопрос звучал приблизительно так: «Тебе со мной хорошо?» Ему с ней было очень хорошо.

А то, что это не интрижка, а «отношения», он понял во время их совместной поездки в Европу.

Как-то Владимир и Вера обедали в городе. Они походили по магазинам (необходимо было купить хозяйственные мелочи), завезли лекарство Александре Тихоновне (та слегла с радикулитом) и наконец устроились на удобных диванах в ресторане Берлинского дома. Владимир исподтишка наблюдал, как Вера изучала меню. На ее обычно невозмутимом лице отразилась вся гамма такого чувства, как зависть.

– У них утиная грудка с гречневой лапшой. Сколько раз предлагала в меню включить что-нибудь восточное. Но не банальное, типа суши, роллов, а горячее простое блюдо. Сейчас Восток опять в моду входит, птицу у нас любят. Так нет! «Мы уже этот этап, деточка, прошли!» – Вера так похоже передразнила Ованесяна, что Владимир расхохотался.

– Тебе смешно, а клиентов можно потерять очень быстро, если не следить за тенденциями. Кухня – это как дамские тряпки! Сегодня не купил платье, завтра уже не имеет смысла даже думать о нем. Поздно.

Владимир очень полюбил ходить с Верой в магазины, рестораны, на выставки. Она была остроумной, злой. Всегда имела свое мнение, которое почему-то все хотели у нее узнать. Не было случая, чтобы на выставке какой-нибудь посетитель не обратился с вопросом к задумчивой сероглазой женщине.

– Не правда ли, головки Греза восхитительны? – вопрошающий при этом как-то внимательно и ласково смотрел на Веру. Но Владимир был тут как тут. Он всегда успевал взять Веру под локоть и уже сам вступал в беседу, вызывая разочарование у любителя искусств.

– Ты меня лишил интеллектуальной беседы.

– А ты со мной не хочешь поговорить?

Вера поднимала брови:

– Ну и что ты знаешь о портретах Греза?

– Вот и расскажи, – не сдавался Владимир.

Но Вера редко когда заводила с ним беседы о музыке, литературе или картинах. Сама она по этому поводу думала, что надо быть очень близкими, чтобы говорить о сонатах или пейзажах. То, что испытывает другой человек, слушая музыку, можно словами объяснить лишь приблизительно. Следовательно, об этом имеет смысл говорить только с теми, кто тебя хорошо знает, а потому поймет твое восторженное «косноязычие». Владимир не обижался: в их отношениях он сразу и сознательно поставил себя на ступень ниже. Во-первых, Свиягин отлично видел, что в некоторых вопросах Вера умнее и образованнее, а во-вторых, в его понимании любовь была поклонением. Вот он с удовольствием и поклонялся.

…Наконец принесли утиную грудку с лапшой. Блюдо действительно было вкусным, сытным, простым. Вера ела не спеша, смакуя каждый кусочек. Он часто удивлялся этому сочетанию некой холодности и готовности наслаждаться любыми мелочами. А еще хотелось удивить ее, поразить, заставить восхищенно охнуть и уж если не броситься ему на шею, то хотя бы пылко поцеловать. Пока они доедали десерт и допивали кофе, план уже созрел в голове Владимира. На следующий день, проведя полдня в агентстве, Свиягин преподнес Вере путевку на десятидневный индивидуальный тур по Германии. Эту страну он любил, часто туда ездил и знал все туристические тропы, маленькие уютные гостиницы и магазины. Вера на этот сюрприз отреагировала высоко поднятыми бровями, словами «А как же работа?» и согласием.

Улетали они через два дня. Странное это место – аэропорт. «Пограничнее» и не найти. И куда бы, с кем бы, по какой надобности ни летели люди, состояние души, выражение глаз у всех одно: тревожно-успокоенное, обращенное внутрь себя. Тревожное – потому что боятся все, и даже дьюти фри не помогает. Успокоенное, потому что решение принято, ты летишь, назад дороги нет. Ранним утром, когда солнце уже горячее, а воздух еще прохладный и пахнет беспредметным весенним счастьем, Вера и Владимир вошли в здание аэропорта, сдали багаж, прошли все не особенно строгие по случаю раннего времени проверки и стали ждать посадки на самолет.

Вера, одетая в узкие джинсы и белую рубаху, сидела на высоком барном табурете и разглядывала свои мокасины. От суеты, которую производил Владимир, у нее кружилась голова. А еще что-то бесконечно объявлял диктор, гудела людская толпа, глухим тревожным звуком напоминали о себе самолеты. Владимир уже заказал им кофе, принес шампанское. Было очень заметно его старание сделать эту поездку запоминающейся. Для Веры она стала неким рубежом. Отчасти формальным, но все же рубежом. В ее голове всплыла фраза, которую говорила когда-то в школе старая преподавательница пения Инесса Моисеевна: «Девушки, прежде чем выйти замуж, надо с будущим мужем переспать, заболеть и съездить в отпуск!» Тогда все хихикали, а если говорить серьезно, в этой фразе достаточно мудрости. Вера посмотрела на Владимира, который выбирал журналы и газеты в дорогу.

– Вера, я тебе взял «Вог», правильно?

Она посмотрела на спутника и решила, что лучше всего сейчас перестать о чем-либо думать и предоставить обстоятельствам полную свободу. Надо же хоть когда-нибудь отдыхать.

Мюнхен их встретил серым небом, запахом отработанного авиационного керосина и свежемолотого кофе. «Который раз прилетаю, а запах один и тот же!» Владимир искоса наблюдал за Верой. Она в самолете почти все время проспала, не завтракала и сейчас, сонная, с укоризной смотрела на немецкого пограничника, который долго листал их паспорта. Тот уловил взгляд ее серых глаз под вздернутыми бровями. И неожиданно для себя улыбнулся:

– Халле! Its ok!

Вера улыбнулась в ответ, и они прошли за багажом. Еще час получали машину. В АВИСе, этом лидере автопроката, потеряли их бумаги – Владимир звонил в Москву, долго с кем-то ругался, а Вера пила кофе из пластикового стаканчика и с интересом наблюдала за окружением.

Наконец они сели в машину и направились в самый лучший немецкий курортный город.

– Ты увидишь, Гармиш – это не просто деревня, а деревня-сказка!

Вера чувствовала, что Владимира переполняют эмоции – ему очень хотелось, чтобы спутнице все понравилось, чтобы она была изумлена. Втайне Свиягин разработал маршрут и программу всяческих развлечений, надеясь, что Вера сбросит с себя суровость и молчаливость.

Она подставила лицо солнцу – Владимир опустил верх кабриолета – и только теперь окончательно забыла Москву.

…«Врачи девятнадцатого века были не дураки. Не зря они всех барышень за границу отправляли, нервы лечить! Смотрю я в это окно, а там гора, синяя или зеленая, так сразу и не поймешь, и колокольчик где-то звенит. Но не такой, как у нас. Нет, здесь звук чуть-чуть раскатистый. Смотрю, слушаю и ничего не помню. И может, это не я, Вера Селезнева, а какая-то другая женщина с серыми глазами, пепельными волосами приехала с симпатичным спутником в отпуск». Вера лежала на большой деревянной кровати и разглядывала в окно кусочек Альп. За стеной шумела вода и пахло кофе. «Хорошо, что мы поселились в доме. Никого больше рядом нет. Не надо напрягаться с разговорами, можно молчать. Тем более что Владимир, по-моему, к этому привык». Вечером Свиягин долго объяснял Вере, что вместо пятизвездочного отеля он решился забронировать целый домик, прямо у подножия горы Ванк. Гора была не очень высокая, без ледника, с густым лесом. Ее-то сейчас и разглядывала только что проснувшаяся Вера. Вошел Владимир, загорелый, с мокрыми и от этого совсем черными волосами. Закутанный в полотенце, он напоминал бедуина.

– Доброе утро! Я кофе тебе сделал. – Владимир подсел к ней на краешек кровати. – Что разглядываем?

– Гору… – Вера не успела продолжить, потому что «бедуин» сбросил с себя полотенце, и все утренние планы отодвинулись на некоторое время.

Германия ей понравилась. Принцип разумного эгоизма, «ограничение свободы каждого ради свободы всех», улыбчивые люди и жизнь, в которую ты не вгрызаешься, а она тебя сама плавно обтекает, подхватывает, предлагая мелкие удобства и душевный комфорт, – все это было оценено Верой почти сразу же. Она прекрасно понимала, что сейчас является скорее зрителем, а потому объективности в ее оценках может не хватать. Но, будучи человеком наблюдательным, уделяя внимание мелочам и подсматривая за происходящим на улицах, в кафе и магазинах, Вера замечала неспешное поведение местных жителей, их доброжелательность к приезжим и уважение друг к другу. Казалось, им всем видно равное скромное будущее вполне отчетливо, чем и объяснялся главный вывод: грызть глотку соседу смысла не имеет. И конечно, красота! Альпы поразили ее так, что, когда они в своей машине с открытым верхом спускались по серпантину с площадки, откуда виднелась самая большая немецкая гора, Вера расхохоталась во все горло. Это был даже не хохот, а ликующий смех с клекотом, который молодая женщина сдержать не смогла. Владимир дрогнул сердцем: «Ну, слава богу! Понравилось!» Он сделал вид, что почти не удивился этому смеху, а только предложил поужинать в старом замке на дороге, ведущей в Лихтенштейн. Вера, сморщив слегка обгоревший на солнце нос, улыбнулась: «С удовольствием!»

Больше всего Владимиру нравилось слушать, как Вера рассказывала об истории тех мест, по которым они проезжали. О жизни и трагедии Людвига Второго, об австрийской императрице Сиси, о сторожевых башнях на вершинах гор в пограничных итало-австрийских деревушках. Выяснилось, что Владимир, который, казалось, в этих местах знал каждый камень, не знал ничего. И только Вера соединила в его голове историю, культуру и пейзажи за окном автомобиля.

Еще Владимира радовал аппетит спутницы. Вера пробовала неизвестные национальные блюда, расспрашивала официантов, а иногда и хозяев ресторанчиков о способах приготовления, сама делилась рецептами. Ее беглый английский понимали все: и немцы, и австрийцы, и даже итальянцы. Хотя известно, что, в отличие от Германии и Австрии, в Италии к иностранным языкам относятся прохладно. Она привлекала внимание своим умением держаться, мило шутить и, конечно же, внешностью. Легкий загар оттенил серые глаза и пепельные волосы Веры, превратив ее в абсолютную красавицу. Вечерами она не смотрела телевизор, не читала книги, а укладывалась рядом с Владимиром и, пока тот лениво щелкал пультом и пытался смотреть немецкое ТВ, лежала тихо, о чем-то думая и как бы что-то про себя решая. Иногда на нее находили злость и раздражение, Вера не хотела никуда ехать, говорила Свиягину вещи неприятные, которые в любом другом случае привели бы к ссоре. Но Владимир терпеливо молчал, старался не замечать колкостей, уходил на деревянный балкон покурить. Через некоторое время туда же прибегала Вера. Свиягин оборачивался, надеясь, что она остыла. Да не тут-то было. Она пуще прежнего напускалась на него, голос ее был тихим, злым, слова еще более обидными. Однажды Владимир не выдержал:

– Зачем ты ссоришься?! Если что-то не нравится, скажи, и я так не стану делать.

Ответ был быстрым и непонятным:

– Поздно.

Еще долго Владимир думал над этой фразой, но никак объяснить себе ее не мог. А спрашивать у Веры боялся. Самые же теплые воспоминания о поездке у Владимира оказались связаны с двумя эпизодами: посещением зоопарка и обычным утренним завтраком.

Свиягин и представить не мог, что Веру потянет к зверям. Отстояв громкоголосую очередь из немецких детей, они попали в замечательно устроенный зоосад, который был на самом деле большим лесным парком, где удобно и достаточно вольготно обитали животные. Радость и восторг спутницы оказались настолько неподдельными, что Владимир сначала растерялся, а потом сам проникся этим детским восхищением. Они пробыли в зоопарке до самого вечера, сфотографировавшись с большим, почти ручным пеликаном, который своим клювом пытался снять браслет с руки Веры.

– Блестящие штучки любишь, да?! Значит, ты ворона, а не пеликан! – Вера немного дразнила птицу, а строгие служащие даже не пытались навести порядок. Русская посетительница была такая очаровательная, что окружающие стали щелкать камерами, выражая свое восхищение криками. «Она красивая… и злая. И очень мне нравится», – сделал неожиданный вывод Владимир. В этот вечер Вера спала на его плече, причем сама легла, тогда как обычно отворачивалась и сердилась, когда он пытался уснуть на ее половине кровати.

Второй эпизод дал пищу для некоторой уверенности в ее чувствах к нему. Как-то рано утром Владимир, не обнаружив Веру ни в постели, ни в душе, ни в маленьком садике при доме, не на шутку взволновался. А она появилась с пакетом, полным разных местных вкусностей, и устроила им завтрак по всем правилам ресторанного бизнеса и домашнего уюта. Вера приготовила его любимый омлет «И ведь запомнила, как я рассказывал». Свиягин однажды заметил, что самый вкусный омлет делала его мать – с помидорами и сыром. Изюминка этого блюда была в том, что яйца и помидоры выкладывались на хорошо прожаренные гренки. Вера сделала все в точности так, как он рассказал. А еще за завтраком подливала ему чай и вообще вела себя как жена.

В предпоследний день отдыха Свиягина отыскал приятель. Тот был в Германии, уже заканчивал свои дела и теперь, как финал коммерческой поездки, устраивал прием для немецких партнеров.

– Послушай, бери спутницу, и приезжайте к нам. Форма одежды парадная: для дам – платья в пол, а ты не забудь смокинг.

Владимир обрадовался – вот такой романтично-торжественной нотки очень не хватало в их путешествии. Ясно, что ни платья в пол, ни смокинга в чемоданах у них не было, а потому целый день они ходили по лучшим магазинам Мюнхена. И если Свиягин был экипирован уже через сорок минут, то с Верой дело обстояло гораздо сложнее. Чересчур открытое платье покупать она отказывалась, расшитые всякими побрякушками забраковала сразу. Шуршащие, блестящие, стоящие колом попросила не предлагать. Свиягин, растерянный, оглядывал уже третий магазин и понимал, что шансов попасть на торжество у них все меньше и меньше. Выйдя из последнего магазина на Фридрихштрассе, они свернули в переулок, и перед глазами появилась вывеска: «Илона Шталь. Платья».

– Ну-ка, давай зайдем! – Вера потянула Свиягина за рукав…

…Когда они оказались в гудевшем зале, не нашлось человека, который не задержал бы на них взгляд. Дело, конечно, было в Вере. В ателье у старой мюнхенской портнихи Илоны Шталь она выбрала узкое, простого кроя платье из муслина. Платье лилось, словно густой шоколад. Серые глаза Вера подвела коричневыми «стрелками» и темными, в тон, тенями. На шее и на запястье у нее были объемные золотые обручи: ожерелье и браслет. Пепельные волосы Вера стянула в тугой пучок и заколола длинной шпилькой с золотым шариком на конце. Серые глаза от сочетания с коричневым стали совсем прозрачными. Приятель Свиягина не мог сдержать одобряющей гримасы, а его компаньоны, удивленные отличным английским гостьи и простой, но уверенной манерой держаться, не отходили ни на шаг от обоих, наперебой расспрашивая о Москве и предлагая посетить различные мероприятия светского Мюнхена. Когда они танцевали, Владимир, обнимая Веру, ловил себя на мысли, что в его руках сокровище, которое он никогда еще не держал в руках и вряд ли когда-нибудь будет обладать чем-либо подобным.

– Ты изумительно выглядишь. Почему в Москве ты отказывалась ходить на светские мероприятия? Ведь нас приглашали.

– Это тебя приглашали… А обо мне никто из твоих друзей, по-моему, и не знает.

– Там бы и познакомились. Нет, в Москве ты совсем другая…

– Какая?

Вера послушно следовала в танце за Свиягиным.

– Ты очень непредсказуемая и… злая, что ли…

Свиягин испугался своих слов и заторопился с пояснениями:

– Ну, не то чтобы злая, а просто такая настороженная, иногда холодная.

Окончательно запутавшись и испугавшись, что обидел Веру, он замолчал.

– Не переживай, ты почти все правильно сказал. Но у меня такой характер…

– Да-да, и он мне нравится…

Свиягин украдкой поцеловал Веру в шею.

Музыка закончила играть, они подошли к новым знакомым попрощаться. «Господи, где ты нашел ее? Довоенный товар, теперь такого не делают», – с нескрываемой завистью прошептал приятель на ухо Владимиру.

Из поездки Свиягин вернулся непререкаемо влюбленным.