Текст книги "Отказать Пигмалиону"
Автор книги: Наталия Миронина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Вадим смутился – он не мог подтвердить сказанное, поскольку компания только была учреждена, а помощь этой девушке была частью плана по собственному обогащению. Вадим уже несколько недель скупал книги о неизвестной ему доселе профессии «менеджмент в области музыки». Мать девочки недоверчиво посмотрела на благодетеля:
– Насколько я вижу, вы очень молоды. Ненамного старше моей дочери, позвольте мне усомниться в вашем предложении и в ваших намерениях. И потом, сколько будет стоить это обучение?!
Ответ прозвучал тихо, но очень определенно. Вадим пытался найти нужные слова, но не находил их. Что он мог сейчас сказать в этом кабинете. Что у него есть деньги, которые могут помочь получить надлежащее музыкальное образование? Что он хочет попробовать совсем неизвестное ему дело? Что его тронул голос этой девушки? Не внешность, необычно красивая, а именно голос – ведь тогда, стоя под открытым окном на углу сквера, он слышал только музыку и голос. Что он мог сказать этой сухой, похожей на классическую менторшу, женщине? Ее подозрительность рождала в нем сомнения. Сомнения в правильности его поступка, сомнения в том, что его кто-нибудь поймет. Жена уже несколько дней пытается выяснить с ним отношения. Она даже звонила матери (нелояльность высшего порядка в представлении Вадима), пытаясь поделиться тревогами. Хорошо, что мать лишь рассеянно выслушала сноху и отделалась дежурными фразами. И вот сейчас эта тетка…
– Простите, как вас зовут? – Вадим расправил плечи и как можно спокойнее посмотрел на мать девушки.
– Елена Семеновна. – Тетка была намеренно суха.
– Вадим Алексеевич, может быть, вы подробнее расскажете, как все это будет происходить… Здесь же детали важны – тревога родителей очень понятна в таких ситуациях, – пришла на помощь директор.
– Конечно, с удовольствием. – Вадим откашлялся и понял, что особо рассказать ему нечего. Не успел он узнать, в каких учебных заведениях лучше всего учат вокалу, как юридически оформить эту помощь, как объяснить, что деньги на обучение он даст в том случае, если в дальнейшем сможет сам распоряжаться карьерой этой девушки. Он неожиданно оказался авантюристом, и теперь нужно было не потерять лицо. Вадим вздохнул и вдруг вспомнил один из разговоров родителей. Речь шла о его сестре Ане, которую мать мечтала отправить учиться за границу.
– В Австрии есть прекрасные колледжи, есть школы, а сколько там полезного для человека, увлекающегося искусством, особенно музыкой. Я хочу оплатить ее обучение в одной из самых лучших школ вокала в Австрии. Точно сейчас называть это учебное учреждение я не буду – не хочу бежать впереди паровоза. В общем, это выглядит так – мы узнаем правила приема, если по своим вокальным данным ваша дочь подходит, я перевожу деньги за обучение на счет школы. Насколько я знаю, школа предоставляет пансион, если же нет – я оплачиваю жилье на все время обучения.
– Вы предлагаете мне послать дочь одну в незнакомую страну?
– Во-первых, она уже взрослая. Во-вторых, я никогда не слышал, чтобы студенты приезжали учиться в другой город или даже страну вместе с родителями. В-третьих, вы сможете сами все посмотреть – условия, переговорить с преподавателями, ознакомиться с расписанием.
– И оставить ее одну?
– А вы предлагаете мне оплатить ваше проживание там же? – Вадим не сдержался, поскольку его очень раздражало равнодушно-постное лицо собеседницы и внимание лишь к финансовой стороне дела. Мать Али не спросила ни о чем, кроме как о сумме, в которую обойдется обучение дочери. Такое впечатление, что она попросит ее наличными.
– Точную сумму я тоже не могу назвать – все зависит от тех предметов, тех лекций, на которые она запишется.
– Я не знаю. Вам-то зачем это надо? – После продолжительного молчания тетка посмотрела на Вадима.
– У меня бизнес такой. Я вкладываю деньги в таланты. Раскручиваю их, даю им возможность славы и денег. Сам зарабатываю. Раньше это называлось – импресарио. Теперь продюсер. У нас в стране их практически нет. Я буду одним из первых. – Вадим теперь говорил спокойно, уверенно. Как только было произнесено, что им на самом деле движет, появился кураж. – Поймите, часто бывает, что человек талантлив, способен, трудолюбив, но нет возможности пробиться. Или характер такой, или обстоятельства сильнее, или конкуренция высока. Но чаще всего человек плохо себе представляет, с чего начать. А ведь старт – это чуть ли не самое главное…
– А я думала, что талант важнее всего. – В словах тетки слышалась неприкрытая ирония.
– Да, без таланта не будет ничего… Но иногда и с талантом ничего не случается. – Вадим помолчал. – Впрочем, решайте сами. Думаю, что способных людей немало и многие из них решатся рискнуть. Тем более что деньги на этот риск дает другой.
В кабинете директора повисла тишина. Чувствовалось, что мать девочки взвешивает все «за» и «против» и старается не прогадать. Опасения тоже присутствуют, но сейчас они уже не те, что в начале разговора. Вадим же теперь совершенно не волновался – он знал, что честен перед этими людьми, а уж как он собирается зарабатывать деньги, никого не касалось.
– Я поеду учиться, – прозвучало неожиданно. И все присутствующие уставились на девушку, которая умудрилась спрятаться за худой материнской фигурой.
– Тебе семнадцать лет. – В голосе матери послышалась привычная враждебная покровительность.
– В июне мне исполнится восемнадцать. И я смогу сама решать все вопросы. Я бы очень хотела учиться пению. – Последние слова были обращены к Вадиму.
– Аля, все равно надо прислушаться к мнению взрослых. – Директор пыталась не обострять ситуацию. – Мы еще поговорим с Сергеем Фомичом. Он все-таки работает с тобой несколько лет, он тоже должен высказать свое мнение.
Ирина Леонидовна, извинившись, выскочила в коридор и, поймав за руку первого попавшегося школьника, послала за преподавателем музыки.
Сергей Фомич вошел в кабинет с суровым, немного брезгливым выражением лица. Но, увидев там Алю с матерью, неожиданно расплылся в радостной улыбке.
– Вот кого чествовать сегодня надо! Аля, ты сегодня просто сама себя перехитрила! Не побоялась взять верхние ноты как положено – и вот, на тебе, все получилось!
– Сергей Фомич, присядьте на минуту! – Директор прервала поток дифирамбов. – Вот, Але предлагают учебу за границей. Как вы считаете?
Преподаватель внезапно огляделся – только сейчас он заметил в кабинете постороннего.
– А на каких условиях? Главное, в кабалу не попасть! Многие талантом хотели бы воспользоваться. – Сергей Фомич выразительно посмотрел на мать девушки, а все присутствующие за словом «талант» расслышали слово «красота». В том, как преподаватель музыки коснулся плеча своей подопечной, как он смотрел на нее, в самой позе было что-то суетливо-бабское.
– Простите, но ваше мнение я бы хотел учесть, обсуждая детали самого обучения. Ваши советы как профессионала могут быть чрезвычайно полезными, но все же остальные аспекты этого дела я предпочел бы обсуждать с самой Алей и Еленой Семеновной.
– Вы знаете, я педагог с большим стажем, и я тоже могу посоветовать, и в людях я разбираюсь. – Педагог передернул плечами и посмотрел на девушку.
«Да он влюблен в нее!» – промелькнуло в голове у Вадима. Он не был очень сметливым человеком в подобных вопросах, но ревниво-тревожный взгляд, который пожилой педагог бросил на свою подопечную, от него не укрылся.
– Вадим Алексеевич! Я очень хочу учиться петь, – прошептала Аля. Но ее услышали все.
В жизни Вадима наступил кошмар. Кошмар был всеобъемлющим – он распространялся и на собственный дом, и на работу, и на дом матери. Никто так и не смог понять, когда это безумное решение пришло в голову тихоне Вадиму, откуда взялась у математика идея стать музыкальным продюсером. Мать презрительно называла его «гастрольным директором».
– Ты не представляешь, что это за бандитская среда! Я знаю не понаслышке. Отец одного такого от тюрьмы спас – билетами на Пугачеву спекулировал. И вообще это не занятие для мужчины!
Мать Вадим слушал привычно-покорно, не переча. Он знал, что на него у Варвары Сергеевны сил надолго не хватит. Мать будет ворчать, но потом переключится на приятное – на сына Юру, предсказуемого, блестящего, уверенного в себе чиновника уже достаточно высокого ранга. Это вам не какие-то музыкальные авантюры! Правда, сам Вадим в поведении и образе жизни младшенького видел много тревожных моментов.
В офисе, маленьком симпатичном флигельке, когда Вадим объявил о генеральной линии, повисло сначала молчание, потом Бочкин проронил: «Ни фига себе – как тебя синусоит!», а бывшие сокурсники стали собирать вещи.
– Мы бы хотели делом заняться. Деньги семьям нужны, – пояснили они.
– А почему вы думаете, что мы не заработаем денег? – вежливо спросил Вадим.
– Потому что это бред. Какая-то девчонка, какие-то занятия. Может, это тебе самому надо – о ее будущем заботиться?! А нам семью кормить надо сейчас!
– А чем бы вы хотели заняться? Что, по-вашему, сейчас может принести денег?
Сокурсники замолчали.
– Торговля все равно чем. Верно? – ответил сам себе Вадим. – Так и начинайте торговать. Кто ж вам запрещает?! Развивайте самостоятельно различные направления, представьте мне бизнес-планы и работайте. У нас компания с солидным уставным капиталом – я специально это устроил, чтобы никто не сомневался в нашей финансовой надежности, у нас есть приличный офис – место для переговоров и встреч, у нас есть все для старта. Работайте! Только не ждите, что я буду вам давать четкие рекомендации, вы их будете выполнять и на этом дело закончится. Для этого не надо было открывать собственное дело. Каждый, принесший в компанию прибыль, будет иметь солидный процент. И это правило мы закрепим документально. Но, повторяю, приоритет – это открытие солидного продюсерского центра. Со всем набором услуг, который он подразумевает. И все деньги, которые мы будем зарабатывать будут идти именно на это.
– А какие услуги он подразумевает? – На лице Бочкина вдруг нарисовалась неприличная ухмылка.
– Заткнись, – на правах друга бросил Вадим, – ничего непристойного. Мы начнем с того, что будем покупать, а потом перепродавать. Этого позора хватит с лихвой.
Вадим не стал слушать, что скажут его подчиненные. Он быстро собрался и вышел на улицу. Осталось дождаться завтрашнего утра. Если в офисе будут люди, значит – «корабль поплыл».
В его собственном доме все обстояло гораздо серьезнее. Галя, спокойная и рассудительная молодая женщина, потеряла покой, сон и здравомыслие. Вместе со всем этим исчезла выдержка. Сначала, когда она только услышала о планах мужа, Галя только рассмеялась – какая музыка?! Муж мог только барабанить по столу в такт утренним радиопозывным. Какой вокал, если в опере Вадим был в одна тысяча девятьсот не помню каком году.
– Что ты слушал тогда? Какую оперу? – спрашивала его Галя.
– Не помню. Помню только, лошадь выводили на сцену, – отвечал муж, и только по этой примете Галя понимала, что речь об «Иване Сусанине».
Но Галя мужа недооценила – Вадим засел за книги по музыке и вокальному искусству. Вадим накупил кассет с известными ариями, Вадим доставал билеты на спектакли Большого театра и очень быстро стал узнавать контральто и баритон. Вадим на появившихся развалах скупал зарубежные музыкальные издания – он, отлично владевший английским, читал все подряд, взахлеб и очень скоро дал Гале небольшую тетрадь, в которой была подробно описана схема раскрутки певца и изложена структура продюсерской компании. Прочитав тетрадь, Галя поняла, что увлечение Вадима – это всерьез и надолго.
– Послушай, скажи мне честно, такой поворот, такое изменение планов – это все из-за этой девушки? Из-за нее? – Галя плохо спала по ночам и терзала Вадима вопросами.
– Совсем нет, вернее, да… Скорее, и да, и нет… Понимаешь, если бы я не услышал тогда, как она поет, если бы я не почувствовал тогда эту музыку, ее голос, я бы, наверное, никогда бы это и не придумал. Помню, я тогда стоял, слушал, а там на улице такая грязюка была, такой бардак, ветер бумагу гоняет, бананы тухлые в коробках торговцами брошены. Ветер весенний, приятный, бумага грязная, бананы вонючие и музыка… Музыка такая, как будто из души только что вынули и по миру пустили… Чтобы все почувствовали красоту… Ты понимаешь меня?
Галя не очень понимала – Вадим никогда так не разговаривал, никогда так не чувствовал. Во всяком случае, ей казалось. Вадим был математиком, любившим строгость линейных уравнений и замкнутость аксиом. А тут – на тебе – бананы, ветер, музыка. Нет, думала Галя, все дело в этом юном даровании. Она тайком – эти тайные поездки есть в жизни каждой жены – съездила, посмотрела на Алю. «Господи, да ее просто не кормят!» – это была первая мысль. «Но поставь ее на каблуки, распеленай из этого старого шерстяного платка и причеши – и получишь богиню!» – это была вторая мысль, которая ранила Галину душу.
«Она тебе понравилась? Да? И ты решил изменить все наши планы?! Да?» – эти вопросы вертелись на языке Гали, и она себя не сдерживала. Она устраивала небольшие скандалы с неизменными криками и слезами, во время которых Вадим только хлопал глазами и пытался найти в доме валерьянку. Он терялся от ее криков и только чувствовал себя виноватым, но характер и упрямство не позволяли отступить. Тем более что идея ему нравилась все больше и больше. Несмотря на незаслуженные, несправедливые обвинения, Вадим никогда не отвечал Гале злостью. Он больше молчал, но всем видом показывал, что у него никаких сомнений в выбранном пути нет. Как ни странно, это возымело действие, и скандалы в доме прекратились. Галя все-таки взяла себя в руки и стала на сторону мужа. Но сделала она это неискренне. Галя не прочувствовала его настроение, не смогла понять побуждения, не верила в сердечность помыслов. Она встала на его сторону, чтобы сохранить семью и хоть как-то контролировать своего, как оказалось, непредсказуемого тихоню мужа. Вадим же обрадовался, что вдруг так все быстро успокоилось, обрадовался, что нет криков, выматывающих ночных бесед с подтекстами и ловушками, обрадовался, что по вечерам не «рассматривают под лупой» каждое его слово. Он вздохнул с облегчением и с удвоенным пылом стал посвящать жену в свои планы. Когда же он объявил, что надо собираться в Австрию, что они летят на встречу с преподавателем одной из лучших вокальных школ Европы, Галя заплакала. Добиться вразумительного объяснения Вадим не смог и впервые за все время их семейной жизни пожалел, что не холост. Наличие преград и отсутствие единомышленников его раздражали.
У горы Капуцинерберг
«…Нет, больше всего на свете он не любил так рано вставать. Они с сестрой и отцом выходили из дома на Гайдегерштрассе затемно. Воздух над улицами еще не успел стать голубым, а просто висел зимней черной кисеей. Город просыпался – в окнах был свет, и пахло печным дымом. Отец, высокий, закутанный в темный плащ, широко шагал впереди, дробный отзвук его башмаков разлетался по улице. Прижимая толстую нотную папку и изредка кланяясь, он почти бегом пересек площадь и на минуту замешкался на перекрестке. «Ну вот, он пойдет к Киршу», – упало сердце у Вольфганга. Он любил Кирша, старого переписчика нот и друга отца, он не любил ту дорогу, по который они потом шли к дворцу архиепископа. Так и есть. Отец оглянулся, окинул строгим взглядом брата и сестру: «Поспешим, мы не можем опаздывать к его сиятельству, сегодня последняя репетиция».
Леопольд Моцарт, вице-капельмейстер и композитор князя-архиепископа Зальцбургского, делал все возможное, чтобы устроить судьбу детей, используя свои придворные связи. Особенно пристальное внимание он уделял сыну.
Наннерль со временем превратится в молодую милую даму, выйдет замуж и вряд ли будет серьезно заниматься музыкой – так между собой давно решили супруги Моцарт. А вот Вольфганг удивлял их. И к этому удивлению примешивались и гордость, и страх.
Показался дом Кирша, маленький, как все на этой улице Зальцбурга. К этому времени Вольфганг успел целых два раза поссориться с сестрой. Она пыталась подгонять брата, запугивая всякими страшными персонажами, ею самой же и выдуманными. Кирш занимал маленькую квартирку на втором этаже. В его комнате с клавесином, горой писчей бумаги, всюду лежащими остро отточенными перьями было очень тепло и уютно. Близилось Рождество. Остролист висел над дверью, на бело-голубом фаянсовом блюде горкой лежали маленькие пряники. Леопольд сердечно поздоровался с Киршем. Их связывала давняя дружба, которая особенно поддержала Леопольда Моцарта в те дни, когда он, один из лучших учеников Аугсбургской гимназии, а впоследствии блестящий выпускник Зальцбургского университета по курсу философии и права, да к тому же профессиональный скрипач и органист, вынужден был пойти простым камердинером к графу Турнье. Леопольд Моцарт, конечно же, не подавал виду, как тяжело дался ему этот шаг. Но делать было нечего, деньги в семье закончились, заказов на музыкальные пьесы не поступало. Вот тогда-то Кирш и посоветовал Леопольду писать музыку для себя. Несколько пьес случайно услышал граф Турнье, нашел их похожими на произведения Скарлатти и рекомендовал своего камердинера на должность скрипача в Капеллу архиепископа. С того дня Леопольд Моцарт сделал весьма неплохую карьеру – сегодня он уже был вице-капельмейстером. У него были ученики, дети богатых родителей, он писал на заказ музыкальные пьесы, получал недурное жалованье у архиепископа. Денег, правда, все равно не хватало, к тому же, по здравом размышлении, Леопольд отказался от занятий с некоторыми из детей и уделял все больше внимания своему сыну… И сейчас, глядя, как маленький Вольфганг с позволения хозяина комнаты рассовывает по карманам пряники, отец совершенно отчетливо понял, что так мучило его последние месяцы. Именно ему, Леопольду Моцарту, предстояло принять решение – будет ли его сын, потеряв от детского счастья голову, носиться с другими мальчишками по берегу Зальцаха, в выходные пропадать в горах и иногда, к умилению родных, «играть музыку» на домашнем клавесине. Или… Или он, Вольфганг, своим талантом, как ключом, откроет ту самую дверь, которая за ним уже захлопнется навсегда. И за этой дверью будут каторжный труд, обиды, интриги, жестокие поражения, все то, к чему не всегда готовы взрослые, не говоря уж о детях. Быть может, будет Слава. Но Детства уже не будет никогда. Детством и Талантом – этими двумя золотыми монетами он должен будет оплатить Славу.
Леопольд в глубине души понимал, что уже все предрешено, что его отцовские амбиции давно взяли верх (что больше всего терзало) и что поднятый сегодня затемно со слезами Вольфганг, хлюпающий сейчас «оттаявшим» носом и моргающий сонными глазами, уже сделал свои первые шаги не как его сын, а как музыкант. Мудрый Кирш легонько подтолкнул их к выходу. Никто из этой семьи уже не имел права на сомнения. Их ждал не архиепископ, их ждали Музыка и Будущее.
Вольфганга действительно сморило от тепла, пряники в кармане очень утешали. Он вот уже неделю каждое утро ходил репетировать с отцом. На репетиции вокруг него были незнакомые взрослые. Они приняли его очень ласково. И не потому, что он был сыном вице-капельмейстера, а потому, что маленький мальчик, сидящий на стуле с двумя толстыми книгами и играющий свои первые пьесы, уже вызывал восхищение и еще не вызывал зависть. Настолько невероятно виртуозно бегали его пальцы, такими опьяняющими были его мелодии, что казалось – это просто удивительно удачное сочетание нот, каким-то абсолютно случайным образом имеющее отношение к этому мальчику. И завидовать казалось не нужным – повторить или написать лучше ему не удастся.
Вольфганг слезал со стула перед клавесином, непременно роняя оба пухлых тома, прятался в угол зала и наблюдал, как отец репетирует с остальными музыкантами. Отец иногда сердился, стучал по пюпитру, воздевал руки к небу и некстати вспоминал философов. Мальчик начинал переживать, ему очень не хотелось, чтобы отец и эти взрослые обижались друг на друга, и очень хотелось помочь первой скрипке, которая вечно спешила, или отстававшему на полтакта альту.
Он любил Гармонию.
Такое чудесное состояние души, когда окружающая тебя жизнь, самые простые ее предметы – кучерявые кочаны капусты у зеленщика на прилавке, ослик на привязи у фонтана, гомон уличных мальчишек – складываются в звуки, а потом в мелодии! Даже улицы его родного города звучали по-разному. Рядом с домом звучал альт. Улица, где жил Кирш, – там были виолончели, и мелодии были такие надежные и уверенные. Резиденция архиепископа – клавесин с его куртуазностью щипкового инструмента.
И только одно место не звучало. Вот как раз выйдя из дома Кирша, они с сестрой и отцом подошли к нему – монастырская каменная стена внезапно обрывалась, ее сменяла редкая чугунная ограда, за которой в тени соборной колокольни находилось старое кладбище. Вольфганг отбросил руку сестры, ускорил шаг и вцепился в плащ отца. Он очень не любил этот отрезок пути, но миновать его было невозможно – от дома Кирша до резиденции архиепископа, куда они спешили, это был самый короткий путь. Оказавшись под защитой отца, Вольфганг скосил взгляд – ему очень хотелось рассмотреть это страшное место. Там были цветы и еловые ветки в каменных низких вазах, аккуратные маленькие стелы из красивого камня, а припорошенные утренним снегом красно-зеленые листья дикого винограда смотрелись по-рождественски нарядно. Да нет, нет здесь ничего ужасного! Мальчик осторожно выпутался из отцовского плаща, и в это время его взгляд упал на человека – человека в черной короткой накидке и в черной шляпе. Из-за полей не было видно глаз и вообще лица. Он был не один, рядом с ним две или три точно так же одетые фигуры что-то делали около ограды. Вот что здесь было ужасным – эти молчаливые черные силуэты, двигающиеся в непонятном танце при полном отсутствии музыки. Забыв обо всем на свете, Вольфганг с громким ревом бросился прочь. Запутавшись, он сдернул с отца плащ, почти сбил с ног Наннерль, уткнулся на бегу в чью-то коричневую рясу, помчался дальше, провожаемый охами утренних горожан и визгливым лаем мелких собак… Отец его догнал у подъема на Фестунберг. Мальчик рыдал, его маленький паричок сбился набок. И тогда, впервые за все время своей службы у архиепископа, Леопольд Моцарт отменил репетицию. Они все втроем поднялись к крепости Хоэнзальцбург, отец разломал большой хлеб, купленный внизу у торговки, и раздал детям.
Они сидели на горе, жевали хлеб и молчали. Даже болтушка Наннерль перестала подшучивать над братом. Вольфганг встал, подошел к краю площадки. Внизу лежал город. Солнце уже уничтожило все следы снега и даже высушило дороги. Осенняя трава стала вдруг ярко-зеленой, отчего еще сильней покраснели на стенах плющ и виноград. Зеленые купола монастырей и соборов выделялись на фоне желтой листвы платанов. Высокое голубое небо и темные горы окрест. Было очень красиво. Но главное – здесь наверху, на Хоэнзальцбурге, была абсолютно музыкальная тишина – только шуршал по камням Зальцах своей известково-бирюзовой водой, и где-то далеко гулко звенел альпийский коровий колокольчик.
И впервые все мелодии, бродившие до этого по отдельности по улицам Зальцбурга, слились в одну многоголосую музыку, где скрипки рассказывали о рано уходящем детстве, виолончели наставляли и ободряли, клавесин манил чем-то загадочно красивым. И в этом многоголосии Вольфганг услышал музыку органа – тихую и неясную, но абсолютно неизбежную, как и тот человек в черном у монастырской стены…»
Аля эту книжку взяла в школьной библиотеке еще в пятом классе. Но, прочитав, не вернула – принесла другую взамен якобы утерянной. Впоследствии читать она ее могла с любого места, в любое время суток, в любом настроении – ей нравилось в ней все – старинные города, куртуазные манеры, реальные исторические персонажи, но больше всего нравился главный герой – гениальный музыкант, его страсть к музыке и полная удивительных совпадений жизнь и смерть. Мать, обнаружив подмену книги, долго пеняла ей: «Во-первых, это нечестно, а во-вторых, что можно читать столько раз! Добро была бы русская классическая литература! Объясни, что тебе в ней так нравится?» Аля отмалчивалась – вряд ли мама, человек суровый и нечувствительный, поймет ее. И уж точно Аля не решится объяснить, что на месте Амадея она представляла себя. Ну и что из того, что в книге главный герой, а не героиня? И совершенно не важно, что он сочиняет музыку и играет на клавесине, а Аля, сколько себя помнила, пела. Эти несоответствия казались пустяками, не заслуживающими внимания. Главное, что свою жизнь двенадцатилетняя Аля не представляла без музыки. В точности как герой книги. Музыка не только скрашивала домашнюю строгость, она давала волю воображению, надеждам и помогала преодолеть инерцию серых будней. Музыка потихоньку становилась ее миром, куда никто чужой попасть пока не мог. «Мама все сама поймет!» – думала Аля и пока с матерью не спорила, не перечила ей, не старалась отстоять свою точку зрения. Уже в пятом классе она жалела мать. Жалела, поскольку знала, что жизнь ее не сложилась и отчасти в этом ее, Алина, вина.
Елена Семеновна замужем никогда не была и, казалось, не была никогда влюблена. Природа, наделив ее внешностью – пройдешь, не заметишь, одарила исключительной волей. Для Елены Семеновны не существовало слов «не могу» или «не получается». Ребенка она родила точно так же – если наступила беременность, значит, надо рожать. Коллеги, в основном дамы, перемыли все кости и потрепали изрядно нервы.
– Поздненько вы решились, но правильно сделали, – сказала акушерка Елене Семеновне. Та не стала объяснять, что ради этого ребенка она оставила любимую профессию, поменяла всю свою жизнь и навсегда в душе закрыла некоторые «двери».
Дочка родилась здоровой. Елена Семеновна сначала сама себе не верила, а потом вся радость материнства потонула в череде вынужденных и самой придуманных подвигов. Все самое лучшее, все по правилам – времени и сил на беззаботный родительский восторг не оставалось. Отcтуплений от принципов она тоже себе не позволяла – сообщить о родившейся дочке отцу даже не приходило в голову, хотя возможность однажды представилась. И может быть, именно этот шаг заставил бы ее смягчиться – в жизни должен же быть еще кто-то, пусть не самый хороший, но имеющий к тебе отношение. Елена Семеновна предпочла нести крест одиночества, о чем неустанно напоминала подрастающей дочери.
– Мне очень тяжело было. Никого рядом. Так уж, пожалуйста, будь добра, сделай все возможное, чтобы эти годы не были впустую потрачены.
Аля слушала и старалась во всем – никаких шумных и опасных игр с другими детьми. Она отлично училась – уроки делались прилежно, и из-за стола она вставала за час до сна, чтобы успеть помочь матери на кухне. Она не спорила, не плакала, не обижалась, не задавала лишних вопросов. Мать все это видела и была довольна, но будь на месте Али взрослый человек, он бы почувствовал, что это было довольство надсмотрщика, который волею безжалостной судьбы брошен на эти галеры. Елена Семеновна не смягчалась ни на минуту – сначала ей казалось, что иначе и не воспитаешь ребенка, потом она вдруг убедила себя, что к суровой жизни надо готовить детей именно так. А еще через несколько лет вдруг обнаружилось, что дочь вырастает красивой, и тут Елена Семеновна приготовилась отражать нападения извне, приучая Алю к мысли, что никакая она не красавица. «Главное, быть чистоплотной, даже если девушка некрасивая, но аккуратно одета и причесана – она уже произведет хорошее впечатление. Ну и конечно, учеба, знания!» – это Елена Семеновна повторяла похорошевшей Але чуть ли не каждый день. Дочь покорно надевала старомодные платья, которые шила приятельница матери.
Впервые непослушание Аля проявила в четвертом классе. Тогда на уроке пения молодая симпатичная преподавательница, услышав голос девочки, сказала:
– Тебе музыкой надо заниматься. Слух великолепный.
Аля очень обрадовалась, потому что уроки пения она любила больше всего. На них ей нравилось все – слушать истории о композиторах, рисовать забавные ноты на нотном стане и громкое пение хором.
– Мама, я хочу музыке учиться. – Аля сказала это матери, когда та ее забирала из школы.
– Мало ли что я хочу. – Елена Семеновна ответила, как всегда, сурово. – Я не разорвусь – между работой и твоей музыкой. Подожди до следующего года…
– Я не хочу ждать… Я хочу сейчас. – Аля надула губы. Мать посмотрела на нее, и… Аля стала ждать следующего года. В пятом классе она вместе со все той же учительницей пения прослушала отрывок из «Реквиема» Моцарта и услышала популярную историю о «черном человеке», который заказал композитору это произведение. Она сбегала в библиотеку, взяла одну-единственную имеющуюся там книгу о композиторе, прочла ее и опять обратилась матери:
– Мам, я буду ходить на музыку. В Дом творчества. Я уже договорилась. Это от дома недалеко. И всего раз в неделю.
Елена Семеновна была недовольна такой самостоятельностью, но по здравом размышлении согласилась. Музыка – навык профессионально полезный, может пригодиться потом. Трезво оценивая свои силы, Аля рисовала свое будущее где-то на уровне профессионально-технического образования и «чистой» работы недалеко от дома. Например, в детском саду. Воспитательницей или музыкальным руководителем.
В Доме творчества Аля сразу попала к педагогу Сергею Фомичу.
– Отлично, отлично… Просто удивительно! – не мог нарадоваться он новой ученице. Через полгода Аля ходила уже на занятия два раза в неделю, а еще через год ее прослушала преподаватель вокала Каринэ Давидовна:
– Удивительный голос. Меццо-сопрано с удивительной особенностью! Хороший диапазон. Отличные перспективы. Главное теперь, заниматься!
Аля стала ездить к Каринэ Давидовне на дом, учиться петь.
Елена Семеновна ко всем этим событиям отнеслась спокойно: «Сегодня голос есть, а завтра его нет. Поэтому ты чаще занимайся музыкой с Сергеем Фомичом. Ну а пением… Если хочешь – ходи на пение, но не чаще чем раз в две недели. Уроки у этой Каринэ Давидовны недешевые. Сама знаешь, я – одна, мне не под силу все эти развлечения!» Аля только вздохнула – ей самой больше нравилось пение, а Сергей Фомич – преподаватель, конечно, хороший, но так лебезит, так сюсюкает с ней, что даже неловко. Да и долго они проходят одно и то же произведение. Она уже все без нот играет, а он все заставляет ее повторять и повторять. Зато на уроках усаживает ее рядом, а сам начинает играть и Чайковского, и Шопена… Можно подумать, музыке учится он, а не она. К тому же к концу урока стала приходить мать. Застав музицирующего преподавателя, Елена Семеновна садилась тихо в сторонке, слушала, а потом долго с ним разговаривала о сложностях воспитания взрослеющих дочерей. Але почему-то было неудобно слушать их разговоры, и она уходила в нотную библиотеку.
