Текст книги "Кольцо предназначения"

Автор книги: Наталия Ломовская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 10

И если раньше поток жизни был похож на волны тихой речушки, стремящейся к бескрайнему синему морю, то теперь это был мутный водопад сточной канавы, безудержно несущий обломки, осколки разрушенного мира. Этот поток прибил Веронику к «точке» в дверях Сенного рынка, где она стояла в любой день, в любую погоду, смертельно уставала, получала смешные даже для провинции деньги, простужалась, болела и мучалась общим несовершенством мира. Кто ее заставлял? Почему она, имея за плечами пусть малопригодное в наше время, но все же высшее филологическое образование, стояла на рынке, почему не нашла другой работы? Вера думала об этом. Даже покупала газеты «Работа» и «Карьера». Читала объявления: «В редакцию телеканала требуется журналист». «Издательство примет на работу корректора». Назначались собеседования, предлагалось отправить резюме факсом и электронной почтой, написать конкурсное задание. И сразу возникали вопросы: а если не справлюсь? Не пройду конкурса? Откуда у меня факс? А электронная почта? И как писать резюме? Разумеется, все эти вопросы могли быть решены, если бы не страх, противный, липкий страх, заполняющий беспомощную, растерянную, одинокую Вероникину душу. Она слишком рано осталась одна в этом мире, потеряла мать, не общалась с сестрой и сама, сама отказалась от отца, а теперь боялась лишиться и жалкой участи рыночной торговки.

В августе прекратил свое существование журнал «Станислав», в сентябре Вера работала в магазине «Все для ванной», а с первых чисел октября каждое утро вставала на голос китаянки, живущей в дрянном будильнике, и ехала на рынок, к «своему» лотку. Сквозняк, толчея, холод, раздраженные лица людей... Но этот день должен был стать для нее особенным – ведь во сне она видела реку и тихо скользящую по неподвижной глади лодочку, а в лодке – себя. И звезды светили с неба, а одна сорвалась и упала к ней в лодку. Дно лодки на секунду осветилось бледно-голубым сиянием, так что стали видны черные, прогнившие, залитые водой доски. И тут же все накрыл тяжелый, молочно-белый туман, только на берегу вспыхивал далекий костерок.

Этот день должен был стать особенным – ведь звезда упала к ней в лодочку! И на месте Вере не стоялось, и обедать не хотелось, и вообще – скоро весна! Вот уже почти январь, короткий февраль пролетит незаметно, а там март, звенящая капель с крыш, обалдевшие от тепла голуби будут купаться в лужах, и Вера купит озерно-голубую кожаную курточку – к глазам. Нужно будет, кстати, скинуть килограммов пять, а старенькие весы последние два месяца удивленно кряхтят и машут стрелкой между цифрами 67 и 68, а это при Вероникином скромном росте выглядит настоящей катастрофой. Заодно и деньги на куртку сэкономятся... А вот про Новый год не надо думать, ей негде и не с кем его встречать. Не для кого наряжаться самой, незачем наряжать и елку... Скорее всего в новогоднюю ночь она откупорит бутылку вина (штопором пользоваться не умеет, так что просто расковыряет пробку ножом, а потом процедит вино через ситечко), красиво разложит на старинном блюде фрукты, посмотрит какой-нибудь концерт, а когда за окном захлопают фейерверки – ляжет спать. Не нужно ей этой чужой радости, ничего не нужно. Она будет ждать весны. Но сегодня должно, должно что-то хорошее случиться!

Устоять на месте было невозможно, и Вероника попросила соседку, характерную старушку Тамару Тимофеевну, десять минут последить за лотком, а сама направилась в рынок.

В центре рынка, в сердце рынка, был фонтан. Трогательный замысел романтика-архитектора, ухитрившегося в период торжествующего конструктивизма придумать и установить две бронзовые фигуры в стиле Возрождения. Пышнотелые селянки, задумчивая с кувшином и веселая – с корзиной. Из задумчивого кувшина точилась в небольшой бассейн тонкая струйка воды. Под ней летом мыли руки и фрукты, зимой вода становилась безработной и свободной. Бортики бассейна занимали старушки, торгующие всякой мелочью – пакетами, синтетическими самовязаными мочалками диких расцветок, пушистыми варежками и носками. Вера, когда становилось совсем невмоготу, подходила к фонтану, подставляла руки под серебристую струйку, наслаждалась острым, живым холодком, пронизывающим ладони, и неслышно шептала – просьбы, упреки, жалобы.

Но сегодня и вода текла поживее, и Вероника не тосковала.

– Я часто вспоминаю о нем. Не о Куприянове, нет. Я испорченная? Просто он сильно обидел меня, и эта обида перечеркнула все хорошее, что случалось между нами. Я думаю о том человеке, с которым так нечаянно свела меня судьба на «Иволге» – и так нелепо разлучила. На следующий день после встречи я несколько раз проходила мимо его домика, но там сначала висел огромный замок, а затем поселилось шумное семейство с двумя рыжими сеттерами...

Я видела. Я отражала его. Он уехал утром того дня. Рано, рано утром. И он приходил, чтобы посмотреть на твой дом. Но ты спала.

– Правда? Я не знала. А когда уезжала – странно и таинственно на меня посмотрела красивая хозяйка «Иволги», и я подумала – вдруг он что-то мне оставил? Но спросить не решилась...

Напрасно. Он действительно оставил той женщине записку для тебя. Но просил отдать ее только в том случае, если ты спросишь о нем. Ты не спросила...

– Я не спросила. А теперь не знаю, увижу ли его еще когда-нибудь.

Тебе бы этого хотелось?

– Очень!

Тогда просто оглянись.

И Вера оглянулась. Медленно, как во сне, медленно, как под водой, и так же не стало ни выдоха, ни вдоха, ни капли воздуха не осталось в тягучем пространстве вокруг нее, и все вокруг залилось медово-янтарным светом... В редкой толпе шел прямо на нее, в черном пальто, с нелепым красно-клетчатым шарфом на шее – Алексей.

Проклятая робость, стыд за свой внешний вид, за старые валенки, за жуткий сине-зеленый пуховик, за «модную» шапку-ушанку, съехавшую на затылок, помешали бы ей окликнуть его. Если бы он ее не узнал. Испуганного ребенка в каменноликой толпе, плохо одетого, потерянного, беспризорного – но как вьются пепельные кудряшки на висках, как ясно и распахнуто смотрят голубые глаза, как скорбно сжаты нежные, бледные губы – он помнил и нежность их, и мятный привкус, и теплоту, и трепет.

– Вера!

Как она потрясенно смотрит... Не узнала? Забыла? Или он напрасно окликнул ее, своим летяще-счастливым голосом прилюдно выдав связавшую их летнюю тайну?

– Алексей? А я вот... Тут...

Она помнит его, помнит его имя и стыдится, стыдится, суетливо поправляет шапку, прячет в карман засаленные перчатки с отрезанными пальцами, а из-под куртки торчит треугольный хвостик – конец обвязанного вокруг поясницы шерстяного платка. Неужели торгует тут, на рынке? Как она угодила сюда, такая маленькая, беззащитная?

Они заговорили хором. Прорвало.

– А я тебя искала, приходила...

– А я оставил телефон в... пансионате, все ждал твоего звонка... И думал все время...

– И вспоминала...

– А я...

– А ты...

И замолчали разом.

– Может, уйдем куда-нибудь? Здесь дует. И комната, так сказать, проходная...

– Я не могу уйти. Алексей, я торгую тут... Работаю. Лоток, то есть точка, то есть торговое место. Его не на кого оставить. И закрыться не могу, грузчик только в пять подойдет.

– Ты признаешься в этом, как в кровосмешении.

– Почему в кровосмешении?

– Неважно. Вера, это не преступление, а только препятствие. Мы встретимся сегодня вечером. Когда ты освободишься? Я за тобой заеду. В пять?

– Нет-нет, подожди, – шептала она и смеялась, вцепившись в его большую руку. – Мне нужно привести себя в порядок. Давай встретимся часов в восемь, ладно? Где-нибудь в городе, хорошо?

– Хорошо, тогда в «Европе». Ты знаешь гостиницу «Европа»? Я там живу.

– Так ты не из этого города?

– Нет. Это что-то меняет?

Вероника, разумеется, знала «Европу». Это была лучшая гостиница в самом центре города, недавно выстроенная, огромная, как Эверест. Или как Эльбрус, кто их разберет. Еще три года назад Вера, прогуливаясь с сестрой и мамой по главной пешеходной улице города, провинциальному Арбату, видела, как возле входа остановился бесконечно длинный автомобиль, и из него, переваливаясь, выбрался последний генеральный секретарь и первый президент канувшего в Лету государства. Вера Ивановна, которая всегда была неравнодушна к его бархатному мужскому шарму, решила взять автограф, но ее аккуратно оттеснил в сторону человек в плохо сидящем костюме.. Впрочем, экс-президент заметил ее, «и в гроб сходя благословил», как потом цинично заметила Вика. Пожал руку, дал автограф на записной книжке, ласково улыбнулся и прошел в гостиницу. И вот теперь в «Европу» отправится Вероника. Гостиницы в родном городе всегда окутаны каким-то флером загадочности.

– Вера! Так ты придешь? Номер семьдесят второй, но скорей всего я буду ждать тебя внизу, в холле. Придешь?

– Да. Да, конечно.

И он обнял ее за плечи, очень осторожно, словно боясь спугнуть, и прикоснулся губами к ее запрокинутому, ждущему лицу, к бархатным щекам, к опущенным векам, к трогательно-холодному носику, и напоследок – изысканное лакомство, горьковато-сладкое дыхание, мятный холодок зубов – к губам. Рынок вокруг исчез в жемчужной дымке, из нее только-только стали выстраиваться заколдованные замки Фата-Морганы, волшебный лес, единорог на изумрудной поляне... Когда Алексей отстранился, Вера судорожно вздохнула – не уходи, не оставляй меня, здесь сквозняк, и холодно, и толкают, и слитное жужжание рынка раздражает к иным звукам приноровившийся слух.

– Я жду. До встречи.

– До встречи...

И он ушел, быстро, не оглядываясь. А Вера еще чуть-чуть постояла возле щедротелых селянок, принесших ей обещанное счастье, и пошла к себе.

– Вероник, у тебе чего, запор, че ли? Ты где была-то? Я на два лотка разрываюсь, как жучка, а она улыбается еще! Чего я тут тебе, прислуживаться взялась? Вероника! Да что с тобой такое? Заболела?

Тамара Тимофеевна смотрела на соседку удивленно и рассерженно – никогда не видела у нее такого растерянно-счастливого лица.

* * *

Невозможно, невозможно что-то сделать с собой за два часа! Вероника приняла душ, уложила волосы, достала самые лучшие джинсы, вязаный топ, купленный еще в лучшие времена в дорогом магазине, очаровательный комплект белья... Но ничего уже не поделаешь с обветренной кожей, утратившей юное свечение, от серых мыслей и серых дней сделавшейся тусклой, с маникюром и педикюром разновидности «домашний». Линия бровей потеряла четкость, а от крыльев носа к углам рта пролегли тонкие, четкие морщинки – и это только за два последних месяца. Холодных, безнадежных месяца.

От горестных мыслей отвлек телефонный звонок. Кто бы это мог быть? Последнее время телефон в ее большой, запущенной квартире звонил так редко...

Это была сестра. Вера представляла ее себе сейчас очень хорошо. Сидит в своей бежево-розовой, по-немецки безвкусной спальне на мягком диванчике. Холеное, фарфоровое лицо, изящное домашнее платье, голая собачонка дрожит в ногах, маленький столик сервирован для вечернего чаепития. Вика одной рукой держит телефонную трубку, другой – тонкую чашечку и косится на соблазнительное рассыпчатое печенье. Но нельзя, нельзя, она и так набрала много лишнего веса.

– Никуша, это ты? Ты что молчишь?

– Да, Викуль. Кому ж еще быть?

– Ну, рассказывай, как у тебя дела.

– Спасибо, нормально.

Она знала – это формальный вопрос. Сейчас Виктория капризно протянет что-то вроде: «Ну-у, как же это так, ты просто мне ничего не хочешь рассказывать», и сразу же забудет об этом, начнет взахлеб делиться собственными новостями и достижениями. Заново отделали столовую в модной лавандовой гамме; Карл подарил ей автомобильчик, «такой маленький, хорошенький», жизнь все дорожает, неделю назад ездили в Турин, потратили кучу денег; песик Рокки кушает только супы-пюре, и он такой умный, гораздо умнее таксы, которая у них жила когда-то. Кстати, как он? Помер? Давно уже? Говорила? Ну, может быть, я не помню...

И тут Вера вспылит и, как ни сдерживайся, обязательно скажет Виктории какое-нибудь горькое и обидное слово и даст повод упрекнуть себя в эгоизме, в зависти, в самых черных и грязных чувствах, которых мама не поняла бы и не одобрила никогда! Ну, забыла Вика про смерть таксы, что ж тут такого? У нее такая бурная, насыщенная жизнь, Вероника могла бы это понимать!

Таков был прошлый разговор и позапрошлый тоже, и позапозапрошлый, наверное, мало чем отличался.

– Веру-унь, ну куда ты все пропадаешь? У меня потрясающая новость!

– Новый автомобиль?

– А вот не угадала! У нас будет ребенок!

– Что?

– Да не «что», а «кто»! Ре-бе-нок! Я беременна! Четвертый месяц уже! Ура? Вероник, у тебя будет племянник! Или племянница, пока неизвестно!

– Я страшно рада, Вика. Как ты себя чувствуешь?

– Отлично! Никогда в жизни не чувствовала себя так хорошо. Прямо хоть всю жизнь проходи беременной!

– У тебя есть для этого все показания, – согласилась Вера.

– Да? Ты понимаешь, это же совсем новая жизнь! Знаешь, здесь очень большое значение придается воспитанию детей, участию в школьной жизни, знакомству с семьями друзей твоего ребенка... У многих друзей Карла есть дети, и нас никогда не приглашали на их дни рождения, а теперь будут...

Вероника только вздохнула прерывисто. На этот раз она не станет обижать сестру своими резкими высказываниями, и в самом деле порожденными завистью. Вике вредны волнения. У нее родится маленький, и сестра будет ему хорошей матерью. Несмотря на то что сейчас она в состоянии думать только о том повышении в статусе, которое ей принесет рождение ребенка.

Вика говорила что-то о тамошних врачах, восторженно повествовала про возможности медицины, но Вера слушала ее рассеянно и наконец сказала:

– Викуля, я действительно за тебя рада...

– Ты куда-то торопишься? – насторожилась сестра. Близорукая, недалекая Виктория обладала идеальным чутьем на все, что касалось амурных дел. – Ты сейчас занята? У тебя кто-то есть? Не тот ли ублюдок?

Сестрица, конечно, имела в виду Куприянова. Вероника в свое время поплакала Виктории в жилетку и сейчас расхлебывала последствия этого необдуманного поступка. При каждом разговоре сестра упоминала неудачный Вероникин роман с издевательским превосходством в голосе.

– Нет. Другой человек. Мы познакомились летом, в пансионате «Иволга». Помнишь, я там отмечала свой день рождения...

– Помню. Могу себе представить... Вот что – домой его не приводи, пока хорошенько не узнаешь. И вообще не приводи, потому что, как только ты его получше узнаешь, выяснится, что он или аферист, или... Или сволочь. Веруш, будь поосторожнее! Ты всех вокруг себя разогнала, живешь одна, на эту квартиру найдется много желающих.

– Вик, погоди. Кого это я «разогнала»? Тебя? Или маму? Или Гекельберри?

– Конечно, я отца имею в виду. Слушай, он мне звонил, они со Светланой собираются к нам в гости, может, и ты подтянешься? Тут бы и совершилось семейное примирение, он очень расстраивается из-за тебя, из-за того, что ты не хочешь с ним общаться. Вероника, это глупо. Он мог бы помогать тебе финансово, пока ты ищешь работу, и потом...

Вера повесила трубку. Она потратила на этот бессмысленный разговор драгоценные полчаса – могла бы накраситься не спеша! Виктория часто звала ее в гости, но ни разу не обмолвилась, что готова оплатить сестре проезд. С трудом представляет, сколько зарабатывает Вероника? Или ждала, чтобы Вера об этом попросила? Не дождется. Отец, конечно, может себе позволить проехаться по Европам и прокатить новенькую супругу. Но перед ним Вера тоже не собирается унижаться. У нее впереди своя собственная «Европа»!

Ей не пришло в голову, что Виктория может оказаться права по крайней мере в том, что касается ее нового знакомого. Она ничего не знает о нем, кроме имени. Ей не пришло в голову, что Алексей может оказаться маньяком, наркоманом, брачным авантюристом или ВИЧ-инфицированным – вернее, это было для нее неважно. Она бы осталась рядом с ним в любом случае. Если бы он захотел и позволил. Он так явственно предназначен ей, Вере, что оставалось только удивляться – почему этого не замечают прохожие, почему не направляют его к ней милиционеры и горсправка? Или не работает сейчас уже горсправка, а милиция занята поимкой маньяков, наркоманов и брачных аферистов, не до влюбленных ей?

Зимой темнеет рано. Она уже до дома добралась в сумерках, а когда вышла при параде – стояла уже самая настоящая, зимняя, морозная, ясная ночь. Вероника потуже запахнулась в шубенку. Шуба была мамина еще, хорошая, дорогая, но вот беда – некогда такая модная, расклешенная, с широкими рукавами, она значительно потеряла в актуальности фасона и разочаровала хозяйку своими утепляющими свойствами.

– Под хвост задувает. И в рукава, – жаловалась она на шубу. Самой себе, кому ж еще?

Была еще дубленка, но такая малоэстетичная... Сейчас ветра нет, на долгую пешую прогулку Вера не собирается... Так что лучше шуба.

Выстуженный, надрывно кашляющий автобус привез ее к гостинице. Оставался один квартал – по пешеходной улице, щедро освещенной, многолюдной даже сейчас, в морозный вечер. Тут самые пафосные кофейни, самые дорогие магазины, модная пиццерия и кинотеатр. А в этот салон красоты Вероника и Виктория ходили два раза в месяц, чистили перышки. Было время.

До входа в гостиницу оставалось шагов десять, не более. Кто-то схватил ее за рукав.

– Вероника!

Она вздрогнула и попыталась высвободиться. Мертвой хваткой вцепившись в несчастную шубу, рядом с Никой стоял вероломный Даниил-Архангел.

– Привет, – сказал Вера и снова попыталась деликатно высвободиться. – Тебе чего надо-то, Куприянов? Может, отпустишь меня? А то закричу!

– Вер, не надо кричать. Ну что ты, в самом деле! Я так рад, что тебя увидел, знаешь... Давно хотел поговорить с тобой.

– И все случая не было? Странно. Адрес у меня не изменился, телефон тоже. Ты, наверное, мамину серебряную чайницу хотел вернуть? И денежки, двести долларов, которые нечаянно занял и забыл меня предупредить? Манхаг!

– Я верну... Верну, – зашептал Архангел.

Вера сделала пару шагов вперед, он – за ней, не выпуская рукава. Оба вошли под яркий свет фонаря, и тут Вероника увидела, что ее былой возлюбленный изменился. Он был дорого и хорошо одет – модная мужская шуба, в провинции таких почти не носят, новый кофр в руках и фотоаппарат, наверное, новый! Но щеки у Архангела заметно ввалились, в глазах появилось несвойственное ему раньше затравленное выражение. И еще от него пахло крепким алкоголем – а ведь он почти не пил, не находил в этом удовольствия!

– Слушай, Куприянов, не возвращай мне ничего. Просто отпусти меня и иди своей дорогой, ладно? Ну что тебе от меня надо?

– Поговорить, – с пьяным упрямством ответил тот. – Просто поговорить. Чтобы ты простила меня. Мне так хреново, Вероника!

– Иди домой, ложись спать, – искренне посоветовала Вера. – Да выпусти рукав! Прощение тебе мое понадобилось! Считай, что я тебя простила, хорошо? Только отстань!

– Она ведьма, – прошептал Куприянов, наконец отпустив несчастную нутрию. – Это не баба, это концлагерь на выезде! Пиявица ненасытная! Вер, если ты мне зла желала, то все сбылось, и еще как сбылось! Она меня сожрет, вот увидишь...

«Заслужил», – хотела сказать Вероника, но ей стало жаль былого возлюбленного. Что это на него нашло? Он правда сам не свой, и дело не только в алкоголе.

– Позвони мне завтра, хорошо?

– Я позвоню.

Куприянов выпустил ее рукав и мгновенно скрылся в толпе, словно был унесен могучим потоком.

Глава 11

В теплом, тихом номере с задернутыми шторами ждал ее и мучился точно так же, как Куприянов, если не более, другой мужчина. Сам, своими руками сервировал круглый столик – пусть будет шампанское, ликер, фрукты, пусть гибельно пахнут чахлые рыночные розы. Разумеется, ужинать они пойдут в ресторан, но, может быть, потом она согласится подняться к нему в номер?

«Пошло, подло» – шептал ему на ухо кто-то, такой принципиальный, сил нет! «Пошло заманивать в гостиничный номер девчушку, даже если у нее необычайные голубые глаза и пепельные кудри, тонкие запястья и тяжелая грудь! Пошло заводить случайную командировочную интригу. Вспомни, что в этом же городе, здесь же, живет твоя будущая жена. Невеста-красавица, суженая. Только вчера она обнимала тебя в этой комнате – а обнимает она словно душат ласковые змеи. И может в любой момент прийти... Нет, не придет. Уверена, что я уехал сегодня утром. Провожать – по моей же просьбе – не пошла. А я, отвратительно лживая тварь, задержался в этом городишке аж на сутки, следуя слепой надежде встретить ее, Веру».

Вера открыла глаза в темной комнате и поняла, что не знает, где она находится. Бледно-серый квадрат окна – не на привычном месте, и не светит с прикроватной тумбочки крошечный ночничок в виде пингвина, и не слышно знакомого перестука колес – старый дом стоял недалеко от железной дороги, по которой ночи напролет шли грузовые поезда. Зато слышится не то рычание негромкое, не то хрип. Звуки, запахи – все незнакомо...

Минуточку, минуточку! Вчера вечером она встретилась с Алексеем. Они сидели в ресторане, ужинали, разговаривали... Потом поднялись к нему. Вероника выпила бокал красного вина, уютно свернулась в кресле и... Неужели заснула? Вот это свидание, вот это романтика!

Так, лежит она не скрючившись в кресле, а совсем наоборот, раскинувшись на широкой кровати. Ее накрывает теплое и легкое одеяло, топик все еще на ней, а вот джинсы куда-то испарились. Колготки остались. Значит, она так намерзлась, устала и переволновалась за прошлый день, так расслабляюще подействовал на нее вкусный ужин и бокал вина, что уснула в самый неподходящий момент. Алексей, вместо того чтобы разбудить ее, уложил в постель, накрыл одеялом и, позвольте, снял с нее джинсы.

Вероника тихонько захихикала. Глаза привыкли к темноте, стали выплывать очертания предметов. Она лежит в спальне, одна на огромной кровати, а из-за неплотно прикрытой двери несется деликатное похрапывание. Судя по всему, радушный хозяин лег спать на диванчике, уступив свою кровать гостье! Судя по свету за окном, еще очень рано, и ей никуда не надо идти, у нее выходной! Пожалуй, это и есть самое настоящее счастье. И не надо о нем говорить, не надо задавать ни себе, никому никаких каверзных вопросов, надо радоваться тому, что есть именно сейчас!

И Вероника принялась радоваться. Самым легким способом – она уснула. А проснулась, когда спальню заливало яркое зимнее солнце, ноздри щекотал приятнейший запах свежесваренного кофе, а рядом стоял Алексей и тянул ее за ногу.

– Вот это засоня! Ну же, вставай, кофе остынет!

– Вставать пора, вставать пора, семь утра, вставать пора, – пробормотала Вероника, дергая плененной конечностью.

– Какие семь утра? Уже половина двенадцатого! Завтрак подан, мадемуазель!

Он с трудом дождался половины двенадцатого – сам поставил себе этот дурацкий срок, и держался за него, и придумывал новые и новые дела. Проснулся в восемь, успел принять душ, побриться, поработать, заказать завтрак в номер и изнемочь окончательно. Будить ее было ужасно трудно, такую сонную, такую мягкую, с детским обиженным лицом! Но и просто видеть, как она лежит совсем рядом, сил не было!

Алексей приподнял Веру с постели за подмышки и прижал к себе, уткнувшись губами в спутанные кудри.

– Доброе утро.

– Доброе утро, маленькая.

– Я не маленькая.

– Нет, ты маленькая. Очень маленькая. Посмотри, я целую тебя в макушку.

– Я тоже могу поцеловать тебя в макушку.

– Лучше в губы.

– Договорились.

– Нет. Я потом тебя поцелую. У меня зубы нечищеные.

– Глупышка.

– Согласна. Пусти, ага?

– Ага!

– Пустишь?

– Нет. Вера, послушай меня. Мне нужно улетать.

– Как? Прямо сейчас?

– Да. У меня регистрация через три часа. Хочешь поехать проводить меня?

Если бы он сказал: «Ты поедешь со мной», если бы тон его был не вопросительным, а повелительным, Вероника бы ответила «да». Но этот вопрос...

– Что-то случилось?

– Жизнь случилась, Вера. Обычная жизнь. И ее нужно жить, вот и все.

«Возьми меня с собой. Мы проживем ее вместе. Я по-прежнему ничего не знаю о тебе, как и ты ничего не знаешь обо мне. Но все эти обстоятельства гаснут в простом свете истины. А истина в том, что мы нужны друг другу. Нужны – и ничего больше».

Так могла бы сказать Вера, но она не сказала, только вздохнула прерывисто. Он услышал ее вздох.

– Мне хотелось бы прогуляться с тобой. Хочу купить тебе подарок к Новому году.

– Мне не нужно. Я не приму.

– Примешь. Топай в ванную. Завтракать и гулять!

В ванной Вероника немножко поплакала. Такой сумбур в голове, такой неустрой в душе. Что же это делается-то, мама? Открыла кран, прислушалась к голосу водяной струи...

– Что ты скажешь мне?

Решайся.

– Но я даже не знаю, куда он зовет меня.

У тебя было время узнать.

– Не надо упреков. Да, я боюсь. Я боюсь всю жизнь. Вырос зайчик в лесу и всего боялся.

Тебя оставляли. Тебя оставили многие. И в некоторых разлуках ты виновата сама. Ты боишься обладать сейчас, чтобы не потерять потом. Смешная.

– Значит...

Значит, это не последняя ваша встреча. Тебе придется пройти через страшные испытания, прежде чем обрести его любовь и свою любовь к нему. А сейчас отпусти его. И прими его подарок... Для него это так важно!

А он, тот, о ком думали вода и Вероника, сидел на кровати над незастегнутой дорожной сумкой и держался за виски – очень женским, не подходящим к его образу жестом.

«Позвать ее с собой, увезти, забрать? Невозможно. Это страсть, ослепление страстью, это пройдет. Но почему тогда минувшей ночью я не смог соблазнить ее, овладеть ею, полусонной, теплой, мягонькой, как воробушек? Целовал в кудрявую макушку, дышал запахом волос, прижимал тихонько к себе – и все казалось, что она моя неотъемлемая часть, что лишиться ее так же страшно и дико, как лишиться руки или ноги. Вера, Вера... Странное сходство имен – Вера и Вероника. Вероника, законная невеста, красивая, сдержанная и страстная, породистая, нравится мне гораздо больше, с ней я могу представить себе свою дальнейшую жизнь – бок о бок в супружеской упряжке. Такие же красивые, сдержанные дети. Пикник с соседями или деловыми партнерами на лужайке. Вероника улыбается гостям – а улыбка ее, как снайперская пуля, всегда попадает в десятку. Она умеет хорошо одеваться, умеет себя держать. Она будет идеальной женой. Но Вера... Мягкая такая, с удивленно-беззащитным взглядом, с улыбкой скользящей, неуловимой – иногда только ямочкой обозначается на щеке. И откуда такая нежность?»

Вера вышла из ванной – свежая, розовая, только веки чуть припухли.

– Ты что? Плакала?

– Нет.

Очень твердое это было «нет». Вера, очевидно, справилась с собой и решила счастливой провести эти последние часы с Алексеем.

– У нас магазины не очень хорошие, и их мало, – оправдывалась она, выходя из гостиницы. – Провинция, сам понимаешь... У вас, наверное...

Не то чтобы ей не хотелось ходить по модным магазинам... Припомнился летний поход с Сашей и бело-голубая кофточка, упорно отказывавшаяся сходиться на животе. А если какая-нибудь продавщица опять процедит сквозь зубы: «Сорок четвертый самый большой»? Она ж сквозь землю провалится, прямо к антиподам!

– Мало? Да тут на каждом шагу магазины! Погляди, какая роскошная витрина! Давай зайдем.

«Тут все ужасно дорого», – вертелось у Вероники на языке. Это был один из новых бутиков – почему, кстати, привилось на русской почве это название? Во Франции бутик – магазин-мастерская, где можно приобрести коллекционную модель, там же подогнать под себя...

– Посмотри, какое платье. Оно создано для тебя, – прошептал Алексей. – Попробуй примерить.

– Вечернее платье цвета сапфира, – защебетала невесть откуда вынырнувшая холеная продавщица. – Идеально подойдет барышне! Платье для женственной девушки, не очень длинное, роста не убавит, красивое декольте...

И, продолжая картаво щебетать, увела Веру за бархатную кулису примерочной, вторая продавщица рысцой пронеслась мимо Алексея, держа в вытянутых руках позолоченные босоножки на тонком каблучке.

Оно было волшебным, это платье. Глубокий синий отсвет заставил ярче сиять глаза, тонкий шелк нежно льнул к коже, и плюс тонкие каблуки... Вера чувствовала себя совсем легкой и воздушной.

– Мы его берем, – заверил Алексей, когда к нему вернулся дар речи. – Да, и босоножки.

– Но зачем мне такое платье? – попыталась возразить Вера. – Куда я в нем пойду?

– Куда угодно. На могилу Тургенева, например. Шучу. Ты будешь встречать в нем Новый год... и думать обо мне. А я позвоню тебе в новогоднюю ночь.

– Лучше я.

– Обещай, что позвонишь!

– Обещаю. Только номер мне дай, хорошо?

Вероника рассмеялась, и они тут же обменялись номерами. Сначала Вера набрала продиктованный номер на своем мобильном – телефон Алексея откликнулся сдержанным сигналом. Потом он позвонил ей – просто так, и простенький телефончик Вероники прозвучал незамысловатой мелодией канкана.

Новый год Вере предстояло встречать в одиночестве. Зато в вечернем платье.

Вероника проводила Алексея до аэропорта.

– Мне оттуда недалеко до дома, – объяснила она.

– Надо было напроситься к тебе в гости.

– В другой раз.

– А он будет, этот другой раз?

– Не знаю. Все зависит от тебя.

Словно легкая судорога боли пробежала по его лицу, и Вера решилась.

– Послушай... – Подсознательно она избегала называть его по имени, ей не хотелось привыкать к этим чужим пока звукам, чтобы не повторять их потом длинными одинокими вечерами. – Я чувствую – что-то не то происходит, мы то приближаемся, то удаляемся друг от друга, и я не знаю, как к тебе относиться, чего ждать! Или ничего не ждать?

– Вера, я отдаю должное твоей интуиции. Я не женат, нет. Но я действительно связан некоторыми обязательствами. Скорее метафизическими, чем житейскими. Это сложно объяснить. И сейчас я знаю одно – ты мне дороже всех живущих, дороже всего вообще.

– Если так... Я готова ждать. Решай свои проблемы, разбирайся с обязательствами. Счастливого пути. И не сердись на меня.

У дверей своей квартиры, доставая ключи из сумочки, Вера нащупала тугой рулончик бумаги. Вытянула на свет – деньги. Скрученные стодолларовые бумажки. И записка.

«Не обижайся. Я должен был тебе помочь».

И номер телефона.

Эта назойливая милостыня была оскорбительна, но все же помимо воли она сразу принялась соображать, как лучше распорядиться деньгами. Оставить рынок, поддерживаясь этими средствами, искать хорошую работу... Несомненно, Алексей на это и рассчитывал, когда незаметно, с ловкостью карманника, подсунул ей туго свернутые доллары. Карманник наоборот, он не украл деньги, а дал их, но лишил Веру чего-то большего. Чувства бескорыстной нежности, быть может? Он хотел помочь ей в бедственном положении, а вышло так, что обидел бестактностью. Неужели совсем не знает женщин или знает их слишком хорошо?