Текст книги "Убийственная осень"

Автор книги: Наталия Клевалина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Еще отец Панкратий с женщиной в платке пошли помолиться на поклонный крест на островке, когда плыли мимо него. Их минут пятнадцать не было. Но их, по-моему, стоит исключить.

– Почему это? Сама же сказала – подозревать, так всех. Кстати, отец-то он отец, а вполне мог ее спихнуть. Он ведь у них тут воинствующий гонитель лесбиянок. Он наверняка ее знал, она ведь настоящая икона всея Руси для всяких там извращенцев. Чего еще и ожидать от фанатика. А эта паломница ему из солидарности помогла.

– Не знаю, что-то сомнительно, – отозвалась Васса.

– Ага! А ведь мой папаша-то тоже выходил. От такой твари, как он, всего ожидать можно.

– Кончай наезжать на своего папу.

– Хочу и наезжаю. Хочу – прирежу его. У меня что, по-твоему, права такого нет? Ты, Васса, очень добренькая. Если б он разорился, если б его хватил инфаркт и его бы парализовало или мошенники у него отняли квартиру, а его запихали в дом престарелых, я бы и тогда к нему не пришла. Хотя нет, пришла бы. Чтоб посмеяться.

– Ну и злющая же ты!

– Я не злющая, я справедливая.

– А по-моему, ты притворяешься. Послушай, Овчарка, это наш столб?

– Нет, наш был немного покосившийся. Наш дальше.

Они дошли до следующего верстового столба. Однако за ним не было никакого оврага.

– Черт знает что, – сказала Овчарка, – значит, тот был наш. В такой тьме не разберешь.

Они пошли обратно. Овчарка первой полезла в кусты и ощупью отыскала велики.

– Тут они. Вот твой, Васса, бери.

Овчарка оглянулась. Вассы не было. Овчарка думала, что Васса идет за ней, но подруга как испарилась.

– Васса! – позвала Овчарка, но никто ей не ответил. – Не смешно, Васса! – рассердилась Овчарка. – Я не собираюсь до утра торчать в лесу, комаров кормить!

И опять только Овчаркин голос прозвучал в тишине. Овчарке стало не по себе. Она сделала несколько шагов по дну овражка и снова позвала Вассу. Овчарке казалось, что кто-то, кого она не видит, смотрит на нее неотрывно и решает про себя, убить ее, Овчарку, или оставить жить дальше. Кто-то чужой и очень сильный разглядывал ее. Он не издавал ни звука, только звенели тысячи комариных голосов в кромешней тьме. Но Овчарка знала, что он здесь. Может быть, он уже убил Вассу! Овчарка перестала звать подругу и старалась как можно тише ступать по оврагу. Даже когда она наступила в ручей и студеная вода хлынула в ботинок, она и звука не издала. Она открыла свой складной ножик. Оружие никакое, но, если ткнуть в лицо, можно выиграть время. Тут прямо позади Овчарки что-то зашуршало, и Овчарка прыгнула вперед и сильно ударилась лбом о лоб Вассы.

– Бери велик, быстро, – зашипела Овчарка, – тут кто-то есть!

Они вывезли велосипеды на дорогу и дали такого деру, что несколько километров не разговаривали, а только отдувались. Овчарка оглядывалась назад. Велосипеды, которые они везли, дребезжали по каменистой дороге. Только когда показались огни поселка, Овчарка заговорила:

– Ты где была? Я тебя звала, ты что, не слышала?

– Я ничего не слышала. Ты в овраг полезла, а я решила пописать на обочине прямо. Ждала-ждала, а ты не идешь. Я за тобой и пошла. И тут ты как прыгнешь. На лбу теперь шишка будет.

Овчарка помолчала, а потом сказала:

– Там кто-то был.

– Кто?

– Откуда я знаю. По-твоему, мне надо было там остаться и его спросить?

– Может, это какой зверь был?

– Здесь диких зверей нет, ты же знаешь. Там был человек, это в сто раз хуже зверей.

– Ну, может, собака.

– Нет, не собака. Он на меня смотрел. И так смотрел, что… как бы тебе объяснить… Как будто мне уже и деваться некуда. Как будто я, даже если наизнанку вывернусь, уже никак не спасусь. Могу выпендриваться, но все равно все будет так, как он хочет. А он просто решает, как со мной поступить, как лучше убить… Правда, это было жутко. Ты знаешь, у меня вообще-то нервы крепче некуда, и это у меня не воображение разгулялось. Я и «Лорелею» видела, и мертвую Шуру, и мне это ничего…

Наутро они встали пораньше, чтобы вернуть велики в прокат. Мужик, любитель крачек, содрал с них тысячу за то, что не вернули велики вчера, и завозникал насчет соскочившей цепи. Овчарка живо поставила его на место:

– Эта цепь соскочила сразу после трех километров пути. Мы перлись пешком черт-те сколько времени. Наши ноги не казенные. Так что приткнись и будь доволен, что я ничего не требую за моральный ущерб.

После они зашли в турбюро, чтобы заказать сегодня поездку на Маяковую гору. Внутри ровно гудели кондиционеры. За офисным столиком в кожаном с высокой спинкой кресле восседала женщина в бордовом полосатом брючном костюме и белоснежной блузке. Овчарке даже показалось, что, переступив порог турбюро, она вдруг на минуту вернулась в Москву. Иллюзия была бы полной, если бы в окно не был виден заглохший прудик, где плавали гуси, да не мычала корова у крыльца, выпрашивая у всех входящих какое-нибудь лакомство. Начальник местной администрации явно не бедствовал. В бюро оказалась та самая девчонка с катера с золотым лабрисом на шее. Она тоже хотела ехать на гору. Она расплатилась и вышла, расписавшись в ведомости. Следом за ней расплатились и подруги. Их предупредили, что сегодня в два часа надо прийти на площадь, оттуда поедет автобус. Овчарке сказали прописью проставить в ведомости сумму. Овчарка стала, закусив губу, тщательно выводить в самой нижней чистой графе «семьсот пятьдесят рублей». Тут она случайно поглядела на графу, которая была выше, где расписалась девушка с лабрисом, и пихнула незаметно Вассу.

– Гляди, гляди! – зашептала она. – Точь-в-точь как в письме. Почерк тот же, тютелька в тютельку!

Васса поглядела и шепнула в ответ:

– Он! Точно!

Овчарка все-таки уточнила у турбюровской женщины:

– Вот тут, это писала девушка, которая только ушла, да?

Женщина кивнула.

– Просто мне понравилась ее роспись, – объяснила Овчарка. – Мне с росписями никак не везет. Мне когда было шестнадцать лет, я получила паспорт в ментовке и так там расписалась, что потом ну никак не могла повторить. Все время расписываюсь по-разному, хоть бы два раза похоже вышло. А вот у девушки красивая и простая закорючка, пожалуй, это я смогу повторить.

– А вы пишите просто свою фамилию, да и все, – посоветовала турфирмовская баба.

– Пожалуй, идея! – согласилась Овчарка, и они с Вассой вышли.

– Между прочим, про подпись это правда, – говорила Овчарка по дороге к дому, – моя мама открыла магазинчик после перестройки, так там потребовалось кучу документов оформить. Ну и кое-что надо было подделать, ничего такого плохого, никто от этого не пострадал, так, формальность. А я всегда ведь по-разному расписываюсь. Ну и мама попросила меня расписываться за этих воображаемых людей. Как сейчас помню. Выберу любые две заглавные буквы и сочиняю. Все, я должна быть на этой горе. Раз это письмо из сумки она написала, я знаю, как ее прижать. Это даже хорошо, что тела нет, никто не знает, что Шура мертва, кроме нас и убийцы. Это нам на руку. Знаешь, ведь звездам часто угрожают в письмах всякие там маньяки. Ну, я и притворюсь, что я частный детектив и что меня наняла сама Шура. Покажу это письмецо, она и поплывет. Ого, смотри, лошадки!

Они проходили по улице Полярной.

В низине паслись три лошади, среди них та, белая. Она ходила свободно. Две другие, рыжие, черногривые и чернохвостые, были привязаны к колышкам. Овчарка сказала:

– Пошли купим вон в той палатке что-нибудь вкусное и покормим их.

– Там при них человек сидит, разве не видишь?

– Ну так что же. Я их ведь не травить собираюсь.

Овчарка купила в палатке две булочки с корицей, и они пошли за огороды. В низине было мокро, даже камыш рос. Приходилось прыгать с кочки на кочку. Человек, карауливший лошадей, сидел спиной к ним на складной брезентовой табуретке, так что видеть, как подруги подошли, он не мог. Он смотрел на море и курил беломорину.

– А можно нам их покормить? – спросила Овчарка.

Ответа не последовало.

– Наверное, он глухой или медитирует, – предположила Васса, – или играет в раз-два-три, замри. В любом случае сторож хоть куда.

– Извините, а можно нам коней покормить? – громко заорала Овчарка.

Мужик будто «отмер» по команде. Не поворачиваясь, сдвинул кепку на затылок, процедил:

– Чего орешь как повешенная, слух у меня не отсутствует. Потчуй сколько хошь.

Овчарка скормила белой целую булку и хотела пройти к привязанным, но кобыла-нахалка отталкивала ее мордой и как шлагбаум вставала перед Овчаркой всякий раз, как она пыталась подойти к рыжим лошадкам. Овчарка шлепнула ее по губам, но кобыла не унялась. Овчарка тогда бросила по кусочку тем коням издалека, но их тут же слямзила белая.

– Ты не лошадь, а свинья и эгоистка, – рассердилась Овчарка.

Кобыла только шевелила ушами и не сводила глаз с оставшейся половины булки, мол, ругай, ругай, но вкусность давай сюда. Она наступила Вассе на ногу, а Овчарке зубами развязала шнурок на правом ботинке. Когда последний кусочек булки исчез у кобылы в пасти, Васса вызвалась сбегать к палатке и купить еще что-нибудь, например ванильных сухарей. Мужик заметил, что кормить ломовых коней ванильными сухарями – это курам на смех. Васса ушла. Мужик снова застыл, на море глядя.

Кобыла обнюхала Овчарку, поняла, что булок больше у нее нет, и сразу потеряла к ней интерес. Овчарка встала на сухую кочку и стала дожидаться Вассу. Мужик вдруг спросил:

– Тебе из коней моих какой больше по сердцу?

Овчарка задумалась.

– Наверное, вот эта белая, – сказала она.

– Белых коней нет, серые есть. Так на денниках и пишут: «серый жеребец» или «серая кобыла». А почему вот она тебе по сердцу?

– Не знаю. Красивая, – ответила Овчарка, чувствуя себя как на экзамене.

– Вот то-то и оно – красивая, – с досадой отозвался мужик, – кроме красоты, в ней и нет ничего. Все кони выдающиеся неказистые были – Крепыш там, Анилин тоже. У красивых что – вся сила в красоту уходит. И красивую лошадь, и красивую бабу полюбить – одна беда. И та и та давно в себя влюбились… Коли ты человек, так того и люби, кто тебя так же полюбить может. Вот ты любишь – так думаешь, мое это, а потом потеряешь и оказывается, что никакое это не твое и твоим и не было никогда, а только тебе это так казалось. Такая любовь верная, которая покой вселяет в душу твою. Такую вот любовь ни на золотую гору, ни на что променять нельзя. А вы откель сами?

– Московские, – сказала Овчарка.

– Бывал. Ох и беспокойный город.

– Точно.

– Сами что делаете?

– Я – редактор, а она – в рекламном бизнесе, – ответила Овчарка и сама поняла, какие неуместные слова она сказала.

Старик ни о том, кто такой редактор, ни о том, что такое реклама, понятия не имел, да ему это и не нужно было.

– Ученые, значит, – решил старик, – щас много женщин ученых, одеты хорошо, речь модная, пахнут, как вот букет. Только вот счастье у бабы всегда одно – дом хороший, теплый, муж с головой, дети – орава целая, которые потом своих ребят народят. Или, скажете, не так?

– Почему скажем? Все так, – ответила подошедшая Васса.

– Ну что ж, хотите, еще приходите, мне развлеченье и лошадкам радость. Не завтра только – завтра мне тройку закладывать, приезжает кто-то важный. Да докармливай уж, кобылу подержу, хватит с нее за глаза.

Овчарка с Вассой угостили ванильными сухарями двух рыжих пузатых черногривых лошадок, распрощались со стариком и пошли прочь, к дороге.

Почти до самого дома Овчарка шла молча и думала: «Зачем вообще расследуют преступления?»

– Чтобы преступника наказать, зачем же еще? Чтобы справедливость была, – ответила Васса.

Оказалось, что рассеянная Овчарка вслух произнесла то, о чем подумала.

– А толк какой? Шура Каретная от этого не оживет, если я ее убийцу найду.

– Ну, преступников наказывают, чтобы другим неповадно было.

– Хрень. За другого нельзя споткнуться. Только если сам нос разобьешь, научишься под ноги глядеть. Отсидишь там, где небо в клеточку, – лучше не станешь. Знаешь, я когда найду того, кто убил, я его сдавать не буду. Я сперва его к стенке прижму, так что он уже с жизнью простится да от страха опухнет, а потом пусть проваливает на все четыре стороны. Совесть и Бог ему судьи, вот я как думаю. Я найду его. Там в Кеми, на причале, Каретная так на меня посмотрела. Как будто знала, что ей жить осталось всего ничего. И знала, что я буду искать того, кто ее убил. Она так на меня смотрела…

– Как?

– Будто подбодрить хотела.

Когда они пришли домой, Васса совсем расклеилась. У нее еще со вчера ломило живот, а теперь голова адски заболела. Она сказала, что лучше останется. Тогда Овчарка решила перенести экскурсию на завтра.

– Нет уж, – сказала Васса, – и так уже переносили. Езжай. Кто гарантию даст, что я завтра в таком же виде разобранном не буду? Что ты, из-за моих месячных совсем острова не увидишь? Иди, тут и думать нечего. Катаклизмы эти и так у нас три дня отняли. Через три часика приедешь, а я тут поваляюсь с книжкой, мне и получшеет, тогда и поужинать сходим.

Васса осталась наедине с томиком Акунина, а Овчарка отправилась на площадь. Автобус уже был полон, оказалось, что Овчарка пришла последней. В автобусе среди прочих сидели те две дуры малолетки с катера. По автобусу пробежал шепоток. Овчарка краем уха уловила: «Та… с козой». Многие экскурсанты тихо прыснули, другие заржали, как идиоты, наблюдая, как коза проводила Овчарку до гармошек дверей, грустно взглянула ей в глаза и поцокала обратно. Овчарка рассердилась и громко сказала:

– Козы не видели, вот идиоты!

Овчарка не слишком любила выделяться, но что поделать, как тут не выделишься, если ты отличаешься от других людей. Она вспомнила, как однажды летом пришла в редакцию «Женского мира» с небритыми подмышками. Нет, особых зарослей там не было, так, пушок. Но все дамы вокруг так отреагировали на это, будто Овчарка вперлась к ним с этой самой козой. Они шептались, ахали, все время пялились, как дуры. Все кончилось тем, что Овчарка встала из-за компьютера и громогласно объявила, подняв руки вверх:

– Да, я пришла с небритыми подмышками! Они небритые и не намазаны антиперспирантом, потому что мне так нравится! Те, кому это не очень нравится, могут со мной не общаться или общаться со мной по имейлу.

Она назло не стала вообще брить подмышки этим летом. В тот день она поняла, что ей не место в «Женском мире» и она там – как вот эта коза на Тверской.

Девушку с лабрисом Овчарка сразу заметила. Она сегодня оделась во все черное, лесбис-символ был по-прежнему при ней. И по-прежнему нервно сучила пальцами.

«Девчонка хоть и выделывается, но придавить – и посыплется», – подумала Овчарка.

Их выгрузили за два километра до горы. По берегу пресного озера, которое называлось Кислым, они по деревянной тропке должны были идти к горе. Тропка из свежих досок сделана для того, чтобы не потоптать какие-то ценные мхи. С нее сходить не разрешалось. Конечно, Овчарка сразу спрыгнула с тропы и, подойдя к кромке озера, зачерпнула воды, чтобы проверить, вправду ли озеро пресное, а также не кислое ли оно. Вода оказалась и вправду несоленая, обычная и некислая. Все ушли вперед. Овчарка сплюнула, вернулась на тропу с мокрыми по колено джинсами. Скоро показалась девушка с лабрисом, которую и поджидала Овчарка. Овчарка сидела на деревянной тропе, свесив с нее ноги, и выжимала штанины.

– Ну и мокредь там, – сказала Овчарка, – знала б, не полезла.

Девушка ничего не ответила, поджала губы и двинулась мимо нее с видом английской королевы на приеме. Тут Овчарка вздохнула и сказала ей в спину задумчиво:

– Ах, ах, ах! Какие они гордые, эти фанатки-маньячки, которые пишут ВИП-лицам письма с угрозами. Напакостили и бродят по северным островам задрав нос как ни в чем не бывало. А сколько нервов попортили звезде – на это им плевать с высокой колокольни!

Девчонка остановилась и резко развернулась. Овчарка встала.

– Может, поговорим все-таки, милая моя Светочка? А то мне со спиной как-то грустно разговаривать.

– Тебе что надо? Ты кто такая?

– Я добрый, спокойный, белый и пушистый частный детектив. Нанятый Шурой Каретной для того, чтобы прекратить письма с угрозами. И вроде как я нашла то, что надо.

– Я не угрожала!

– Да? «Если мы не будем вместе, мне и жить незачем. Да и тебе тоже… Я могу ждать вечность, но мое терпение не беспредельно», – процитировала Овчарка. – Это, по-твоему, что, пожелание здоровья и успехов?

– Да я и волоска на ее голове не трону!

– Кто знает! Сперва всякие истеричные девицы пишут такое, а потом кто-нибудь возьмет и врежет звезде в темном подъезде монтировкой по кумполу.

– Что с Шурой?! – завопила девчонка.

– Заглохни и отвечай! Как давно ты ей посылаешь такие писульки?

Девчонка обмякла лицом.

– Писем десять отправила. Она мне не ответила ни на одно.

– Конечно, кому интересны чокнутые? И ты тогда, понятно, разозлилась.

– Да. Я ей три раза встречи назначала, свою фотографию отправила. Часами ее после передачи ждала у телецентра. Она проходила мимо и ни разу не взглянула.

– У нас полная Москва истеричек. На каждую глядеть – никаких глаз не хватит.

– Да мне и в голову не могло прийти ей что-нибудь сделать! Если с ней что-нибудь случится, то мне тут делать нечего.

– Тут – это на этом свете, что ли? – спросила Овчарка.

Девчонка промолчала.

– Стало быть, ты никогда с ней не разговаривала? – продолжила Овчарка.

– Никогда.

– И вот ты каким-то образом узнала, что Шура едет на Бабий остров. И решила ехать вслед за ней.

– Да. Я ее еще в поезде увидела, она на перроне курила. Но я к ней не стала подходить. Не стала и на катере. Я решила, как до острова доплывем, там и подойду. Она же отдыхать едет. Даже если она меня и не полюбит… она же одна приехала… мне бы и одной ночи хватило.

– Понятно.

– Что с Шурой? – Девчонка нервно терла щеки ладонями.

– Заткнись и отвечай. Шура сидела на корме в красном пледе.

– Да, я видела.

– Тебе, случаем, не могло прийти в голову подойти к ней?

– Нет, я к ней не подходила. Мне очень плохо было, потому что я еще в поезде чем-то отравилась. Меня мутило, и у меня понос был.

– Ясно. А не могло так быть: ты подошла к ней и сказала: «Я – та самая Света» и попробовала навязать ей свои услуги в качестве курортной девочки на одну ночку, а она тебя отшила, а ты очень обиделась, взяла да и попробовала ее столкнуть за борт?

– Шуру кто-то пробовал столкнуть?! Она живая, господи?!

– Я не господи. Так не могло так быть, как я сказала?

– Господи, конечно нет! Где Шура, пожалуйста, скажите! – Она так яростно терла щеки, что они покраснели как маков цвет. – Я не могу найти ее в поселке, где она?

«Вроде не похоже, что врет», – подумала Овчарка.

– Поживешь, узнаешь, детка. Да жива-жива, – поторопилась сказать Овчарка, видя, что у той уже слезы закипают, – и вот еще что. Сходи, что ли, к психоаналитику. Или пересмотри сама свою ориентацию. Ты с чего решила, что ты лесбиянка? У тебя хоть одна женщина была? – Девчонка молча покачала головой. Овчарка продолжала: – Ну вот видишь. И не обезьянничай. Шура Каретная – одна на миллион. Лучше быть собой, может даже и плохой, чем под кого-то косить. Ты дура и бездельница, найди себе какое-нибудь полезное занятие, а не карауль Шуру под окнами. Шура таких не любит. Выйди замуж и ребенка роди, вот и заняться будет чем и мозги на место встанут. Тебе сколько лет?

– Девятнадцать, – пролепетала девчонка.

– Пора за ум браться, детка. Попей валерьяночки, отдохни на острове и заведи семью. У моей прабабки в твоем возрасте уже трое детей было, один другого меньше. Конечно, она в деревне жила, и там презервативов не было. А потом у нее еще пятеро родилось. А прадеда забрали, как врага народа. Вот тебе восьмерых поднять слабо бы было? Конечно слабо. И не пиши больше таких писулек, они Шуру нервируют. Забудь вообще о ней. Да будет тебе известно, что она уже нашла себе девушку. Я – ее большая любовь. Она меня обожает. Так что мы с ней едем в Голландию, чтобы там пожениться и жить. Покедова!

И Овчарка зашагала по тропинке. Девчонка шла сзади и ревела.

«Ничего, – подумала Овчарка, – всю глупость свою выплачет. Иначе с дурью никак не расстаться, по себе знаю. Вернется домой – заживет по-новому».

Она шла-шла и нагнала… своего папашу. Забыла сказать, что он был среди экскурсантов. Но все равно что не был, потому что Овчарка решила впредь смотреть на него как на пустое место или как на кучку собачьего дерьма на дороге и не злиться попусту. Но все-таки, увидев его внушительную спину, обтянутую белой футболкой, она выругалась про себя и подумала с досадой: «Не понос, так золотуха». Папаша шел аккурат посередине тропинки – ни пройти ни проехать. Овчарка рассердилась. Она взяла да и спихнула его с тропинки без лишних слов в какую-то лужу и не стала дожидаться, пока он из нее выберется, а промчалась мимо, крикнув:

– Хоть сколько-нибудь бы изменился! Все время думает, что он один на свете и, кроме него, нет никого!

Овчарка скоро нагнала всех. За ней подтянулись ее отец в мокрых штанах и девчонка с лабрисом, вся зареванная. Овчарка поглядела на отца злорадно. Они полезли на Маяковую гору.

Экскурсовод в очках рассказывал разные истории, когда находил минутку, чтоб отдышаться – гора была крутая. Он поведал, что в начале двадцатого века десять монашек отправились за маяком в Париж – нигде, кроме как в Париже, его не могли тогда сделать.

Овчарка представила себе Париж с женщинами в шляпках и с зонтиками, экипажами и башней и десять монашек в черном, с дальнего северного острова, которые на все это смотрят круглыми глазами.

Еще экскурсовод рассказал о том, как один из теперешних здешних монахов боролся с похотью. Ничего ему не помогло – ни молитвы, ни посты. И вот он вышел как-то вечером погулять вне монастыря. А зима была студеная. Он загулялся, а ворота закрыли. Пошел к другим – и те закрыты. В каком-то сарае переночевал, и с той ночи никакой похоти у него уже не было.

«Еще бы, все небось отморозил, – подумала Овчарка, – кстати о монахах, надо не забыть поговорить о Шуре с отцом Панкратием и этой его паломницей».

После маяка они отправились к смотровой площадке. Отсюда вниз им предстояло спускаться на фуникулере – новой игрушке местного начальника администрации, с помощью которой он рассчитывал привлечь сюда заграничных туристов. Спуск должен был занять два часа. Фуникулер зажужжал, и скамеечки поплыли навстречу экскурсантам.

Пока шла посадка на фуникулер, Овчарка любовалась с площадки озерами. Только когда на горе всего ничего народу осталось и экскурсовод крикнул ей: «Девушка, вы что, не едете?» – она сказала «иду» и присоединилась к остальным. Экскурсовод должен был вернуться в автобус, чтобы ждать всех внизу. А пока он делил всех на пары и сажал на скамеечки фуникулера. Овчарка больше всего боялась оказаться на одной скамейке со своим отцом. Она все время маячила перед очкариком, но он ее будто и не замечал. Да и большинство экскурсантов отправились на гору парами – со своими подругами, мужьями, любовниками. Соответственно, с ними они и желали просидеть два часа, болтая ногами в пустоте.

Подъезжала по воздуху очередная скамеечка, когда до Овчарки дошло: на площадке их осталось, не считая экскурсовода, четверо: она, ее чертов папаша и парень с девчонкой – молодожены, которые в свое свадебное путешествие приехали полюбоваться Бабьим островом. Так как они, конечно, сядут вместе, она должна будет сидеть со своим проклятым отцом, которого очкарик, как нарочно, тоже будто заметил только сейчас!

Овчарка чуть не взвыла – два часа с уродом! Но теперь уже ничего не сделаешь – надо расслабиться и получать удовольствие. Можно, конечно, пойти с очкариком, но тащиться с горы больше часа, когда ноги и так устали… Почему она вообще должна лишать себя удовольствия видеть остров с высоты птичьего полета из-за этого липового папаши! Она угрюмо уселась на скамейку, и холм с маяком уплыл из-под ног. Доски скамейки были то ли очень новые, то ли очень некачественно обструганные. Овчарка мгновенно сквозь джинсы занозила себе попу. Это окончательно испортило ей настроение.

«Сэкономил этот начальник администрации на досках», – подумала Овчарка. И хотя отец не сказал ей ни слова, а только молча снимал на камеру панораму, Овчарка прорычала ему:

– Только заговори со мной, сброшу вниз! – после чего надвинула капюшон пониже и отодвинулась от отца как можно дальше.

Однако Овчарка не относилась к тем, кто долго злится. Отсюда был хорошо виден весь остров – они находились в самой высокой его точке. Птицы висели совсем рядом с Овчаркой. Она чувствовала себя счастливой. Обычно люди бывают счастливыми по какому-либо поводу, а Овчарка была счастлива просто потому, что жила и глядела на землю и небо.

«Наверное, это самый лучший вид счастья – когда не понимаешь, почему счастлив», – подумала Овчарка.

Впереди маячили обнимающиеся молодожены. Они-то были счастливы, конечно, по конкретной причине, но Овчарка им не завидовала.

«Конечно, хорошо бы, у меня был кто-нибудь… кому доверять можно… вот уж проблема так проблема. Боюсь кому-нибудь доверять. Доверишься, а потом тебя как предадут, как вот этот урод справа. А когда предадут, то это так страшно. Отсюда вниз свалиться и то не так страшно. Ну, переломаешь кости. Но кости срастутся. Душа вот срасталась бы так легко. Хотя маме, конечно, я доверяю. Вот мы, женщины, всегда так – что имеем, того нам мало. У меня есть хорошая мама, не у всякого такая найдется, а я еще чего-то захотела. Наверное, мне так и написано на роду – чтобы одной быть. Вот поговорить бы с этим святым, он ведь предсказывать может, говорят. Чтоб сказал мне, родился ли тот человек, с которым мне быть назначено. Но в конце концов – как там? – у меня есть я и весь мир. Не так уж это и мало» – так думала Овчарка.

Прошло около часа. Солнце зашло за тучу, и стало холодно. У Овчарки болела попа, которую она занозила сквозь джинсы, и она никак не могла усесться так, чтобы болело меньше.

Папаша заметил, что она возится, и сказал: – Ты когда во втором классе была, занозила попу о деревянный стул в школе. Пришла домой, ревешь, никого к себе не подпускаешь. Я в конце концов твою занозу и вытащил иголкой.

Овчарка хранила угрожающее молчание.

«Ишь подкатывается», – думала она.

– А помнишь, как мы на юге отдыхали, тебе лет пять было. Ты с пирса прыгнула, а там в воде какая-то железяка торчала, ты себе об нее ногу и распорола, и я тебя километр на плечах нес до врача?

«Ну и сука», – подумала Овчарка.

Да, это она помнила. Отец ее нес, и хотя нога очень болела и кровь текла, но это было не так страшно, потому что отец рассказывал ей смешные истории и называл себя «лошадь Пржевальского» и так хорошо пахло какими-то цветами. И мама шла рядом.

Овчарка рассердилась. Она посмотрела на отца глазами как у киллера, холодными и прищуренными. Все говорили, что у Овчарки угрожающий взгляд. Они же не могли знать, что Овчарка близорука. Она сказала:

– Про это не помню. Зато я очень хорошо помню Бологое. И еще я помню, как ты уходил. Мать в тебя вцепилась, и я тоже. А ты ушел, и мать еще хотела за тобой в халатике бежать на мороз. Я ее отговаривала. А мне, между прочим, восемь было. Я – ерунда. За себя я тебя прощаю, а вот за мать – никогда не прощу. Вот была бы она здесь, я бы тебя избила сперва как следует, все кости бы тебе переломала, а потом притащила бы к ней и спросила у нее, прощает ли она тебя? Она, конечно, простила бы, потому что она добрая, но ты бы целую минуту с этим миром прощался. Вот это бы мне согрело сердце! Кстати, еще вопросик. Эта тварь, к которой ты ушел тогда, того стоила? Ты все еще живешь с ней? Это она родила тебе детей?

– Нет, мы с ней разошлись через год.

– Понятненько, чего еще и ожидать.

– А с той, которая мне сына родила, я и сейчас. Павлику теперь двенадцать. Хочешь, познакомлю вас?

– На кой черт он мне сдался?

– Все-таки не чужой он тебе человек. Мы все умрем – останетесь только вы, молодые. Родными людьми так не разбрасываются.

– У меня один только родной человек – моя мать, понял? Стало быть, перебесился, с женой и сыном живешь. Сын, конечно, дело другое, на него и деньги потратить не жалко.

– Развожусь я скоро опять.

– Да ну? Никогда не перебесишься, что ли? Странный ты какой-то. У тебя сколько жен было?

– Три.

– А ты никогда не задумывался, что дело тут не в женщинах, а в тебе? В том, что ты урод моральный по жизни. Ты вот мне скажи, кого и чего ты ищешь? Скажи, может, я пойму.

– Не везло нам с братом всю жизнь с бабами. Он хлебнул больше моего, конечно.

– Это бабам с вами не везло. А что приключилось с братом? Я его даже немного помню – у него еще ранняя такая седина была. Помню, еще мама говорила, что брат твой спятил от какой-то большой любви.

– Жена его ему всю жизнь под откос пустила.

– Если твой брат похож на тебя, то укажи мне ту женщину, я ей руку пожму.

– Да ты ее знаешь.

– Я ее никогда в глаза не видела.

– Это Шура Каретная. Правда, тогда ее по-другому звали, это ведь она сама себе новое имя придумала. Представляешь, я на нее на катере наткнулся, когда мы сюда плыли. Вот странно – и ее встретил, и тебя. Они тогда – и брат и она – в НИИ одном работали. Волосы у нее белые были до пояса, красотка.

– Она его женой была?! Это она была той большой любовью? А почему они разошлись?

– Да какая из нее жена! Она и родить не могла, уж не знаю почему. Ходила по врачам, но так ничего и не вышло. Она сама не знала, чего ей было надо. Но брата, правда, любила.

– Это ты ему льстишь. Бедная Шура, целый год с таким же уродом, как ты.

– Брат был во всем меня лучше.

– Охотно верю, тем более что это нетрудно. Кого угодно возьми – и тот будет тебя лучше. Что дальше было? Он ее тоже кинул из-за юбки?

– Это она его кинула. Она иногда пыталась быть как все – даже готовить научилась, квартиру снимали, она ее в порядке содержала.

– Бедная Шура, мне ее все жальче и жальче. Что дальше?

– Еще та была баба – брату на день рождения подарила календарь, где она на двенадцати страницах в разных позах голая – ей знакомый фотограф сделал. Он и отхлестал ее по щекам. И знаешь, что она сделала? Когда он заснул, чуть ему бритвой горло не перерезала! Хорошо, вовремя проснулся… В постели, рассказывал, неплоха была. Я сперва думал, может, потому он на ней и женился…

– Понятно мне теперь, почему люди женятся. Чтоб бесплатно трахаться. Жаль, не ты с ней связался и что это не тебя она прирезать пыталась. Позвала б меня. Скооперировались бы, может, что-нибудь и получилось. Что дальше было?

– Она хоть и стерва была, но честная, врать не умела. Однажды собрала вещи и сказала: «Я врать не могу. Врать – себя не уважать. Я ухожу к женщине. Я не думала, что такое между женщинами быть может, но, оказывается, может. Меня прости. Но притворяться все время – душу свою убивать». Брату это как по роже. К мужику бы еще ладно. Но к бабе! Он разорался, ее за руку схватил. Тут она ножик как выхватит. У него перед носом взмахнула и говорит: «Еще раз меня тронешь – убью». И ушла. Я ее больше ни разу и не видел, только по телику. А с этой бабой она, я слышал, целых девять лет прожила, пока та не умерла отчего-то. Зато брату одному житья не стало. Взял да и запил недели на две. Из НИИ, конечно, поперли. Пришел я к нему как-то месяцев через пять после того, как она ушла. Гляжу – он всю свою обстановку почти уволок и пропил. Грязь от пирушек, на кухне горы дерьма чьего-то. Я его вразумить попытался – надавал ему оплеух. «Как можно так из-за бабы!» – кричу.