Текст книги "Двойная радуга (сборник)"

Автор книги: Наринэ Абгарян

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Майор и дачница

У противоположной стенки ждут своей участи две пациентки. Ира-майор и Нина-дачница.

Ира – не военный майор, не настоящий. Однако матерится как настоящий. Она работает в миграционной службе, майор – это не звание, а должность Иры. Я слушаю ее тирады без особого раздражения – человек употребляет крепкие выражения не от скудости словарного запаса, а от избытка. Ира ждет ангиографии сосудов мозга. Заболела она на отдыхе в Египте – после пляжа бабахнуло в голове, «упал, очнулся» – скорая, самолет, скорая, больница. До обследования ей запретили вставать, но Ира, ругаясь, встает. Она не может ходить в туалет на судно.

– Всё, в жопу египты! – бурчит она. – Теперь отдых только на даче!

Услышав про дачу, я начинаю расспросы – далеко ли, сколько соток, и главное – что же там растет? Ира, к моему разочарованию, плохо знает, что там растет, поскольку совершенно не разбирается в растениях. Ей все равно.

– Ну там две розы… Какие? Да хрен их знает! Розовые, невысокие. Что еще? Елки. А, вспомнила! Флоксы растут! Целая клумба флоксов! Вот, правда, они хиреть что-то стали. Пересаживать, что ли, пора…

– Конечно, пора! – вступает в разговор Нина. – Я сейчас расскажу тебе, как это лучше сделать.

Нине-дачнице достаточно лет, чтобы зваться Ниной Владимировной, однако она настаивает на «просто» Нине. Дачница простояла в характерной дачной позе вниз головой несколько часов, высаживая тюльпаны, а затем решила погреться в баньке. Тут ей и стало плохо.

Сейчас Нину обследуют и готовят к операции. А пока ее навещают родственники и подружки. Вот и сейчас одна из них пришла в гости, сидит рядом с кроватью и рассказывает что-то смешное.

«Ишь, веселится, – пророчески думаю я. – Зачем так громко? Как бы не нахохотать гадости какой…» После операции меня жутко раздражают резкие звуки. Нина хохочет, и вдруг у нее начинаются судороги. Живот ходит ходуном, кровать трясется. Смех переходит в повизгивание, потом в подвывание. Подружка по инерции досмеивается, а у меня от испуга прорезается голос:

– Ну что же вы сидите! Вы это… (Я забываю слова, которые хотела сказать.) Зовите медсестру и врача.

У нас, конечно, есть кнопка вызова, но этот вызов орет как пожарная тревога, а все кругом нервные, поэтому мы предпочитаем сходить и позвать.

Ира-майор от неожиданности крепко выражается.

Палата наполняется людьми в белых халатах. Нине измеряют давление, делают укол, судороги прекращаются.

Подружка таращит испуганные глаза. «Эх ты, хохотушка. Думала, тут санаторий?»

– Нина, так я пойду?

Дачница так напугана, что не отвечает. По дружка тихо уходит.

Палатный врач Андрей Семенович пытается выяснить, как начался приступ.

– Может, заболело что? Голова кружилась? Сознание теряли?

Нина в ступоре после приступа, соображает с трудом.

– Да не знаю… Да само как-то… Да не знаю… Смеялась вот, смеялась, а оно и началось. Само как-то… Все слышала, что говорили, все слышала. И как Лена закричала. И как Ира. Все слышала. Вот само и началось, не знаю как.

– Ну вы больше так не веселитесь, ладно? Осторожней надо.

– Ладно, доктор, ладно. Не буду.

Андрей Семенович уходит, погрозив пальцем.

Оля

Оля, соседка слева, почти все время лежит. Поскольку практически ничего не видит. У нее такая же повязка-шлем, как и у меня, отеки и акварельные разводы синяков под глазами. Именно за ней и ухаживает сиделка Наташа, которая между делом старается помочь всем в палате, причем совершенно бесплатно.

Итак, у Оли посетитель – дознаватель. Не очень хочется слушать историю преступления, но я привязана к капельнице. Лежу, слушаю.

Оля приехала из Белоруссии с мужем и дочерью. До работы приходилось добираться на электричке, поскольку жилье удалось снять только в ближнем Подмосковье. Она переходила через железнодорожные пути, когда ее догнали двое мужчин. Один из них предложил помочь поднести сумки до маршрутки. Второй в это время зашел за спину и камнем проломил ей голову. Все вещи целы. Не грабили, не насиловали. Вот так – кирпичом по голове ударили. И ушли.

Через какое-то время она очнулась и уползла в придорожные кусты. Еще через некоторое время муж начал разыскивать ее по мобильному. Услышав звонок, Оля нашарила вибрирующий телефон и прохрипела свои приблизительные координаты.

В больнице обнаружили, что переломанные кости черепа задели зрительный центр. Ольга ослепла. К счастью, временно. После операции зрение медленно возвращается.

Уродов вряд ли найдут – дознаватель не смог добиться внятного описания их внешности. Она их не разглядывала, а что успела увидеть, то вспомнить не смогла. Мотивы зверства совершенно непонятны. Дознаватель уходит.

Целыми днями Оля либо спит, либо слушает юмор Задорнова, записанный на мобильный, либо шепчется с Наташей о способах уличения неверного мужа. Ей кажется, что муж развлекается, пока она в больнице.

А по-моему, он пашет как заводной. Оплата услуг сиделки + дорогущие лекарства для восстановления зрения + есть-пить не только самой Оле, но и ее дочери. Ну и сам супруг тоже не воздухом питается.

Наташа постоянно строчит смс-ки под диктовку. Мужу Михаилу, конечно. Вчера Оля проснулась в шесть утра, разбудила сиделку Наташу (а заодно и всех остальных) и попросила набрать номер на мобильном. Телефон не отвечает – отключен. Она перезванивает дочери: «Галя, Галя, где Михаил? Что у него телефон отключен? Спит? Где спит? Аааа… Ну как проснется, скажи, чтобы мне перезвонил. Только обязательно! Не забудь! Это срочно! (Пауза.) Да! Как у тебя дела-то? Как в школе? Ну, ладно-ладно, не ворчи. Досыпай. Пока. Так не забудь!»

– У кого-то паранойя, что ли – Это проснулась Ира-майор. – Дай хоть до законных семи часов поспать!

– Я боюсь, он уйдет на работу, а туда нельзя звонить, – оправдывается Ольга.

Может, и паранойя… Но мне Олю очень жаль. Возможно, эта паранойя – следствие проломленной головы… А может, у нее есть основания ревновать своего красавца мужа. Она так страдает от ревности, что иногда отказывается от лекарств. Палатный врач Андрей Семенович приходит ее уговаривать:

– Как же можно отказываться от лечения! Ведь ваши лекарства редкие, их непросто было достать, неужели это непонятно? Ваш муж заплатил за них большие деньги. Вы же хотите быстрее поправиться?

– Хочу… – вяло соглашается Ольга. Ее жизнь в полуслепоте продолжается. До очередного всплеска.

* * *

Я уже довольно уверенно передвигаюсь без подпорок в виде гостей, поэтому постепенно увеличиваю количество прогулок по длиннющему коридору. Ходить – ужасно скучно. Плакаты, графики и пособия, висящие на стенах, изучены во всех подробностях, новости обсуждены с сиделками и новой сменой медперсонала, вид из окна в торце коридора не меняется… Лежать с ноутбуком на животе гораздо интереснее, но явно менее полезно.

Илья Вениаминович останавливает меня в коридоре во время очередной прогулки:

– К сожалению (сердце – буууух!), наша лаборатория не в силах определить с точностью ваш диагноз.

– Илья Вениаминович, что же делать? Наверное, есть и другие лаборатории.

– Да. Нужно отвезти срезы в институт Бурденко. Только везти некому. Надо подождать, пока мы найдем человека… Либо я сам отвезу. Но позже.

Боже, боже! Опять ожидание.

– Значит, некому. А вы можете послать кого-нибудь из моих родственников? Например, мужа?

Задумался.

– Ну хорошо. Конечно. Пусть зайдет ко мне, когда приедет, – я дам ему координаты и телефоны. Кстати, мы вынуждены перевести вас в другую палату.

Я не хочу в другую палату, но что делать, собираю свои пожитки и плетусь на новое место.

Итак, четверо лежачих больных, четыре сиделки при них плюс постоянно толкущиеся гости! Прямо центр города по сравнению с моей прежней тихой окраиной.

Разложив вещи, оглядываюсь. Все женщины кажутся нормальными. Но это только на первый взгляд. К каждой приставлена сиделка – они не могут себя полностью обслуживать. А если не спинальные и не коматозные[4]4
  Спинальный больной – человек, перенесший тяжелую травму спинного мозга, повлекшую за собой нарушение нервных проводящих путей от головного мозга к различным органам.
  Коматозное состояние – тяжелое состояние с утратой сознания, нарушением реакции на внешние раздражители.


[Закрыть] – то с головой не в порядке. Пред – или постинсультные, скорее всего. Значит, можно готовиться к сюрпризам. Малоприятным.

Галя

Частному предпринимателю Гале Кармановой запретили вставать с постели. Но Карманова чихать хотела на запреты. «Чихать я хотела!» – так и сказала. И выругалась.

Сиделка Таня, устав уговаривать свою подопечную, подняла решетчатые бортики кровати. Но и на бортики Карманова чихать хотела. Как только количество никотина внутри организма убывает, Галя перелезает через боковые решетки и убегает в курилку, прихватив мобильный телефон. Она не верит врачам и не слушает уговоров. По-моему, единственное, что ее беспокоит, – это ее магазинчик. Галя очень раздражительна и постоянно орет в телефон на помощников, членов семьи и складских работников. Крик разносится из курилки на весь этаж.

Сиделка, отчаявшись удержать Карманову в постели, нажаловалась врачам. Приходил Илья Вениаминович, уговаривал. Потом приходил Андрей Семенович. И тоже уговаривал. Все это время Карманова лежала молча, насупившись. Врачи, решив, что запугали Галину страшными последствиями, ушли.

– Пошшшли бы вы! – зашипела она им в спины.

Вот это новость, что ж она так шипеть-то начала?

К вечеру у резвой Кармановой пропала связная речь. А затем исчезла и несвязная.

– Сссссс… Шшшшшш… Сссссссс… – шипит она, пытаясь ответить на звонок мобильника, и с раздражением отбрасывает бесполезную теперь вещь.

– Ну всё, заметалась. Бессонная ночь гарантирована, – вздыхает сиделка Таня.

Потеря речи не насторожила Галю Карманову. Вечером она упрямо перебирается через решетки и идет в курилку, злобно сверкнув темными глазами на предложение сиделки Тани отвезти ее покурить на каталке лежа.

Ночь, вопреки ожиданиям, проходит спокойно. Карманова, получив необходимые уколы и очередные запреты-наставления, мирно проспала всю ночь.

Утром, померив обязательную температуру, она пытается перелезть через бортик. Но левая рука за бортик не хватается, а левая нога не поднимается.

Эх, тетка… К чему тебе теперь срочная оптовая закупка по выгодным ценам?

Резвая женщина – частный предприниматель сорока трех лет. – наполовину парализована. Но пока еще может контролировать естественные отправления, то есть ходить на судно – с облегчением обнаруживает сиделка Таня.

Теперь Карманова лежит, вывернув голову в сторону и приклеившись к моему лицу немигающим взглядом.

К вечеру оказывается, что ее парализовало уже полностью. Карманову увозят в реанимацию.

На следующий день узнаем от сиделки Тани, что ночью Галя Карманова умерла.

* * *

Мои стекла со срезами (гистология которые) отправились на исследование в место с более совершенной аппаратурой. В этот… как его… помню, что на букву «бэ». Блохин? Бакулев? Бурденко? Боткин?.. Мнемонический метод в помощь: «Туда, где бурда, запомнила? – говорю я себе. – Туда, где бурда». В лабораторию института им. Бурденко.

Итак, стекла, как отправились «туда, где бурда», так и прибыли оттуда ни с чем. Врачу института мало данных. Нужно везти весь препарат, описание операции, анализы и МРТ-снимки.

А историю болезни, равно как и снимки МРТ, выносить из здания клиники запрещено. И с возвратом тоже запрещено. И под расписку нельзя. Но Илья Вениаминович искренне хочет мне помочь. Что же делать? Можно отсканировать/скопировать нужные страницы. Вот только ксерокс в отделении не работает, какая жалость. МРТ-снимки и выписки можно сфотографировать. И в отделении даже есть фотоаппарат. Но у него сели батарейки, какая жалость.

Ерунда, конечно, полгоря – не горе, один-два дня можно подождать, но в очередной раз откладывать развязку очень не хочется. К счастью, меня навещает друг, который почти никогда не расстается с фотоаппаратом. Фотосъемка, скачивание на флешку, распечатка.

Неведомый результат, приближаясь, делает еще один маленький шаг.

Завтра, завтра определится качество моей дальнейшей жизни… а может быть, и сама возможность продолжения этой жизни.

Каждый вечер, лежа в темной палате, я смотрю сквозь потолок в небо. Как со дна колодца. Туда, где из града золотого наблюдает за созданным Им миром Сущий Вседержитель.

«Я знаю, Господи, что моего мнения никто не спрашивает. Я знаю, что все происходит так, как надо. Причем всегда.

Я все равно хорошо себя чувствую. И даже очень хорошо себя чувствую. Голова, конечно, болит. И швы, конечно, тянут. Но в легких ведь чисто? Там же нет метастазов. Ну вот! А еще – у меня внуки будут. Скоро. И белый цветник на даче не сделан. А? Как думаешь, Боже? А впрочем, воля Твоя…»

Дальше меня срубает снотворное – в отделении феназепам выдают каждому желающему.

Филемон и Бавкида

В нашей палате живет мужчина. Здесь он ест, спит, умывается, бреется, помогает чем может сиделкам и делится с курящими сигаретами.

Это – Георгий, муж Антонины. Отставной военный и его жена, заслужив небольшие пенсии от государства, уехали жить в деревню. Там они завели хозяйство и приготовились наслаждаться свежим воздухом и натуральными продуктами.

В один черный день Антонина нагнулась за ведром (кабачком, лопатой, куском сена) и свалилась. Я, честно говоря, не стала интересоваться, каким образом Георгий довез свою жену до Склифа. Думаю, что не слишком это было просто, учитывая, что их деревня находится в 400 км от Москвы.

Врачи уложили Антонину в палату на неделю – для симптоматического лечения и подготовки к операции. Вставать запретили. Георгий остался с ней – вместо сиделки. Первые три ночи он НЕ ЛОЖИЛСЯ СОВСЕМ. Спал сидя, облокотившись на спинку стула и положив голову на руки. Через три ночи, вняв уговорам сиделок, Георгий стал спать не на одном стуле, а на трех, выстраивая их в рядок в проходе между кроватями.

Антонина – почти в себе, понимает речь, связно разговаривает. Иногда у нее бывают короткие громкие заскоки – тогда она плачет или кричит. На кого? Конечно, на своего мужа. Георгий переносит ее крики с поистине ангельским терпением. «Ведь это же не она, не Тонечка, бунтует, – говорит он мне, иногда присаживаясь рядом. – Это болезнь».

Каждое утро он умывает свою жену, причесывает ее и начинает урок. Урок памяти. Георгий спрашивает: как ее зовут, как зовут детей от первого брака, заставляет вспоминать, какое сегодня число, день недели, сколько лет детям, когда их дни рождения. Антонина послушно отвечает – помнит почти все. Несколько раз в день она начинает распевать революционные песни про молодого бойца, про каплю крови густой и про орленка. После смерти Кармановой я слушаю Тоню с удовольствием – какое счастье, что она не порывается встать, как хорошо, что она не шипит, а внятно и громко поет.

Когда Тоня хочет в туалет, она либо смеется, либо плачет. Георгий хватает судно и начинает уговаривать жену облегчиться. Антонина капризничает, но потом затихает, делает всё – как надо, и все – довольны.

После недели, проведенной в постели на медикаментозной поддержке, Антонину забрали на операцию.

Сама операция вроде бы прошла успешно – пациентку разбудили, выкатили из операционной и начали не давать спать. А она взяла – и умерла. А врачи взяли – и оживили. А она взяла – и «выдала» инфаркт. Миокарда который. И лежит теперь вся в трубках. Живая. Но без сознания.

Все это нам поведал серо-белый Георгий, придя за вещами. «Ничего-ничего, – сказал он напоследок дрожащим голосом. – Вот теперь все будет хорошо. Я это чувствую. Я верю. Очнется Тонечка, поправится. Я ее к травнику хорошему отвезу. И все будет в порядке».

Больше Георгий к нам не возвращался. А на кровати Антонины поменяли белье и поселили туда новую больную.

* * *

Наконец-то. У меня в руках долгожданная Главная Бумажка с окончательным приговором.

«Следы… фрагменты… реактивные изменения… имеются комплексы клеток, идентифицировать которые не представляется возможным. Убедительных данных за наличие злокачественного опухолевого процесса не выявлено, однако 100 % отрицать вероятность дальнейшего развития опухоли нельзя».

Далее приписка: «Возможна попытка иммуноцитохимического исследования».

Проще говоря, не сделать ли еще пункцию мозга?

Не могу, используя общепринятые штампы, сказать, что «у меня внутри все заледенело», «я почувствовала себя опустошенной», «стали путаться мысли», «закатились глаза», «опустились руки», и проч. Нет. Мне стало уныло-уныло. Как внутри пыльного мешка.

Зажав в руке бумажку с надписью «микроскопическое исследование», я вышла в коридор. Десять кругов быстрым шагом. Пока больно не застучало в голове. Пока серая унылость не пропала.

Отдышавшись, я отправилась в ординаторскую к палатному доктору. Химиотерапия желательна, конечно, но не обязательна. И я отказалась.

– Ну и хорошо, – сказал юный доктор. – Я думаю, что все будет в порядке. Пойдемте на перевязку.

На перевязку я всегда иду с готовностью. Как приятно хотя бы несколько минут покрутить разбинтованной головой и почесать в затылке. Правда, в этот день я как-то вяло покрутила и без особого удовольствия почесала.

Боже, Боже! Как Ты велик и добр! Ты спас меня. Ты избавил меня (хотя бы и на ближайшее время) от тошноты, язв, облысения, болей и чудовищной слабости. Не понимаю только – за что? Хотя… что толку ломать свою поврежденную голову над Божьими планами? Ну вот и не буду ломать. Она у меня и так уже сломана. Ха-ха.

Я готовилась к приговору, но оказалось, что болезнь, которой боятся все, отодвинулась куда-то вне. Превратилась в отбежавшего шакала, в гиену. И будет теперь пожизненно следовать за мной, изредка напоминая о своем гнусном облике. Напоминая о том, что рак – он здесь. Не со мной. Но неподалеку.

Я ложусь на постель. Место справа пусто – там недавно лежала Карманова.

Слева оживляется Анна Иванна 72-х лет, провожая взглядом моего мужа, уходящего в курилку:

– Это к тебе черт приходил?

– Анна Иванна, не беспокойтесь, это мой муж.

– Да это же черт!

Ну-у начинается… Сиделка Алина наклоняется к своей подопечной:

– Что вы, бабулечка! Анна Иванна, может, чайку хотите?

– А что это за бабочки черные летают?

Алина просит сиделку Галю приглядеть несколько минут за Анной Иванной, а сама идет сообщить врачу, что у бабки очередной заскок.

Перед сном я захожу к медсестре:

– Та-а-ань, у нас опять бабушка сбрендила. Дай феназепаму двойную дозу.

– А у тебя голова болит?

– У меня душа болит.

– Лен! Я серьезно спрашиваю!

– А я тебе серьезно отвечаю – сегодня ночью вся палата, наверное, спать не сможет.

– Бери, конечно. Я попозже к вам загляну.

Тане даже идти за таблетками не надо – просят многие, не набегаешься. Поэтому блистер с лекарством у нее в нагрудном карманчике. Мне в снотворном она никогда не отказывает. И уколы ставит не больно. Хотя мне на любую боль уже как-то наплевать. Кроме головной, конечно.

Анна Иванна

Анна Иванна 72-х лет – пожилая женщина с вредным характером. Ее навещает сын, красавец мужчина, который пытается записать на диктофон историю нападения на маму. Для суда.

В течение всего летнего периода строился сосед Анны Иванны по даче, чем жутко ее раздражал. «Откуда у него лишняя земля под постройку? Купи-и-ил? Врет! Украл! Прирезал! Самозахват! Я буду жаловаться!»

Видимо, пожилой возраст Анны Иванны – не помеха активным действиям. Бабушка начала строчить жалобы-доносы в разнообразные инстанции. Из разнообразных инстанций к соседу начали наведываться проверяющие, комиссии и ответственные сельхозчиновники. Сосед ругался через забор, бабушка потирала руки, предвкушая скорое торжество справедливости.

В один прекрасный тихий вечер Анна Иванна прогуливалась с подружкой, попутно выглядывая – не начал ли еще кто-нибудь в родном садовом товариществе несанкционированную стройку, раскопку неучтенных грядок или высадку дополнительных кустов смородины на общей территории.

На беду, двум седовласым подружкам встретился тот самый подвыпивший сосед в компании с не менее подвыпившим прорабом. Скандал на дороге был неминуем. Но пьяный сосед долго лаяться не стал – он толкнул вредную бабку. Анна Иванна свалилась в кювет и ударилась головой не то о пенек, не то о камень, от чего у нее случилось кровоизлияние в мозг.

В результате наказанными оказались обе стороны. Бабушка приобрела стойкое расстройство здоровья, а агрессивный сосед приобрел повестку в суд со всеми вытекающими последствиями.

В отделении Анна Иванна получает лекарственную терапию, которая ей не слишком помогает. Но врачи не торопятся пилить ей череп – показанием для операции является превышение внутримозговой гематомой объема в 30 куб. см. У бабушки как раз 30 куб. см. Пограничная цифра и пожилой возраст отдаляют нейрохирургическую развязку. В результате бабушка жива, но чудит едва ли не через ночь.

* * *

Наконец-то мне снимают повязку и швы. Какая радость! Если бы могла – попрыгала бы. Но – не могу, поэтому только осторожно кручу головой, ощущая прохладный воздух.

На выходе из перевязочной сталкиваюсь с Дачницей. Она уже на ногах – расхаживается. Надо же, как быстро! Оказывается, операция у Нины была малоинвазивная. То есть череп ей не вскрывали. Прокрутили дырочку, вставили катетер, через который хитрым способом высосали гематому. В общем, такая нейроэндоскопия. Но голову, смотрю, ей тоже налысо побрили. Ой, смешная какая. Да я, наверное, не лучше.

Пойду, полюбуюсь.

Добравшись до своей палаты, припадаю к большому зеркалу. Ежик на голове – 3 мм, не больше. Швы, конечно, не косметические, но, придираться не буду – достаточно аккуратные. Когда-нибудь прическа скроет это место встречи жизни и смерти.

Забравшись в кровать, слушаю телефонные причитания подруги Ирки:

– Ой, кошма-а-а-ар! Как же ты будешь ходи-и-ить с такой головой! Ой, у-у-ужас! Все время в шапке или в платке! Ой, с ума сойти-и-и!

– Ир, ты что? Какой кошмар? Некоторые медиаперсоны всю жизнь с ежиком на голове ходят. А я выкрашусь в красный цвет. И буду креативная. Э-э-э-э-э… Стильная! На время. А потом придется с прежней прической ходить – как и всегда ходила. Ведь отрастут же эти волосы когда-нибудь.

Поахав и попричитав еще немного, Ирка отключилась.

– Мне кажется, вам очень пойдет прическа «красный ежик», – раздался мужской голос. Это сын Анны Иванны решил сделать мне комплимент, услышав телефонный разговор.

Я разулыбалась. Как говорится, мерси за комплиман, спасибо, очень приятно.

Геннадий Сергеевич, как настоящий джентльмен, поддерживал приятную беседу, пока не пришла сиделка Алина из курилки.

На самом деле мой внешний вид не сильно меня расстроил. И даже совсем не расстроил. Развлекаясь беседой, я в очередной раз подумала: «Какая, в сущности, чепуха – есть волосы, нет волос… У меня могло бы не быть ни волос, ни бровей, ни ресниц, кожа головы была бы в язвах, как у Семеныча из 406-й палаты. Да и вообще… я избежала смерти и химиотерапии – что мне теперь шрамы и временное отсутствие волос! Чепуха».