Текст книги "Вагина. Новая история женской сексуальности"

Автор книги: Наоми Вульф

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Кроме того, во второй половине XIX в. все чаще стали возникать дискуссии о роли женщин в обществе с точки зрения того, что их потребности полностью подчинены репродуктивной системе. Распространилось мнение, что сам факт наличия матки оказывает негативное влияние как на настроение женщин, так и на их интеллектуальные способности в целом. Гинекологи публиковали в популярных журналах статьи о том, что высшее образование может навредить здоровью молодых женщин из-за того, что у них идут месячные. К 1890-м гг. укоренилось мнение, что образование влияет на женский организм, формируя тип «новой женщины». Эти женщины, которые настаивали на том, чтобы обучаться наравне с мужчинами, по мнению некоторых «экспертов», были бесплодны, по мнению других – наоборот, сексуально ненасытны, но в любом случае чрезмерно волосаты и непригодны для брака.

«Идея раздельных сфер не была изобретением XIX в., – пишут историки Эмма Хеллерштайн, Лесли Хьюм и Карен Оффен в книге «Викторианские женщины. Документальный отчет о жизни женщин в XIX столетии в Англии, Франции и Соединенных Штатах», – но навязчивая манера, с которой французская, американская и британская культуры настаивали на этом разделении, представляла собой нечто новое… Каждая женщина, которая отвергала роль, навязываемую ей викторианской культурой, рассматривалась как вредоносная, угрожающая своим современникам революционерка и анархистка» [6]. Женская сексуальность, утверждают они, рассматривалась как угроза для стабильного, упорядоченного общественного уклада наравне с терроризмом или анархизмом. «Викторианское общество хотело дать молодой женщине образовательный опыт, но не тот, который позволил бы ей стать образованным человеком. И точно так же это общество готово было позволить ей иметь сексуальный опыт (в рамках законного брака и с целью воспроизводства), но не тот опыт, который позволил бы ей почувствовать себя сексуальной личностью» [7].

В 1860-1890-е гг. жестокость и карательный характер мужской гинекологической практики достигли пика. В эти десятилетия проведение клитоодектомии стало применяться если не повсеместно, то по крайней мере очень часто для «излечения» девушек, которые продолжали предаваться этому страшному пороку – женской мастурбации. Доктор Исаак Браун познакомил Англию с клитородектомией в 1858 г. и активно практиковал ее в течение десяти лет после этого [8]. Он стал известен и популярен благодаря своему чудесному методу «лечения» – вырезанию клитора, которое превращало строптивых, непокорных девушек в послушных и кротких – эффект, который мы сегодня однозначно можем расценить как результат травмы, а также нарушения активации нейронов.

А для тех девушек, над которыми не нависала угроза удаления клитора в качестве наказания за «порок», издавались книги советов, руководства по морали и популярные журналы, которые были заполнены предупреждениями о том, что мастурбирующие женщины, совращенные «французскими романами», могут быть легко определены по их усталости, вялости, бледности, лихорадочному блеску в глазах и общей ауре скрытности и неудовлетворенности. Считалось, что мастурбация ведет девушек по наклонной – к другим, еще худшим формам проявления порочности и распущенности. Поэтому родителям советовали быть бдительными и строгими с теми девушками, которые упорствуют и продолжают предаваться пороку.

Джеффри Массон изучил три сотни европейских медицинских журналов, выходивших с 1865 по 1900 г. «Эти тексты, – пишет он, – взятые исключительно из эталонных, авторитетных и профессиональных журналов, показывают, как мужчины с позиции обладающих властью над жизнью женщин, особенно над их сексуальной жизнью, использовали эту власть для деформации, разрушения, подавления и даже уничтожения женского сексуального самосознания» [9].

Незнание женщинами собственной анатомии и связываемый с женской сексуальностью позор порой приводили к трагическим последствиям. У одного французского врача, Деметриуса Зомбако, была молодая пациентка, которая, как он считал, занималась «порочным делом» – мастурбацией, и эта привычка, как он отмечал, «укоренялась все глубже и глубже». Он сообщал, что «считает необходимым изменить тактику лечения и относиться к ней сурово, даже с жестокостью, с применением телесных наказаний, в частности кнута» [10].

Альфред Пуле, главный хирург больницы Валь-де-Грас в Париже, в 1880 г. опубликовал второй том своего «Трактата об инородных телах в хирургической практике». В этой работе он перечислил предметы, которые ему доводилось извлекать из вагин молодых женщин, а также дополнил свой доклад описаниями похожих случаев из практики английских и американских хирургов. Пуле отмечал, что ему приходилось удалять из маток, уретр и вагин пациенток самые разнообразные предметы, начиная от «катушек с нитками, коробок для игл, футляров для помады, заколок и расчесок до… таких предметов, как вагинальные суппозитории и губки». Он считал, что «злой умысел» и «безумие» побуждают женщин предаваться «уединенному пороку» и приводят к тому, что они мастурбируют с помощью этих предметов.

Пуле рассказывает ужасную историю: 28-летняя женщина использовала для мастурбации ручку расчески из кедрового дерева. Когда кто-то внезапно вошел в комнату, она быстро вскочила и присела для того, чтобы скрыть то, чем занималась, и расческа – готовьтесь – «проткнула заднюю стенку влагалища и попала в брюшную полость». Ей было очень стыдно, потому что «благопристойная женщина» викторианских времен никогда не мастурбировала, и она скрывала свою травму на протяжении восьми месяцев при том, что кусок дерева уже проник в ее кишечник. Наконец, когда терпеть боль стало невозможно, она показалась своему врачу и во всем призналась. Расческу удалили, но было уже слишком поздно – женщина умерла от перитонита на четвертый день после операции.

Пуле утверждает, что в его практике в девяти из десяти случаев, когда вагине были нанесены колото-резаные раны острыми предметами, эти предметы были введены пациенткой с целью мастурбации. Но современные ученые считают это утверждение спорным и полагают, что на самом деле такое множество случаев, когда женщины получали травмы вагины от острых предметов, было результатом их попыток самостоятельно сделать аборт. В книге «История нимфомании» (Nymphomania: A History) Кэрол Гроунеман утверждает, что «вещественные доказательства… могли бы привести к разным объяснениям случившегося – от сексуального насилия до попыток самостоятельно сделать аборт. Однако многие врачи предпочитали видеть в этих женщинах распутниц, а не жертв». Гроунеман отмечает, что врачи видят то, что хотят видеть, и Пуле видел «своеволие, порочные привычки и непристойное поведение», которые привели к этим травмам, а не страдания и отчаяние. Ведь в медицинской практике того времени не делали особых различий «между насилием, абортами и мастурбацией» [11].

По словам историка Йельского университета доктора Синтии Рассетт, на протяжении всего XIX в. было чрезвычайно распространено выпадение матки – и все из-за требований моды. В период с 1840 по 1910 г. женщины, которые хотели быть элегантными, носили корсеты из китового уса. Рассетт отмечает, что современные корсеты и пояса делаются из упругих материалов или резины, но китовый ус согнуть не так легко. Эти корсеты сжимали талию, заставляя органы брюшной полости и малого таза (тонкий кишечник, матку, мочевой пузырь) не только опускаться вниз, но и испытывать постоянное давление. Было принято, чтобы женщины туго зашнуровывались и сохраняли тонкие талии даже на поздних сроках беременности, что, конечно, заставляло растянутую матку опускаться вниз, оказывая страшное давление на мышцы тазового дна. Женщинам, страдавшим от выпадения, вводились во влагалища вагинальные суппозитории, которые представляли собой круглые металлические предметы, напоминавшие диафрагмы и призванные заменить поврежденные мышцы тазового дна и механически предотвратить выпадение матки и других органов в вагинальный канал. В своих журналистских материалах, книгах и стихах многие авторы-женщины страстно призывали к переменам в мире моды, с тем чтобы жизнь женщины не «деформировалась», как тогда писали, подстраиваясь под искусственно выработанные правила приличия. Они говорили как о физических, так и о психологических реалиях, и в том числе о моде, которая наносила тяжкий урон здоровью.

Эта эпидемия вагинальных и маточных травм и инвалидность, к которой они приводили, служили фоном, на котором великие женщины той эпохи, писательницы и поэтессы – от Шарлотты Бронте до Джордж Элиот, Элизабет Гаскелл и Элизабет Браунинг – мечтали о женской физической и эмоциональной свободе.

ГОСУДАРСТВО ПРОТИВ «ПЛОХОЙ» ВАГИНЫ

В 1857 г. в Англии был принят первый Закон об инфекционных заболеваниях, а в 1864 г. он был расширен и дополнен. Этот закон давал государству право проводить облавы на женщин, подозреваемых в занятии проституцией, и принудительно заключать их в учреждения, в которых те против воли подвергались гинекологическому осмотру, якобы для предотвращения распространения сифилиса, гонореи и других венерических заболеваний.

Закон об инфекционных заболеваниях оказал гораздо более сильное влияние на коллективное сознание женщин, чем предполагают историки. По всей Англии, особенно в тех городах, где располагались гарнизоны, женщины, которые выглядели похожими на проституток – а это определение в викторианскую эпоху было столь расплывчатым, что под него подпадала почти любая женщина, которая заботилась о своей внешности и производила впечатление особы, готовой предаться внебрачному сексу, – могли быть схвачены мужчинами-агентами, действовавшими под прикрытием. Будучи похищенными, женщины затем могли содержаться без суда и следствия в учреждениях, очень напоминавших тюрьмы и называвшихся закрытыми госпиталями. Там они удерживались и насильно подвергались медицинским обследованиям, которые проводили незнакомые им мужчины. Затем они также могли подвергнуться насильственному лечению против своей воли. В этих заведениях их могли удерживать – на законных основаниях – до восьми месяцев, вдали от их семей и работы [12].

Британское правительство планировало расширять эту программу, включив в нее всех молодых женщин, которые выглядели так, как будто могли бы быть сексуально активны. Она должна была последовательно реализовываться в каждом городе, пока не достигнет Лондона. Как пишет в своей работе «Викторианцы» британский историк А. Уилсон, грандиозный размах этих похищений и ужас, который они вызывали у женщин, привели к тому, что сами врачи выступили против того, чтобы эта программа начала действовать и в столице. Ведь если бы в Лондоне женщин начали арестовывать так же активно, как и в других городах страны, то пришлось бы открыть 12 новых больниц для того, чтобы разместить всех задержанных [13].

Ужас, который испытывали наши предшественницы, как мне кажется, глубоко запечатлен в сознании англичанок и американок, хотя мало кто из нас знаком с этими историческими фактами.

Почему сегодня на англо-американском Западе мы зачастую считаем, что если мы заявим об изнасиловании или сексуальных преступлениях против нас, то отношение к нам будет зависеть от того, каким было наше прошлое в сексуальном плане? Нам кажется, что если в ходе расследования изнасилования мы признаемся в том, что прежде занимались сексом, то за этим последует некое ужасное общественное порицание. Почему следователи, занимающиеся раскрытием сексуальных преступлений, обвинители и судьи часто также демонстрирует именное такое отношение, и сексуальное преступление осуждается тем сильнее, чем более «чистой» и «невинной» в сексуальном плане представит себя женщина – вне зависимости от контекста совершенного изнасилования? Почему мы все еще подсознательно чувствуем, что, если откроются наши сексуальные желания или действия сексуального характера, это приведет к катастрофе?

Джозефин Батлер, одна из первых феминисток, успешно выступавшая против Закона об инфекционных заболеваниях, рассматривала удерживаемых насильно женщин как «соблазненных и преданных» – они не были сексуально распущенными, их невинностью злоупотребили.

Этот опыт первых крупных политических побед феминисток привел к тому, что феминизм и женские кампании в целом очень часто формулируют свои претензии как «злоупотребление невинностью» женщин, особенно когда речь заходит о сексуальных вопросах. Эта тема в нашей истории полна нюансов. Успех оказался палкой о двух концах. Феминистки поняли, что могут завоевывать симпатии общественности, статус и правовые победы, выстраивая образы беспомощных женщин – жертв сексуальных издевательств хищных, жестоких мужчин. Но я считаю этот подход неверным. Ведь, несмотря на то что существует масса ситуаций, которые, безусловно, подходят под этот контекст, проблема для нас заключается в том, что феминисткам тогда так и не удалось сделать предметом общественного обсуждения такие аспекты, как женское сексуальное желание и действия сексуального характера.

И мы все еще испытываем на себе последствия этого. Когда в 2011 г., после выдвижения обвинения против Джулиана Ассанжа в изнасиловании, я заговорила о произошедшем в контексте сексуального согласия женщины на одном уровне и ее предполагаемого отсутствия согласия на другом, на меня напали феминистки с обвинениями в «предательстве». Проблема в том, что сегодня большинство изнасилований происходит в результате столкновения нюансов, когда женщина хочет одного, но решительно не хочет другого, чего-то большего. Но если мы не сможем говорить о действиях сексуального характера, не опасаясь, что это сделает нас ответственными за последствия, мы не добьемся адекватного судебного преследования за реальные изнасилования.

СОПРОТИВЛЕНИЕ

Несмотря на те жестокие гонения, которым вагина, матка и клитор подверглись в викторианскую эпоху, многие женщины и мужчины того времени стремились создать альтернативный образ влагалища, далекий от официально признанного. Викторианские женщины продолжали испытывать интерес к романам и произведениям искусства, в которых образы женской личности и сексуальности находили отражение в положительном свете и которые стремились рассказать правду о женском сексуальном желании и удовольствии. Правда, зачастую эти исследования и изображения были весьма метафорическими.

Героиня романа Джордж Элиот «Мельница на Флоссе» Мэгги Тулливер одинока и подавлена. Но она тайно, против воли своих родителей устремляется за своим избранником Филипом Уейкемом к месту, которое называется Красный овраг. В этом отрывке, где проводятся параллели с женскими гениталиями, женское сексуальное желание связано со стремлением к тому, чтобы увидеть мир, к познанию и силе:

В детстве Мэгги испытывала перед этим местом, прозванным Красный овраг, непреодолимый суеверный страх… в каждой ложбинке ей чудились разбойники и дикие звери. Но теперь здесь таилось для нее очарование, которое в холмистой местности, даже в самой невысокой скале или маленьком ущелье находят те, чьи глаза привыкли к равнинным ландшафтам…А в июне еще и расцветал во всем великолепии шиповник, поэтому нечего удивляться, что именно сюда, в Красный овраг, а не в какое-либо иное место, направилась Мэгги в первый же день, когда освободилась от работы и могла побродить вволю. Наслаждение, которое это ей доставляло, было столь велико, что иногда в пылу самоотречения она спрашивала себя, следует ли отдаваться ему так часто.

Элиот описывает эти «прогулки» как преисполненные удовольствия, «удовольствия, которое накатывает волнами». Мэгги считает, что ее тайна – исследования Красного оврага – связана с «духовным падением», «с чем-то, за чем она не хотела бы быть обнаруженной» – примерно так в тот период описывали и женскую мастурбацию. Но «[тем не менее] музыка нарастала снова, как и звон колоколов, приносимый набирающим силу ветром…» [14]. Здесь женское желание и стремление к самопознанию сравниваются с нарастающими звуками музыки. Как и во многих подобных сценах, женское художественное или литературное воображение, чувственный мир природы и пробуждение чувственности вульвы – все едино.

Очаровательные тайники, красивые коробочки и сундуки, полные сокровищ, появляются во всех классических женских романах середины XIX в. в строго определенном смысле. Доктор Риз в своей работе «Рассказывает викторианская вагина: Шарлотта Бронте и мастурбирующая женщина» исследует роман «Городок» (УШеИе), который рассказывает историю тихой, скромной гувернантки Люси Сноу и ее триумфа над противниками в бельгийской школе, а также о том, как в конце концов она обретает страстную сексуальную и супружескую любовь. Доктор Риз подробно рассматривает, как Шарлотта Бронте использует метафоры для обозначения вагины [15].

Доктор Джон, «неподходящий» объект любви, который обманывает Люси, прежде чем она находит надежного спутника жизни, дает ей недозволенные любовные письма, и Люси украдкой закапывает их под грушевым деревом: «И вот я отодвинула плющ и отыскала дупло; бутылка без труда помещалась в нем, и я засунула ее подальше вовнутрь». «Я надумала упокоить там не только мое сокровище, но и похоронить мое горе», – пишет Люси. «Люси тщательно скрывает предметы в коробках, ящиках и столах… Подобно пациентке доктора Пуле, она должна скрывать свои желания», – отмечает доктор Риз.

Люси Сноу подает сигнал месье Полю – «подходящему» возлюбленному – о том, что готова начать с ним романтические отношения, отдавая ему свою драгоценную шкатулку, которая «лежала наготове» у нее на коленях.

И достав из открытого стола шкатулку, я подала ее ему – Утром она лежала у меня на коленях, – продолжала я, – и если бы мосье запасся терпением, а мадемуазель Сен-Пьер не вмешивалась бы столь бесцеремонно, и, быть может, вдобавок, будь я сама спокойней и рассудительней, – я бы сразу ее подарила.

Он посмотрел на шкатулку: я видела, что ему нравится чистый теплый цвет и ярко-синий венчик. Я велела ему открыть ее.

Невозможно более ясно выразить чувство радости, которое испытывает женщина, отдаваясь любимому, даже если викторианские приличия требуют, чтобы эти сцены были переданы через метафоры и аллегории.

В середине XIX столетия появилось Братство прерафаэлитов. В 1850 г. они начали издавать свой журнал «Зародыш», развивая явную иконографию вагины. Эта тема нашла яркое выражение в популярных картинах Данте Россетти, брата Кристины Россетти. Данте Россетти часто изображал гранаты, неправильные с точки зрения ботаники, но очень напоминающие по своему строению губы и вагины: на написанном им портрете воспетая Данте Беатриче представлена как красавица, держащая один из таких гранатов – с надрезом на коже плода, и по обе стороны разреза изображены складки, напоминающие половые губы. Такие же вагиноподобные гранаты затем появились на его гравюрах по дереву, которые он сделал для своей сестры

Кристины Россетти, чтобы проиллюстрировать ее очень сексуальный эпос о женском искушении «Базар гоблинов» [16]. Прерафаэлиты позиционировали себя как ниспровергатели общественных устоев и инакомыслящие, поэтому изображение вагины – свободное от традиционного для XIX в. репрессивного контекста – было частью их устремления к социальной свободе и открытому творческому самовыражению.

В 1860-е гг. британские женщины буквально глотали книги, относившиеся к жанру так называемых «чувственных романов». В такого рода произведениях героиня не была пассивной и послушной, как в классической викторианской мужской художественной литературе, например в романах Диккенса, напротив, вместо этого она была волевой и решительной. Эти романы подарили читательницам множество описаний «сладострастных» чувств этих женщин. В рамках культуры того времени эти книги рассматривались как чрезвычайно опасные для женщин, особенно для девочек и молодых девушек, потому что они воспринимались как способствующие их сексуальному возбуждению. «Чтение романов», особенно «французских романов», которые, как правило, еще более откровенно рассказывали о женской сексуальности и желании, служило метафорой для обозначения пути к нравственному падению и описывалось в выражениях, очень похожих на те, что использовались для предупреждения молодых женщин об опасностях мастурбации. Женщины, читающие чувственные романы, и женщины, занимающиеся мастурбацией, часто характеризовались почти одинаково, и таким образом на уровне языкового восприятия они связывались воедино.