355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Моисей Беленький » Спиноза » Текст книги (страница 9)
Спиноза
  • Текст добавлен: 7 сентября 2016, 19:03

Текст книги "Спиноза"


Автор книги: Моисей Беленький



сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 15 страниц)

– Не могу с вами согласиться, дорогой друг, – мягко произнес де Витт. – Судите сами, если каждый в государстве будет действовать так, как ему хочется, во что же оно превратится? В хаос и мрак, войну всех против всех.

– Мятежи, гражданские войны, пренебрежение к законам, – ответил Спиноза, – происходят не столько вследствие какой-нибудь врожденной злобы подданных, сколько вследствие несовершенств государственного устройства. Люди не родятся, а делаются гражданами. Люди всюду одинаковы; и если в одном государстве больше преступлений, чем в другом, то это признак, что в нем законы недостаточно разумно установлены. Власть, зиждущаяся на народе, устанавливает разумные законы. Наоборот, власть, опирающаяся на грубую силу, диктует народу такие законы, которые вызывают гнев и ненависть. Свободный народ руководится надеждой, покоренный – страхом. Первый стремится улучшить жизнь, второй – лишь избежать смерти. Потому мы и говорим, что один пребывает в рабстве, другой – в свободе.

– Верховная власть, – возразил де Витт, – это совокупное право всех граждан общества. Индивидуум обязан безоговорочно подчиниться общему желанию всех.

– Согласен, – сказал Спиноза. – Но необходимо учесть, кто и как направляет совокупное право всех. Стол, на котором я пишу, принадлежит мне. Все же власть моя над ним не простирается до того, чтобы я мог заставить его есть траву. Разумная власть не может требовать от людей перестать быть людьми, добиваться, скажем, того, чтобы люди с уважением взирали на то, что возбуждает смех или отвращение. Для тех или для того, в чьих руках верховная власть, столь же невозможно бегать пьяным или нагим по улицам с развратницами, ломать шута, открыто нарушать и презирать им же самим изданные законы и в то же время сохранять подобающее величие... Благо народа, – добавил Спиноза, – есть закон, которому должно быть подчинено все, и мирское и духовное. В государстве не должно быть гонимых и гонителей. И еще: едва ли беспристрастный наблюдатель станет отрицать, что самое прочное, долговечное государство есть то, которое только защищает приобретенное, а не домогается чужого и старается всеми способами избегать войны, сохранить мир.

– А вот мы непрестанно воюем, – констатировал де Витт.

– И у каждого из воюющих, – добавил Спиноза, – свое религиозное знамя.

– Зачем же она, религия? – спросил в сердцах Витт.

– Для окончательного погашения света разума, – ответил Спиноза.

– Что порождает веру в сверхъестественное? Где находятся истоки суеверия? – допрашивал президент философа.

– Люди, – сказал Спиноза, – обращаются к божественной помощи больше всего тогда, когда они находятся в опасности и не умеют сами себе помочь. Страх, – подчеркнул философ, – вот главная причина, благодаря которой суеверие возникает, сохраняется и поддерживается. Суеверие консервативно и устойчиво. Люди легко попадают во власть предрассудков, но с трудом от них освобождаются. Суеверие к тому же очень разнообразно.

– Вследствие этого, – заметил де Витт, – под видом религии народу легко внушается то почтение к своим царям, как к богам, то ненависть к ним как к всеобщему бичу рода человеческого.

– По моему убеждению, – сказал Спиноза, – религия – это следы древнего рабства, поддерживаемого в людях монархическим государством, ибо высшая тайна монархического правления и величайший его интерес заключаются в том, чтобы держать людей в обмане, а страх, которым они должны быть сдерживаемы, покрывать громким именем религии.

– Вы, следовательно, – подчеркнул де Витт, – категорически против религии?

– Я уже говорил, что я за свободу суждения. Что из этой свободы не происходит никаких неудобств, для этого примеры налицо, и мне не нужно их искать далеко. Примером может служить наш город Амстердам, пожинающий, к своему великому успеху и на удивление всех наций, плоды этой свободы. Ведь в нашей цветущей республике и великолепном городе все, к какой бы нации и религии они ни принадлежали, живут в величайшем согласии. Напротив, там, где стараются отнять свободу суждения у людей, там наказываются честные люди, а вероломные поощряются. Насильники ликуют, они сделали власть имущих приверженцами своего учения, истолкователями которого они считаются. Вследствие этого происходит то, что они осмеливаются присваивать себе авторитет и право властей и не стыдятся хвастать, будто они непосредственно избраны богом и их решения божественны.

– Слушая вас и соглашаясь с вами, необходимо прийти к выводу, что церковь должна быть отделена от государства.

– Непременно. И чем скорее вы это сделаете, тем больше разумных людей будет заодно с вами. И я не сомневаюсь в том, что управление, опирающееся на разум и свободу, самое лучшее, так как оно наиболее согласуется с природой людей. Можно ли выдумать большее зло для государства, чем то, что честных людей отправляют как злодеев в изгнание потому, что они иначе думают и не умеют притворяться? Что, говорю, пагубнее того, что людей считают за врагов и ведут на смерть... не за какое-либо преступление или бесчестный поступок, но потому что они обладают свободным умом? Ведь те, кто сознает себя честным, не боятся, подобно преступникам, смерти и не умоляют отвратить наказание, потому что дух их не мучится никаким раскаянием в постыдном деле, но, наоборот, они считают честью, а не наказанием умереть за хорошее дело и славным – умереть за свободу.

– При полной свободе, – сказал де Витт, – государство погибнет под тяжестью гнева и зависти толпы.

– Хотя над сердцами нельзя так господствовать, как над языками, однако сердца находятся в некотором отношении под господством верховной власти, которая многими способами может добиться, чтобы весьма большое число граждан любило и ненавидело то, что ей желательно. Поэтому мы без всякого противоречия с разумом можем представить себе людей, которые только сообразно с правительственным правом верят, любят, ненавидят, презирают и вообще попадают во власть любого чувства.

Де Витт своего добился. Спиноза его заверил, что отодвинет «Этику» и немедленно приступит к работе, которая должна послужить свободе разума и свободе совести.

Так окончательно сложился план нового трактата, названного «Богословско-политическим».

Мотивы философа

Первые достоверные сведения о работе Спинозы над «Богословско-политическим трактатом» относятся к сентябрю 1665 года. Отвечая на не дошедшее до нас письмо философа, Ольденбург писал: «Вы в настоящее время не столько философствуете, сколько, если можно так выразиться, богословствуете, ибо Вы заняты занесением на бумагу Ваших мыслей об ангелах, пророчествах и чудесах. Но, быть может, Вы трактуете об этих предметах с философской точки зрения... Прошу Вас сообщить мне в ближайшем письме план и задачи этого сочинения».

В октябре 1665 года Спиноза сообщил Ольденбургу следующее: «В настоящее время я сочиняю трактат, излагающий мои взгляды на Писание; к этому побуждают меня: 1) предрассудки теологов, я знаю, что они в высшей степени препятствуют людям предаваться философии, а потому я и стараюсь разоблачить их и изгнать из умов более разумных людей; 2) мнение, распространенное обо мне в толпе, которая не перестает обвинять меня в атеизме, – это мнение я также пытаюсь насколько возможно рассеять; 3) свобода философствования и высказывания того, что думаешь, – свобода, которую я стремлюсь утверждать всеми способами и которая здесь терпит всяческие притеснения вследствие чрезмерного авторитета и наглости проповедников».

Первый и третий мотивы, побудившие философа взяться за новый трактат, ясны и закономерны. Они обусловлены философской платформой, внутренним миром, историей формирования идей Спинозы. Они прямой ответ на взятое обязательство помочь де Витту успешно осуществить свои политические цели. Но второй мотив, как его понять? Он в полном противоречии с идейным обликом мыслителя, с пафосом и содержанием его учения, с его непримиримой борьбой против теологии и церкви. Как можно было думать, что трактат, в задачу которого входило рационалистическое исследование Библии, будет способствовать ликвидации обвинения автора в атеизме?

В свете конкретных исторических условий возникшее противоречие легко разрешается. Нужно вспомнить, что подразумевалось под атеизмом в эпоху Спинозы.

Во все времена под атеизмом понимали отрицание бога. Но в Голландии в течение XVII столетия это прямое содержание понятия «атеизм» извращено было до неузнаваемости. Деградирующие классы Нидерландов, аристократы, землевладельцы и дворяне, предавались чувственным наслаждениям, проповедовали скептицизм и аморализм. Вот идеология этих классов и была окрашена в «атеистический цвет». Поэтому в народе под атеистом понимали хулителя духовных ценностей, нарушителя элементарных правил нравственности, поклонника плотских наслаждений. Естественно, что Спиноза с негодованием отвергал подобное мнение, распространяемое о нем в народе. В одном из своих писем Спиноза обращает внимание на то, что его обвиняют в атеизме, не интересуясь даже вопросом, какой он национальности и какой образ жизни он ведет. «А между тем, если бы знали это, – говорил философ, – то не убедили бы себя с такой легкостью в том, будто я проповедую атеизм». «Ведь атеисты, – писал Спиноза, – обыкновенно отличаются тем, что превыше всякой меры ищут почестей и богатств, каковые я всегда презирал, как это известно всем тем, кто меня знает».

У Спинозы никогда не было страсти к накоплениям, он презирал подлость, сытое мещанство, дух наживы, ядовитую мерзость озлобленных людей, проповедь разнузданности и безделья. Весь захваченный познанием закономерностей объективной реальности, он стремился нарисовать целостную картину мира, отвечающую своему оригиналу – ее величеству природе.

Стремление осмыслить сокровенные тайны природы было реализовано в глубоких научных и философских обобщениях. Они стали основой научного атеизма, то есть такой системы взглядов, которая утверждала существование лишь одной природы, искала объяснение ее законов в самой природе и отвергала какое бы то ни было надмировое существо, бога, святые и священные письмена.

Отрицание бога в спинозизме покоится на неопровержимом доказательстве бытия самосуществующей природы. В истории философии Спиноза первый поднял атеизм до научных высот и дал ему подлинно философское, теоретическое обоснование. «Спиноза, – писал немецкий философ-материалист XIX столетия Людвиг Фейербах, – единственный из новых философов, положивший первые основы для критики и познания религии и теологии, он – первый, кто определенно выступил против теологии; он – первый, кто классическим образом формулировал мысль, что нельзя рассматривать мир как следствие или дела рук существа личного, действующего согласно своим намерениям и целям... Я с радостью поэтому принес ему дань моего удивления и почитания».

Спинозизм стал знаменем свободомыслия и прогресса. Примечательно, что в одном латинском словаре XVIII века «атеист» переведено словами assecla Spinoza, то есть последователь Спинозы.

И прогрессивные деятели науки его времени хорошо понимали, что Спиноза является атеистом в самом возвышенном значении этого слова. Именно они присвоили ему высокое звание «князя атеистов».

Второй аргумент философа в пользу «Богословско-политического трактата» превратился в свою прямую противоположность. Трактат «не рассеял» распространенное в народе мнение об атеизме Спинозы, наоборот, он закрепил за философом славу борца против церкви и религии. Трактат выполнил великую освободительную миссию. Библия затемняет сознание людей. Трактат просвещает, обогащает их сознание. Библия сковывает ум и волю. Трактат провозглашает свободу разума, право на свободное исследование природы, общества и религии.

Трактат всколыхнул идейный мир современников Спинозы. Он и по сей день является предметом серьезного изучения благодарных потомков материалиста и атеиста XVII века.

Критика библии

Правительственная карета зачастила в Ворбург. «Высокий гость» и «одинокий еврей», как говорили обыватели села, затеяли что-то очень важное, сидят взаперти часами, секретничают. О чем? Жители Ворбурга не могли догадаться, что философ создает труд, которому суждено будет произвести переворот во взглядах на Библию.

Де Витт не всегда приезжал один. Иногда он брал с собой ученого Христиана Гюйгенса и адвоката Авраама Куфелера.

Пораженный исключительным дарованием философа, Гюйгенс писал своему брату Константину: «Спиноза в оптике – великий князь». От Гюйгенса не ускользнул и взлет мысли, проницательный и обобщающий ум Спинозы, но «Богословско-политический трактат» не вызвал у него никакого интереса. Аристократ по происхождению, Гюйгенс не был расположен к философии мыслителя-плебея, «еврея из Ворбурга», как он титуловал его в своей переписке с выдающимися учеными эпохи. И Спиноза не счел возможным откровенно изложить перед X. Гюйгенсом свои сокровенные мысли о природе, боге, Библии, истинном благе. Сердцем он понял, что различие в общественном положении является серьезным препятствием к установлению единомыслия по важнейшим проблемам этики и политики. Контакт между Спинозой и Гюйгенсом ограничивался лишь их общей заинтересованностью в оптике. Куфелер часто приезжал в Ворбург. Спиноза полюбил его и читал ему начальные страницы «Этики», доказанной в геометрическом порядке («Ethica ordine geometrico demonstrata»), В результате этих встреч Куфелер в 1684 году опубликовал свою «Пантософию» – первое произведение в XVII столетии, которое излагало и защищало основные положения спинозизма.

Спиноза ввел Куфелера в круг проблем «Богословско-политического трактата».

– Тому, кто решил подвергнуть Библию критике, – заметил Куфелер, – следует иметь ясное представление о боге. Ведь он главный предмет священного писания.

– Совершенно справедливо, – сказал Спиноза. – Я всегда высмеивал представления о небесном правителе и творце мира. Я отстаиваю принцип гармонии и единства мира. Природа – создающее начало и единственно реальная сила всего сущего. И никакое здравое основание не побуждает приписывать природе ограниченную мощь и силу и утверждать, что ее законы приноровлены только к известной сфере, а не ко всему.

– Следовательно, – пришел к выводу Куфелер, – кто утверждает, что бог делает что-нибудь вопреки законам природы, тот вынужден одновременно утверждать, что бог поступает вопреки своей природе.

– Нелепее этого ничего нет. – заявил Спиноза, – природа сохраняет вечный, прочный и неизменный порядок, ничего не совершается вопреки природе. Так можем ли мы мыслить о боге, как о законодателе или властелине, предписывающем людям законы? Конечно, нет. Бог, говорю я, только сообразно понятиям толпы и только вследствие дефекта в мышлении изображается как законодатель или властитель и называется справедливым, милосердным и прочее.

– Из всего этого вытекает, – умозаключил Куфелер, – что утверждения Библии о наличии божественных законов – выдумки богословов.

– Более того, – добавил Спиноза, – отсюда следует, что сама Библия никак не может быть боговдохновенным словом. Она – творение людей определенной эпохи и определенных представлений. Обожествлена она по тем же причинам, по которым закономерным явлениям природы приписывается сверхъестественное вмешательство, а именно: вследствие невежества толпы.

Спиноза не понял социальной сущности религии, не понял, что придавленность народных масс порождает и закрепляет веру в существование потустороннего мира «добра и блаженства». Религия, вера в бога, возникла как фантастическое, извращенное, превратное отражение в умах людей господствовавших над ними стихийных сил природы и общества. Классовый подход к религии был чужд мыслителю XVII века. И все же ссылка Спинозы «на невежество толпы» побудила критику сорвать божественный покров с Библии и доказать несостоятельность откровения. Только невежество и суеверие, хочет сказать Спиноза, считают Библию боговдохновенным писанием. На самом деле Библия – обычный человеческий документ, подлежащий разумному рассмотрению. Это Куфелер понял. И не только он один. Современники поняли, что Спиноза подрывал веру в святость основополагающей книги двух религий Востока и Запада.

– Теологи утверждают, – сказал Куфелер, – что слова Библии необычные, ибо пророки были преисполнены духом божиим. Но что такое дух божий? Объясните мне, пожалуйста, господин Спиноза.

– В Библии на древнееврейском языке, – ответил Спиноза, – дух божий обозначается словами «руах Элохим», или «руах Яхве». Слово «руах» истолковывается богословами как «дух». А на самом деле оно означает «ветер». «Руах Яхве нишба бой» (Исайя, глава 40, стих 7) означает: «Ветер Яхве веет на него»; «руах Элохим мрахепет ал пней хамаим» («Бытие», глава 1, стих 2) означает: «Ветер божий проносился над водою». Все, что людям времен Библии было непонятно или казалось необыкновенным, все это становилось в их представлениях божественным. Так, грозу называют в Писании «бранью божией», гром и молнию – «стрелами бога», «высочайшие горы» – «горы божии». В Псалтыре кедры называют божьими, подчеркивая их необыкновенную красоту... Богословы, которые приписывают пророкам дух божий, выдают пророков за людей необыкновенных, имеющих возможность непосредственно общаться с богом и проповедовать от его имени. Но посмотрите, – добавил Спиноза, – как выглядит бог в устах пророков. Библия учит, что бог создал человека по образу и подобию своему. Вчитываешься в слова Писания и приходишь к противоположному выводу. А именно: бог создан по образу и подобию человека. Образ бога в Библии, его поведение и действия находятся в полной зависимости от темперамента, воображения и воспитания того, кто от его имени пророчествует. Каков пророк – таков в его устах и бог. Михей, например, видел бога сидящим, а Даниил – в виде старца, накрытого белою одеждой. Иезекииль же – в виде огня, а те, которые находились при Христе, видели духа святого в виде нисходящего голубя, апостолы же – в виде огненных языков, и, наконец, Павел до своего обращения увидел его, как великий свет. Не удивительно, что священные книги приписывают богу руки, ноги, глаза, уши, душу и душевные движения: например, что он ревнив, милосерден, мстителен и т. п. Не удивительно также и то, что бога рисуют, как судью, сидящего на небесах, как бы на царском троне, а Христа – по правую сторону от него. Библейские пророки – люди невежественные; они обладали даром воображения, а не способностью познавания действительных причин и объективных законов развития природы. Поэтому их учение противоречит разуму и ничего общего с наукой не имеет.

Спиноза познакомил Куфелера с теми главами своего трактата, в которых неопровержимо доказано, что бог Библии – плод фантазии темных и необразованных людей, не способных разумно познать могущество и законы природы.

– Люди деревенские, – иронизировал философ, – лишенные всякого образования, даже наложницы, как Агарь – служанка Авраама, обладали даром прорицания. И это согласуется с опытом и разумом. В самом деле, кто более всего наделен воображением, тот менее способен к отвлеченному мышлению, и, наоборот, кто более всего наделен разумом и больше всего его поощряет, тот обладает способностью воображения более умеренно и более подчиняет ее, держит как бы в узде, дабы она не смешивалась с разумом. Библия, все ее построения и доводы, мифы и легенды, сказания и притчи сложились в древности, когда люди не были в состоянии объяснять явления природы, проследить их закономерности... Но между верой, или богословием, и философией нет никакой связи. Это теперь никто не может не увидеть. Ведь цель философии есть только истина, веры же – только повиновение и благочестие. Стало быть, – заключил Спиноза, – те, которые стараются искать мудрости и познания о материальных и духовных предметах в пророческих книгах, идут всецело по ложному пути.

– Какой смелый, точный и верный вывод! – воскликнул Куфелер. – Время и философия настоятельно требуют сказать об этом открыто, во всеуслышание.

– Скажу. И я мало забочусь о том, – добавил вольнодумец, – какой вой поднимут изуверы, которые всей душой ненавидят тех, кто посвящает себя истинной науке.

Куфелер обратил внимание Спинозы на то, что Библия часто ссылается не только на пророческие видения, но и на небесные чудеса.

– Библия, – подтвердил Спиноза, – весьма часто рассказывает о чудесах, которые должны доказать как реальность божества, так и святость Библии. Но чудо, об этом я говорю в шестой главе трактата, – плод фантазии невежественных людей. Например, в Писании (Книга Иисуса Навина, глава 10) рассказывается, как Иисус Навин остановил на некоторое время Солнце. О чем говорит эта сказка? О том, что автор ее никакого представления не имел об астрономии и по невежеству верил, что Солнце движется вокруг Земли. Но допустим, – подчеркнул Спиноза, – что чудо есть то, что мы не можем объяснить естественными причинами. В таком случае мы должны допустить, что в природе могут быть такие явления, которые противоречат ее закономерностям. Но ведь всем разумным людям известно, что природа сохраняет вечный, прочный и неизменный свой порядок, что ничто не совершается вопреки природе. Законы природы, строгая причинная связь, пронизывающая все явления мира, полностью исключают сверхъестественное. Поэтому чудо, будет ли оно противо– или сверхъестественно, есть чистый абсурд. Обращаясь к богу и его чудотворению, теологи хотят не разумом убеждать людей, а стремятся затронуть и пленить их фантазию и воображение. Но все, что против природы, то и против разума, а что против разума, то нелепо, а потому и должно быть отвергнуто. Истинная наука познает действительные причины реальных явлений природы и категорически отбрасывает пророчества и чудеса – богословские бредни и выдумки невежд.

– Отрицанием откровения и чудес, – сказал Куфелер, – вы уничтожаете всю божественную прелесть Библии. Священное писание оказывается просто литературным памятником древних времен.

– До меня, – заявил философ, – Библию неоднократно «исследовали». Ее трактовали талмудисты, комментировали раввины, истолковывали теологи. Одни из них пытались разум приспособить к Библии, другие, наоборот, стремились Библию приноровить к разуму. Первых я именую догматиками, вторых – скептиками. Догматики во всем, в любом библейском знаке находили «великую тайну», сокровенный смысл божественного откровения. Скептики все бессмысленное, фантастическое, нелогичное пытались «разумно» объяснить, усматривая в божественном откровении символический образ или аллегорию. Догматики открыто защищали точку зрения «отцов церкви», стремились с ее помощью спасти религиозный догмат боговдохновенности Библии. Моя оценка этих «исследователей» сводится к следующему: и те и другие говорят нелепости, но одни без разума, а другие с разумом. Я также не могу достаточно надивиться тем людям, которые видят в Писании столь глубокие тайны, кои якобы не могут быть изъяснены ни на каком человеческом языке. Впрочем, чему удивляться, – саркастически улыбнулся Спиноза, – ведь люди, похваляющиеся, будто обладают сверхъестественной благодатью, презирают философию и отвергают свет разума. Это и понятно. Писание в своих разноречивых и путаных рассказах, кроме повиновения, ничего не требует от людей и осуждает только непокорность, а не незнание.

– Но имеются и такие теологи, которым разночтения, противоречия, нелепости Библии видны, – вставил Куфелер.

– Да, имеются. Однако и они не допускают, – сказал Спиноза, – что в содержание Библии вкралась какая-нибудь погрешность, ибо утверждают, будто бог в силу особенного какого-то предусмотрения сохранил неповрежденной всю Библию. Различные же чтения, по их словам, суть знаки глубочайших тайн. Утверждают даже, что в самих знаках над буквами содержатся большие тайны. Положительно не знаю, говорят ли они это по глупости и набожности, свойственной старым бабам, или же вследствие высокомерия и порочности, чтобы их одних считали обладателями тайн божьих.

Философ говорил собеседнику, что он в своем трактате стремится очистить Библию от всех ее напластований. И совсем не для того, чтобы сохранить к ней благоговейное и набожно-трепетное отношение. Он не комментатор Библии, для которого толкование ее текстов сводится к тому, чтобы сгладить содержащиеся в ней противоречия и нелепости. Он мыслитель XVII века, противник средневековья и религиозного миропонимания.

– Как могла Библия – книга, то есть обычное творение рук человеческих, – спросил Куфелер, – стать фетишем, господствовать над умами и заставлять людей раболепствовать перед каждым ее словом?

– Только богословский предрассудок, – ответил Спиноза, – мог превратить Библию – памятник древней письменности, составленный из мифов, сказок, легенд, вымышленных пророчеств и чудес, в священное писание, в боговдохновенное слово. Чтобы выпутаться из этих неурядиц и освободить ум от теологических предрассудков и легкомысленно не принимать выдумок людей за божественные правила, я выдвигаю истинный метод толкования Писания.

– В чем его сущность? – допытывался Куфелер.

– Метод изучения Библии ничем не должен отличаться от метода изучения природы, – сказал Спиноза. – Метод истолкования природы состоит главным образом в том, что мы излагаем собственно историю природы, из которой, как из известных данных, мы выводим определения естественных вещей. Точно так же для истолкования Библии необходимо начертать ее правдивую историю и уже на основе этой истории приходить к закономерным выводам о мысли авторов Писания.

Спиноза с огорчением констатировал, что, хотя эта история в высшей степени необходима, люди древности не радели о ней. Даже то немногое, касающееся истории Библии, что потомки получили или нашли, они передавали своим преемникам, извращая его сущность всякими надуманными исправлениями и добавлениями. К этим бедам, подчеркнул философ, присоединяется еще и суеверие, требующее от людей презирать разум и природу, а почитать и дивиться только тому, что противоречит им. Поэтому не удивительно, что люди, дабы еще более возвысить авторитет Писания, подыскивают объяснения к нему одно нелепее другого. Им мнится, что в священных письменах скрываются глубочайшие тайны.

– Что же тогда может служить основанием для познания Библии? – не отставал Куфелер.

И Спиноза ответил:

– Все познание Писания должно заимствовать из него одного. Теологи, которые в законах развития природы усматривают перст божий, а в Библии – слово божие, озабочены тем, как бы им свои выдумки и мнения вымучить из священных письмен и подкрепить божественным авторитетом. Этой богословской проповеди я, – подчеркнул Спиноза, – противопоставляю свой метод интерпретации Библии. Самое важное в моем методе – это указание на необходимость познания исторической судьбы каждой библейской книги в отдельности. Если не известна история книги, то к какому верному заключению можно прийти? Если мы читаем какую-нибудь книгу, содержащую невероятные или непонятные вещи или написанную в довольно темных выражениях, и не знаем ни ее автора, а также ни в какое время и по какому поводу он писал, то напрасно будем стараться узнать истинный ее смысл.

Спиноза привел Куфелеру основные принципы критики Библии, сформулированные им в «Богословско-политическом трактате».

Первое положение. Необходимо выяснить природу и свойство языка, на котором та или иная книга Библии была написана. А так как все писатели как Ветхого, так и Нового завета были евреи, то несомненно, что история еврейского языка прежде всего необходима для понимания книг Библии. Для этой цели, добавил Спиноза, он составил грамматику древнееврейского языка.

Второе положение. Необходимо отыскать существенные литературные особенности, которые объединяют библейские книги в одно целое. Нам не позволительно извращать смысл Писания сообразно богословским предрассудкам о его сверхъестественном происхождении. Содержание Библии, как и любого другого литературного памятника, – в текстах Библии.

Третье положение. Надо выяснить обстоятельства, сопутствовавшие появлению всех книг пророков. А именно: нужно знать жизнь, характер и занятие автора каждой книги, входящей в состав Библии. Наконец, надо заинтересоваться судьбой каждой книги: ее первоначальным текстом, узнать, в чьи руки она попала, сколько было ее разночтений, по чьему решению она была принята в число «священных».

Все эти принципы, заключил Спиноза, должны быть положены в основу трактовки истории Библии. Знать все это весьма необходимо, дабы мы не принимали слепо все, что нам навязывают теологи, но только то, что верно и несомненно.

Чтобы раскрыть историю Писания, начнем по порядку, с предрассудков относительно истинных авторов «священных книг», и прежде всего об авторе Пятикнижия. Таковым все богословы считают Моисея. И по этой причине Ибн Эзра, человек свободного ума и незаурядной эрудиции, из всех, кого я читал, был первый, обративший внимание на этот предрассудок. Правда, Ибн Эзра не осмелился открыто высказать свою мысль. Я же не побоюсь представить в трактате это ясно. Мрачные времена средневековья сменились светлыми...

Спиноза говорил Куфелеру:

1. В Пятикнижии почти всегда говорится о Моисее в третьем лице (Моисей – муж божественный; бог разговаривал с Моисеем лицом к лицу. Моисей из всех людей был самый кроткий и т. д. и т. д.).

2. Пятикнижие повествует о смерти Моисея. «И умер, – написано во Второзаконии, – там Моисей, раб господень, в земле Моавитской, по слову господню. И погребен на долине в земле Моавитской против Беф-Фегера... Моисею было сто двадцать лет, когда он умер... И оплакивали Моисея сыны Израилевы на равнинах Моавитских тридцать дней...»

3. Пятикнижие содержит рассказы о событиях, происшедших после смерти Моисея.

Какой человек пишет о себе в третьем лице или в состоянии описать собственную смерть, отношение к ней окружающих, события, происшедшие после своей кончины? Разве не понятно, что об этом пишет кто-то другой.

– Итак, утверждение, – добавил Спиноза, – будто Моисей – автор Пятикнижия, необоснованно и совершенно противоречит разуму. Наоборот, из всего этого ясно как божий день, что Пятикнижие было написано не Моисеем, а кем-то другим, кто жил много веков спустя после Моисея.

– Теперь, – сказал Спиноза, – пора исследовать и остальные книги. Возьмем, к примеру, книгу «Иисус Навин». На тех же основаниях я докажу, что она не есть автограф[37]37
  Во времена Спинозы слово «автограф» употреблялось в смысле книги, написанной тем лицом, имя которого она носит.


[Закрыть]
. Тот, кто свидетельствует, что слава об Иисусе была по всей земле (глава 6, стих 27), что он ничего не опустил из предписанного Моисеем (главы 8, 11), состарился, испустил дух, очевидно, другое лицо.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю