Текст книги "Венецианский эликсир"

Автор книги: Мишель Ловрик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Каждое его слово было мне приятно. Он так просто рассказывал о своем «имении», которое, как я поняла, было особняком в Ирландии, своих лошадях, которые, по всей видимости, были породистыми скакунами, и конюшнях, вероятно, располагавшихся в парках его родового гнезда.

Да, он мне очень нравился. Мне нравились его внешность, его стиль, даже его небрежный акцент, который, как мне сказали, присущ многим английским аристократам. Мне нравились его роскошные апартаменты на Бонд-стрит. Мне нравились нетронутые экземпляры «Журнала для джентльменов», разбросанные по его столу, даже старые выпуски. Мне нравилось, что он может уделять мне столько времени. Я с благодарностью думала о том, сколько приглашений на модные балы он отверг, лишь бы побыть со мной. Я представляла все эти официальные и полуофициальные письма, запечатанные сургучом в дорогих конвертах, которые я ни разу не видела, ведь он осмотрительно убирал их с глаз, чтобы не смущать меня.

Он не мог не нравиться. Честно говоря, очень скоро у меня возникла непреодолимая тяга постоянно находиться в его обществе. Я любила разговаривать с ним. Он был достаточно умен, однако его было легко напугать. Вспомнить только тот глупый случай с моей заколкой, которую он принял за летучую мышь! Даже это происшествие подогревало мое нежное отношение к нему и мою обеспокоенность.

Мужчину так легко сбить с толку. Самая незначительная мелочь может испортить любовные утехи.

Сначала мне казалось, что все у нас хорошо, что я не сделала ничего такого, что могло ему не понравиться.

Потом появился неожиданный раздражитель. Я считала, что этому не стоит уделять никакого внимания, что это мелочи. Но в этом я допустила серьезную ошибку. Отравленная шпилька может нанести серьезную рану.

Проблема была в этой девочке на его попечении, дочери его близкого друга и партнера, совсем недавно погибшего при обстоятельствах, которые он мне объяснил довольно туманно. Я поняла, что его друга погубил конкурент, но не выспрашивала подробностей, видя, какие страдания причиняет ему эта тема.

Я никогда не видела эту девочку, но полагаю, что она была в достаточной мере похожа на отца, чтобы напоминать моему любимому о друге каждый раз, когда он на нее глядел.

И эта бойкая малышка вертела им, как хотела, прекрасно зная, что он считал своей ответственностью заботу о ней. Он выполнял любые прихоти этой маленькой чертовки, вел себя как последний глупец, и мне это не нравилось.

Несмотря на юный возраст, она считала, что имеет полное право на заботу моего возлюбленного. Ей было наплевать на его чувства, пока она получала то, что хотела. Я не могла не проводить неприятные параллели со своим прошлым. С тех пор как родители отдали меня в монастырь, я больше не знала роскоши. Мне всегда приходилось зарабатывать любые поблажки и выгоды, часто самым унизительным способом.

После общения с Певенш Валентин всегда возвращался подавленным и напряженным. Мне стоило большого труда успокоить его! Это было утомительно. Я очень скоро начала ненавидеть эту девочку.

Я видела, что ее компания была для него мукой.

Я чувствовала, что она ему не нравится, несмотря на то, кем был ее отец. Она неблагодарно относилась к его вниманию.

Однажды я услышала, как Валентин давал распоряжения своему седовласому дворецкому Диззому, который благодаря простоте Валентина не носил ливреи.

– Она сказала мне, что ей не нравится учительница французского. Эта женщина отчитала ее перед другими учениками за что-то. Учительницу нужно устранить. Она не должна не только преподавать Певенш, но и вообще работать в этой школе. Да, и еще один момент. Кажется, что они кормят ее чем-то, что ей не нравится. Я составил список под ее диктовку. Они должны кормить ее только этим.

Он частенько передавал Диззому разные списки от нее. Однажды он даже дал ему обрывок ленты, которая принадлежала другой девочке и очень понравилась Певенш. Диззом должен был немедленно отыскать такую же ленту, купить три ярда и доставить Певенш.

«Какое же чудовище эта Певенш»,– подумала я, выслушивая эти требования. Но вслух сказала другое:

– И какие предметы преподают бедняжке в школе?

Я смотрю, она уже научилась получать то, что хочет.

Оказалось, что бедняга Валентин не знает этого. Девочку образование не интересовало, потому, по всей видимости, они никогда не обсуждали его. Он ее не расспрашивал, да ему и не было это интересно. То, с какой хмурой решительностью он угождал всем ее капризам, говорило мне, что он потерял всякую надежду сделать из нее хорошего человека. Он просто избрал более простой путь, ни в чем ей не отказывая. Если он давал Певенш все, чего она хотела, можно было реже с ней встречаться, и я подозревала, что, обнаружив эту закономерность, Валентин подсознательно следовал ей.

Иногда он возвращался от нее с каким-то странным, скрытным выражением лица, и я гадала, какую гадость она сказала ему на этот раз.

В те дни, когда они не виделись, она посылала ему длинные, пространные письма, написанные большими буквами и с грамматическими ошибками даже в самых простых словах. Эти послания обычно подписывались «Малышка П.», что, без сомнения, было прозвищем, данным ей отцом. Очевидно, что девочка видела определенную выгоду в том, чтобы подольше казаться маленькой. И действительно, именно эти записки, подписанные таким образом, привлекали наибольшее внимание ее опекуна.

Он всегда отвечал на них, забывая обо всем на свете. Он писал что-то вроде: «Я уверен, что ты на верном пути» или «Я восхищаюсь тем, как ты справляешься с этими трудностями». Однажды он даже написал: «Да, та девочка действительно свинья, твои действия были логичны». Когда я подходила к нему в такие моменты, он прятал письмо под рукав, даже рискуя выпачкать его чернилами. С другой стороны, я решила, что, если он смущается в такие моменты, значит, он не совершенный идиот в ее отношении. По крайней мере, он знал, что выставляет себя на посмешище.

Чаще всего он писал: «Конечно, дорогая Певенш. Вышли мне счет».

У нее был еще один талант. Я заметила последовательность в нескольких ее письмах, поскольку всегда читала эти неграмотные послания, когда Валентин выходил из комнаты. В одном она просила, например, пару «дешевых» лайковых перчаток. Конечно, мой возлюбленный тут же распорядился, чтобы ей купили их и доставили в школу. Но на следующий день от нее пришло подчеркнуто вежливое письмо, полное самопожертвования. В нем она писала, что, конечно, перчатки не так уж важны и она сможет обойтись без них, довольствуясь парой старых, если это такая проблема. Правда, старые придется починить, чем она, конечно, займется, как только ей станет немного лучше. Валентин тут же ответил ей, умоляя не беспокоиться по этому поводу, потому что десять пар розовых лайковых перчаток скоро будут найдены и отправлены ей. Она ответила просьбой не утруждаться, потому что привыкла к старым черным перчаткам. В любом случае, так как она не выходит в свет, ей не нужны новые перчатки. Прочитав это письмо, Валентин разнервничался. Существовала реальная возможность, что она отказалась бы от того, чтобы он выполнил ее просьбу. Конечно, подобные истории всегда заканчивались тем, что она получала что хотела, не выходя при этом из образа мученицы.

В минуту слабости Валентин поведал мне, что, когда Певенш не получает желаемого, она идет в угол, берет укулеле и начинает дергать струны, производя отвратительные звуки и гнусаво и фальшиво подпевая.

– Когда я это слышу, мое сердце содрогается, – признался он. – Эту укулеле ей подарил отец. Когда она начинает это делать, то выглядит такой жалкой, что я тут же вспоминаю о том, что она сирота. Она не настолько умственно развита, чтобы понимать, какой эффект на меня это производит.

Я подумала, что, если бы она при мне позволила себе так капризничать, я бы отстегала ее розгами по мягкому месту.

Вслух я воскликнула:

– Бедное дитя! Но ты не должен считать себя виноватым. Она ведет себя так, словно ты каким-то образом принес ее отца в жертву. Ты был его лучшим другом, ты не должен забывать об этом. И твоя память и любовь к другу выражается в щедрости по отношению к его дочери. Никто не смог бы быть лучшим опекуном, чем ты.

– Ты считаешь, что я чересчур потакаю ей? – спросил он.

Я решилась на улыбку.

– Возможно, немного.

– Ты слишком умна. – Он подхватил меня на руки.

Но позже, когда я решилась мягко пожурить его за то, что она постоянно нагло требует от него деньги, его смущения как не бывало. Он выместил на мне всю свою злость, бросая обидные слова, как комки грязи.

Слушая его речи, я понимала, какой злой, эгоистичной и требовательной была эта Певенш, поскольку я очень скоро осознала, что все эти оскорбления на самом деле адресованы не мне, а ей, но чувство вины за смерть отца не позволяло ему бросить их в лицо девчонке. Они скапливались у него в душе и выплескивались в такие моменты со мной.

Конечно, это не было похоже на черную язвительность моего первого возлюбленного, ибо Валентин всегда оскорблял меня неумело и с сожалением, однако все равно приятного в этом было мало. После этого у меня не было возможности открыть его глаза на мотивы и методы его юной подопечной. Мне не позволялось упоминать ее имя в его присутствии, потому что он моментально вспыхивал.

Я начала ощущать страх каждый раз, когда осторожный стук в дверь свидетельствовал о прибытии нового послания от Певенш. Очень часто я слышала, как Диззом робко стучит в дверь поздно ночью, входит в комнату, стараясь не глядеть на мою полуобнаженную фигуру, чтобы позвать хозяина поговорить о некоторых важных и щекотливых делах. Его обеспокоенное лицо говорило, что к нему поступило еще одно требование от девчонки. Диззом всегда казался мне тактичным и вежливым человеком. Я начала подозревать, что Певенш решила, будто Валентин завел себе подружку, и потому девочка, почувствовав соперницу, тут же бросилась в атаку.

– Она всегда такая… внимательная? – однажды спросила я, запыхавшись, когда Диззом прервал нас на самом интересном месте.

– Нет, не всегда, – тяжело дыша, ответил Валентин, отбрасывая одежду в сторону и обнимая меня. Он хотел быстрее забыть ее, и я ему в этом помогла.

Я делала все возможное, чтобы не стать соперницей Певенш в отношении Валентина, что было чрезвычайно сложно, учитывая тот факт, что она объявила мне войну. Более того, Валентин почему-то решил, что я с радостью поборюсь с ней за право на его внимание.

Между тем девочка была занята плетением интриг. Однажды днем из большого книжного магазина «Храм муз» на Финсбери-сквер мистера Лэкингтона пришел сверток. Мой любимый разорвал обертку, и ему на колени выпала книга. Я прочла название на обложке: «Любовник-опекун». Когда Валентин пошел мыться, я пролистала книгу. Это была история об отважном мужчине, который постепенно влюбляется в милую леди, оставленную ему на попечение в совсем юном возрасте.

Я вздрогнула. Даже я не была так хитра в свои восемь лет. По сравнению с Певенш я была невинным дитятей. Действительно! Потом я заметила подпись, выведенную ее детской рукой: «Моему опекуну. Прости за то, что это подержанная книга. На те деньги, что ты мне выделяешь, я не смогла купить новую. Целую, бедная малышка П.».

– Я не буду ждать, пока ты вырастешь и уведешь его у меня, – пообещала я, задыхаясь от ярости. Я заметила, что мой пульс участился, и ощутила, что ее планы представляют для меня угрозу, словно она уже была достаточно взрослой, чтобы быть в состоянии составить мне конкуренцию, а не малолетней притворщицей.

В один прекрасный день эта ситуация разрешилась самым неожиданным образом.

Мы снова гуляли по замерзшей реке, наслаждаясь открывающимися пейзажами, и в этот момент появился Диззом. Он спешил к нам, тяжело дыша, неся новое сообщение от этой малолетней девчонки.

Я была очень счастлива: держала за руку любимого человека, он прижимался щекой к моей голове, защищая от ветра своим телом. И тут снова Певенш вздумалось разрушить нашу идиллию.

Я не сдержалась. Я вырвала ладонь из его рук и спросила:

– Разве тебя не унижает такое обращение? Мне стыдно даже быть свидетельницей этого.

Он вздрогнул и поджал губы.

Диззом покраснел и резко отвернулся.

– Разве у тебя нет чувств, – холодно спросил мой любимый, – к бедной малютке, оставшейся без отца?

Меня пронзила мысль, что он никогда бы не отважился говорить таким тоном с Певенш. Чем хуже она с ним обращалась, тем сильнее он хотел быть с ней. Он бы никогда не унизил ее вот так перед Диззомом, как меня.

С этим человеком я хотела не просто играть какую-то роль, но быть собой. Теперь я решила рискнуть.

– Да, у меня есть чувства, – серьезно ответила я. – Я чувствую, что она использует тебя до такой степени, что ты становишься просто смешон. Я буду очень невысокого мнения о тебе, если ты не начнешь думать головой, когда дело касается ее.

Он повернулся ко мне спиной и пошел прочь.

Я проиграла из-за того, что сказала правду. Правда не заставила его остаться рядом со мной. Глядя ему вслед, я почувствовала, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Я понимала, что не смогу исправить ситуацию простым извинением. Я сама подтолкнула его к ней.

Инстинкт подсказывал мне, что я должна броситься за ним вдогонку, попросить прощения, обнять. Однако тот же самый инстинкт заставил меня выразить чувства и привел к этой размолвке. С сожалением я вынуждена была прибегнуть к использованию определенной стратегии.

Я решила, что несколько дней позволю ему пожить без меня. Это был тонкий ход. Пусть сравнит удовольствие от моей компании и ее. Пусть сам сделает выводы. Если придет к нужному заключению, тем лучше для него.

И когда он почувствует себя использованным, несчастным и брошенным, полным ненависти к злобной девчонке, в игру вступлю я. Возможно, мы сможем начать сначала, как бы сложно это ни было.

5

Сердечное лекарство

Берем венгерскую воду, шесть драхм; лавандовый спирт; шафрановый спирт, всего по две драхмы; апоплексический бальзам, один скрупул; гвоздичное масло, десять капель; смешать.

Хорошо помогает против приступов потери сознания и перебоев в работе сердца. Но не рекомендуется истеричным женщинам из-за запаха, который могут переносить немногие из них.

Между тем у меня были другие обязанности.

Маззиолини дал понять, что хозяева недовольны моим выбором любовника, не говоря уже о том, что я выбрала его без их согласия. Оказалось, что меня послали в Лондон соблазнить совсем другого человека, политика, аристократа по имени Жервез Стинтлей. Я видела его годом ранее в Париже, где мы немного флиртовали. Ну, вы понимаете, томные взгляды через обеденный стол, обмен любезностями, ничего особенного. Тогда я была занята одним французским вельможей, выведывала у него информацию о торговых маршрутах в Вест-Индию.

Мои хозяева никогда не забывали пошутить, даже находясь в сотнях миль от меня. Иногда хотелось почитать отчеты обо мне, которые Маззиолини отправлял в Венецию. Интересно, заметил ли он, когда Стинтлей положил на меня глаз в Париже? Добавил ли он к этому результат собственного расследования, который показал, что Стинтлей тесно общался с двумя французскими дворянами по поводу каких-то восточных наркотиков? Вероятно, так и было, потому что я получила ясные инструкции: восстановить контакт со Стинтлеем и заставить его говорить.

Для меня было крайне неприятно обращать внимание на этого политика в то время, когда все мои мысли занимал Валентин. Но мне пришлось заняться Стинтлеем, чтобы хозяева не пронюхали о моих планах. Жервез уже начал рассказывать мне всякие разные интересные вещи, когда его жестоко убили в Гайд-парке по дороге к моим апартаментам. А его голова была найдена насаженной на его же трость на Лондонском мосту. Какое варварство!

Маззиолини, который почти никогда со мной не говорил, на этот раз сделал исключение. Он пришел ко мне домой и сообщил эти новости. Возможно, в этом заключалось его поручение – увидеть и запомнить мою реакцию. Я изобразила слезы, немного порыдала и даже упала в обморок, что, по всей видимости, порадовало его. По крайней мере, он с удовольствием надавал мне пощечин и поднес к носу вонючую настойку, которая должна была привести меня в чувство. Но моя реакция не тронула его. Он не умел сопереживать. Ему было все равно, был ли мой шок настоящим. Он просто доложил о том, как я среагировала на убийство политика.

Что бы ни послужило причиной убийства Стинтлея, оно навредило моим планам. Если бы Стинтлей остался жив, мне позволили бы остаться в Лондоне. А так я была уверена, что мне прикажут уезжать для выполнения другого задания. Полагаю, что, если бы я продолжила выуживать информацию из лорда, я бы узнала не только то, что желали знать хозяева, но и почему его хотели убить.

Единственная ночь, которую я провела с ним, закончилась тем, что мне пришлось доставить ему удовольствие «вручную». Он ни словом не обмолвился о возможных врагах, которые желали ему смерти. Несколько раз он пытался неудачно овладеть мною. Я не могла заставить себя отдаться ему, хотя мои инструкции на этот счет не оставляли никаких сомнений. Когда я не смогла поддаться на его уговоры, он так расстроился, что мне пришлось несколькими резкими движениями помочь ему разрядиться. В результате он воспрянул духом, полагая, что эта ночь была лишь репетицией последующих оргий, которые также предвкушали и мои хозяева, хоть и по другим причинам.

Но нас обоих ждала ужасная неожиданность. Я полагала, что Стинтлей нажил непримиримого врага в политике, коммерции или любви. При последней мысли я улыбнулась, поскольку Валентин, конечно, не мог знать об одной неудачной ночи, проведенной с лордом, поскольку в тот вечер он был у Певенш. Я не оставила ему выбора, оскорбив его замечанием по поводу Певенш.

Некая часть меня, горделивая и дикая, представляла, что Стинтлея убил на дуэли Валентин. Я вполне могла себе это представить. Торжественная церемония на безлюдном поле. Хорошо одетые мужчины взводят курки и направляют друг на друга оружие. Странно, но эта мысль была мне приятна. Я представила, как Валентин машет пистолетом, на его лице серьезное, сосредоточенное выражение, по сторонам стоят внимательные секунданты, задаются традиционные вопросы, на которые тут же даются ответы.

Но нет, Стинтлей умер иначе. Пошел слух, что, пытаясь ограбить, его прирезала банда простолюдинов. Вероятно, мой любимый был так же поражен этой новостью, как и я, ведь английская знать связана не только кастовыми узами. Я полагаю, что они так же близки, как и венецианские вельможи. Несомненно, он прочитал об этом случае в газетах и ходил на роскошные похороны Стинтлея.

Естественно, с Маззиолини я этими соображениями не делилась. У меня были дела поважнее. Мои страхи оправдались. Получив новости о гибели Стинтлея, мои хозяева приказали мне немедленно возвращаться в Венецию.

Настало время помириться с возлюбленным. Несмотря на его странное отношение к Певенш, я не могла вынести мысли о том, чтобы покинуть его, вернуться в Венецию, а потом поехать в Париж, Рим или Амстердам.

Мне не хотелось ехать на новое задание, ублажать других мужчин. Мне было противно представлять себя стареющей на этой службе, пишущей отчеты красивым почерком в чужих покоях. Я не могла смириться с мыслью, что на земле нет места, где бы я могла спрятаться от хозяев. Они собирались использовать меня до конца, выжать по полной, а потом выбросить, вероятно, снова заточив в монастыре святого Захарии. С их точки зрения, в этом решении была бы определенная завершенность, справедливость. И какой бы там была жизнь у меня, похороненной заживо до конца дней? Монахини ведут спокойный, размеренный образ жизни, потому они много времени уделяют воспоминаниям. Они любят месть больше всех других женщин. Они не забыли моего поступка. Я поежилась, представив яд в миндальном печенье или зачумленные простыни на моей кровати, не говоря уже о сотнях тонких способов оскорбить, известных женскому роду. Они наверняка обреют мне голову, причем неаккуратно, и продадут волосы. И никто не захочет мне помочь.

Я серьезно оскорбила моего любимого человека.

Однако он все равно не приходил, чтобы повидаться со мной, и я поняла, что должна сделать первый шаг. Только это сможет убедить его в моей искренности.

К сожалению, ничто не смогло бы помешать Маззиолини следить за мной. Потому вместо того, чтобы готовить тайный побег и провоцировать его на крайние меры, я просто сообщила ему о своих намерениях и выслушала его насмешки, опустив глаза.

–  Бегать за мужчиной? Англичанином? Как дико.

Потому, когда я поехала к Валентину на склад, рядом со мной в карете сидел Маззиолини. На его гладком лице было написано презрение.

Мы впервые оказались к югу от реки. Ни один из нас, утонченных венецианцев, не был рад тому, что мы там увидели. Валентин с гордостью отзывался об этом оживленном уголке Лондона, но он забыл упомянуть о грязи и смраде.

Маззиолини все разведал заранее. Ему доставляло удовольствие дразнить меня, рассказывая о происхождении всех этих дурных ароматов: кожевенники используют фекалии и мочу собак, мыловары – их отвратительный жир, а производители клея мелют их кости. Между тем бедные местные девочки зачастую теряли рассудок, выщипывая кроличий мех для дорогих шляп, из-за ежедневного контакта с ртутью и нитратами, которыми натирали шкурки. А проститутки постоянно находились в сумеречном состоянии из-за противозачаточных средств, которыми их снабжали местные шарлатаны, получавшие, в свою очередь, эти снадобья от поставщиков поддельных медикаментов. Таверны Саутуорка кишели контрабандистами, а улицы ворами. Если верить Маззиолини, предприниматели Бенксайда были всего лишь подпольными дельцами и пивоварами. Я высоко держала голову и не позволяла его грубой лжи испортить мне настроение.

– И с таким мужчиной ты хотела быть вместе, – глумился Маззиолини. – С тем, кто занимается темными делишками в этой дыре. – Он махнул рукой, словно отгоняя отвратительный запах.

– Я уверена, что Валентин ничем подобным не занимается. Он торговец. Конечно, не все стороны его работы вызывают вздохи восхищения, – с честью возразила я. – А сколько знатных семей в Венеции зарабатывают на караванной торговле на Востоке?

– Ты ничего не понимаешь! – воскликнул Маззиолини. – Это англичанин, а не житель Венеции. Из всех людей ты выбрала его. Твои хозяева по сравнению с ним кажутся настоящими лапочками!

Он сплюнул.

Я промолчала. Я не могла думать ни о чем другом, кроме как о скорой встрече с любимым, об ужасе нашего воссоединения. Я нервничала, опасаясь, что он отвергнет меня. Однако у меня внутри все замирало от радости, ведь очень скоро я должна была снова увидеть его лицо. Я позволила себе впасть в приятное состояние транса, представляя, как его руки снова ласкают меня. Маззиолини, видя мое счастливое лицо, осуждающе хмыкнул.

Когда мы пересекали Лондонский мост, Маззиолини настоял на том, чтобы мы подошли к каменному алькову, где обнаружили голову Стинтлея, насаженную на собственную трость.

– Не надо рассказывать мне подробности, – попросила я.

Он весело улыбнулся, радуясь, что смог меня задеть. Ладони сжались в кулаки, мне захотелось ударить его, но я сдержалась.

Так мы вошли на склад на Бенксайде, недобро поглядывая друг на друга, чтобы встретиться с ужасом, который ждал нас внутри.

6

Сироп для мозга

Берем черешневый отвар, четыре унции; отвар руты душистой, три унции; настой пиона, две унции; настой переступня, одну унцию; касторку, настой лаванды, всего по две драхмы; масло мускатного ореха, четыре капли; сироп пионового настоя, полторы унции; порошок под названием de Gutteta,четыре скрупула, смешать.

Помогает при эпилепсии, всех видах конвульсий и коматозных состояниях, головной боли, тошноте и параличе.

Принимать по пять ложек до, во время или сразу после приступа; для профилактики принимать перед началом очередного лунного периода, ибо в это время мозг претерпевает чудесные изменения такой степени, что при полной луне опухает (обнаружено при ранениях головы) и заполняет собой всю полость черепа. Да, его легко можно увидеть сквозь рану в черепе.

С одного берега реки в мир на другом ее берегу.

От образа отрезанной головы Стинтлея, о котором я вспоминала с содроганием, к реальному виду забальзамированного трупа, который кровоточит прямо в гробу. Это была первая вещь, которую я увидела на складе Валентина.

Вы не можете даже представить мои чувства, когда я увидела труп, и понять, сколько информации хлынуло сквозь пробоину, образовавшуюся в коконе, который я создала вокруг себя из любви Валентина Грейтрейкса. Мои страдания были настоящими.

Тошнота принесла лишь временное облегчение.

В голове проносились сотни мыслей, но лишь одна задержалась. Я должна быть с этим мужчиной, Валентином Грейтрейксом, потому что мне нужна его защита от жестокого мира, и еще потому, что я хотела его любви, ибо, попробовав ее, я не смогла бы без нее жить.

Но ничего не получилось. Все пошло насмарку. Я не смогла заставить его жениться на мне. Меня затопила депрессия. Казалось, ни один из моих возлюбленных никогда не любил меня настолько, чтобы решиться на подобный шаг. Я подумала о своем первом возлюбленном, прокляла его, потом вспомнила Валентина, такого нежного, но готового потерять меня теперь, когда он полностью владеет мной.

И все равно я продолжала предпринимать попытки, продолжала надеяться, что он решится. Я тянула время, уверяя хозяев, что в Лондоне есть еще секреты, которые будут им интересны, намекая на определенные вещи, хранящиеся на складах к югу от Темзы. Они мне не поверили. Поступил второй приказ, более настойчивый, чем первый. Мои предложения были признаны ненужными, более того, мне сообщили, что я не вольна принимать решения касательно подобных планов.

Была еще одна плохая новость. Каким бы приятным ни было наше воссоединение, меня преследовал отвратительный запах дешевых фиалковых духов, который шел от одежды любимого. Меня мучила мысль, что в мое отсутствие он развлекался с другой женщиной. Я пыталась не думать о том, что делала со Стинтлеем, или, по крайней мере, что собиралась.

«Мы квиты, – угрюмо сказала я себе. – Я не буду делать из этого трагедию, хотя он мог бы проявить большую деликатность». Я пыталась успокоить себя, вдыхая этот вульгарный аромат. По крайней мере, он пошел к шлюхе, а не к какой-нибудь аристократке, которая могла бы пробудить в нем восхищение. Так я говорила себе, но подсознание постоянно напоминало мне о сопернице. В ту ночь мне приснился кошмар, в котором Валентин танцевал медленный менуэт с Анжелиной, монахиней, которую я ослепила. Они кружились в танце, не сводя глаз друг с друга. Ее лицо не только не было повреждено, но и наполнилось странной внутренней красотой. Лицо Валентина пылало страстью, которая, как мне казалось, предназначалась лишь мне одной. Во сне он заметил мой взгляд, зарывшись лицом в кудри Анжелины. Вина мелькнула у него в глазах, но он не последовал за мной, когда я выбежала из зала. Я побежала по темным коридорам сна, где листки бумаги летели за мной, словно жестокие хлопья снега. Я схватила несколько листков. На каждом из них была написана одна и та же фраза: «Красивая милая Анжелина. Поехали со мной».

Этот сон испортил мне ночь. Весь ее остаток я пролежала с открытыми глазами рядом с ним, грустная и неподвижная, как листок, замерзший на поверхности пруда. Я не решалась обратиться к нему за утешением, поскольку в таком случае многое пришлось бы объяснять.

В любом случае, к этому времени мой разум принял то, что тело знало с нашей первой ночи – я чувствовала к нему нежность, которой все было нипочем. Мне нравилось в нем то, что обычно нравится матери: непослушные волосы, углубление на затылке, где его косичка была перехвачена лентой, глаза, которые открывались с утра, чтобы встретить новый день. Его несчастная, покрытая волдырями спина возбуждала не отвращение, а нежность, желание помочь. Во всем остальном я любила его, конечно, как его возлюбленная.

Мне было приятно незамысловатое величие его подарков. Даже отвратительные фигурки из фарфора «челси», которые я всегда прятала в шкаф и доставала только тогда, когда Валентин приходил ко мне. Стоимость этих фигурок была весьма велика. Я знала это, потому что, когда Маззиолини брал в аренду апартаменты для меня, наличие в них подобных фарфоровых фигурок почти удвоило цену.

– Торговец должен раскладывать товар, используя красивое оформление, – насмехался Маззиолини. Без сомнения, он представлял все те обеды, которые я подавала бы лорду Стинтлею, используя эту отвратительную посуду, покрытую гадкими розочками и безвкусной позолотой по углам, а если где и попадался участок белого фарфора, неутомимый мастер покрыл его изображением какой-нибудь сценки, резко контрастирующей с общей задумкой.

Мой возлюбленный, должно быть, почувствовал мою нелюбовь к этому фарфору, потому что вскоре на меня обрушился поток бюстов древнеримских матрон. Они все были немного повреждены, но тщательно отреставрированы и представляли собой настоящие образчики антиквариата. Потом я получала целые подносы с бабочками, наколотыми на иглы. Я расшила ими одно свое платье, чтобы сделать приятное возлюбленному, но он, кажется, ничего не заметил.

Я всеми силами пыталась восстановить наши отношения. Даже о Певенш я говорила теперь только хорошее. Я несколько раз предлагала вместе сходить на прогулку, но Валентина, кажется, не слишком обрадовала подобная перспектива, потому я не настаивала. Однако, когда он похвалил мою шляпку, я тут же направилась в специализированное заведение и заказала уменьшенную копию для Певенш, сказав, что девочке около восьми лет. Получившаяся в результате небольшая, почти кукольная, шляпка была презентована мною несколько дней спустя. Но мой возлюбленный лишь буркнул «спасибо» и смял маленький шедевр в своей большой ладони. Он никогда не говорил, как девочка приняла шляпку, а я не решалась спросить. По всей видимости, ситуация была безнадежна. Я никак не могла убедить его в том, что уже отношусь к ней спокойно.

Словно закованная в лед Темза, я позволила себе онеметь. Я надеялась, что в этом более спокойном состоянии меня посетят более ясные мысли. Но все время меня неотступно преследовала мысль, что наши маленькие встречи и прощания были лишь репетицией расставания. Я могла вытерпеть без него несколько часов лишь потому, что знала, что вскоре мы снова должны увидеться. Как же я переживу более продолжительную разлуку?

Когда конец был уже близок, я позволила Валентину свалять дурака. Он страдал из-за того, что я должна была уехать, и напивался до положения риз. Я никогда не видела его таким, однако он так и не удосужился попросить меня остаться. А ведь я бросила бы все, стоило ему сказать лишь слово.