355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Милла Коскинен » О прекрасных дамах и благородных рыцарях » Текст книги (страница 10)
О прекрасных дамах и благородных рыцарях
  • Текст добавлен: 14 сентября 2016, 23:09

Текст книги "О прекрасных дамах и благородных рыцарях"


Автор книги: Милла Коскинен


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

О таинствах брака

Разумеется, как бы ни были важны хозяйственные и управленческие таланты новобрачной, каким бы искренним ни было желание заключивших брак супругов ужиться в ладу и доверии друг к другу, интимная сторона замужества не могла не оставаться важнейшей частью жизни семейной пары. Историков тем более чрезвычайно интересует эта сторона средневековой жизни, что задокументировать ее было, естественно, невозможно. Во всяком случае, напрямую. Даже в личных письмах тех же Пастонов довольно нежные письма Маргарет своему мужу только мягко намекают на чувства более горячие, нежели те, которые можно определить нейтральным термином «супружеская привязанность»: «Я умоляю тебя носить то кольцо с изображением св. Маргариты, которое я послала на память, пока ты не вернешься домой. Ты же оставил мне такую память, которая заставляет меня думать о тебе и день, и ночь, и даже во сне». В завещаниях мужей, документах все-таки официальных, иногда выражаются вполне человеческие чувства, но тоже в форме сдержанной: «ради величайшей любви, которая когда-либо существовала между мужчиной и женщиной». Так написал в своем завещании сэр Стивен Томас из Ли в 1417 году. Следующий логичный для исследований источник – сочинения церковных философов, св. Августина, св. Иеронима и Иовиниана. И вот здесь начинаются проблемы и непонимания, из которых и возникло расхожее мнение о том, что церковь кое-как была вынуждена одобрять браки, но уж совершенно точно была против сексуальности паствы.

На самом же деле, если хотя бы немного вникнуть в то, о чем писали эти ученые мужи, жившие в середине первого тысячелетия, без выхватывания из контекста подтверждающих собственное мнение фраз, то становится совершенно очевидным, что спорили они между собой отнюдь не о реальных вещах, но о христианских принципах. Отвлеченно, сухо, испытывая живые человеческие чувства только к оппонентам да к предмету размышлений. К этому можно бы было прибавить и то, что клирики ничего не знали о реальной жизни и о женщинах, но это не так. Св. Иероним ударился в аскетизм, когда ему было уже 34 года. Св. Августин стал священником в 37 лет. Насколько известно, только самый либеральный из них, Иовиниан, стал монахом в молодости.

Так что все они знали, все испытали сами и вряд ли имели какой-то особый, болезненный интерес к предмету настолько знакомому, естественному и обыденному, как человеческая сексуальность. Их интересовали проблемы глобальные, а именно – человеческая натура с ее слабостями и вечное спасение, те возможные проблемы, которые порождает несовершенство человека, и возможные варианты уменьшения данного несовершенства. Если сексуальность в их трудах и задевалась, то это был весьма проблематичный вопрос о девственности девы Марии, которая, будучи девой, была одновременно и матерью, да еще вопрос о грехопадении, изгнании из Рая и искуплении. Это если не говорить о длиннейших трактатах этих же деятелей, посвященных рассуждениям о всевозможных юридических заковыках, возникающих в реальной жизни между представителями различных полов и ориентаций, воспитанию детей, медицине и т. д. и т. п.

Святые отцы были в первую очередь философами. Поэтому их попытки каким-то образом рассортировать человечество по возможности обрести спасение не стоит принимать как руководство к действию. Кратко говоря, они спорили о том, какое состояние человека предпочтительнее для достижения спасения. Иовиниан щедро решил, что спасутся все. Иероним утверждал, что спасутся наичистейшие, а для достижения этой чистоты предпочтительнее всего жизнь безгрешная, без тени грехопадения – то есть девственная. Вдовы и вдовцы, в качестве кандидатов на обретение спасения, шли у него сразу после девственников, а люди женатые стояли на последнем месте в очереди. Августин занял между этими полярными точками зрения примиренческую позицию, говоря, что «брак и прелюбодеяние не являются двумя грехами, из которых второй хуже. Скорее, брак и целомудрие являются двумя благами, из которых второе лучше». Он определяет физическую близость между мужчиной и женщиной ради продолжения рода как полностью безгрешную, близость ради одного лишь удовольствия – как незначительный, простительный грех, однако решительно осуждает прелюбодеяние и распущенность, то есть беспорядочные связи.

Но эти философствования – только первоисточники, которыми более-менее и руководствовались духовные власти в реальной работе в качестве исповедников, наставников и судей в делах о брачных проблемах. И, будем откровенны, кто из нас читал в оригинале сочинения св. Иеронима или св. Августина? То, что мы читаем – это масса анализов того, что подразумевали авторы первоисточников, когда писали то и это, и употребляли то или иное слово. Интерпретации, вот что формирует представление наших современников о точке зрения средневековой церкви на брак и секс. Что самое досадное, мы никак не можем примкнуть к мнению тех, кого читаем, или опротестовать его, ведь латынь давно не входит в программу гимназий.

В реальности церковь в вопросах брака играла в быте английского Средневековья роль скорее позитивную для тех, кто в силу своего зависимого положения был бы при других обстоятельствах бессилен отстоять собственные интересы.

Только исповедник леди был единственным независимым от лорда лицом в ее поместье или замке. Только исповедник лорда мог вмешаться в бесчестные планы того, у кого в собственных владениях власть была практически абсолютной. И только церковь могла противостоять воле короля. В большой политике – с весьма переменным успехом, но на бытовом уровне – вполне. Джоан, дочь Эдварда I, отличилась, тайно выйдя, после смерти первого мужа за простого сквайра из своей свиты и решительно заявила отцу, что если лорд может взять в жены дочь рыцаря, то и леди имеет право взять в мужья простого рыцаря. Как известно, Эдвард I кротостью натуры не отличался, и Ральфа де Мотемера из тюрьмы вытащил только епископ Дарема – молодые догадались заключить хоть и тайный, но церковный брак.

Одна из Пастонов вышла замуж за бейлифа в их хозяйстве, Ричарда Калла, хотя ее брат Джон разве что на стены не прыгал от бешенства, что сестра так низко пала, что обрекла себя «торговать свечами и горчицей в Фрамлигхеме». Епископ Норича, тем не менее, благословил брак. И пусть мать лишила «эту шваль» наследства и запретила появляться в своем доме, пусть от Марджери отвернулись ее подруги, она выиграла и счастливо прожила всю жизнь со своим избранником. Да и матушка со временем смягчилась, хоть и не к Марджери, но к старшему внуку, которому оставила значительное наследство.

Почти забавный случай произошел в семье джентри Накереров, когда Агнес Накерер влюбилась в проезжего менестреля Джона Кента и вышла за него тайно замуж. Родители, которым, разумеется, было не до смеха, попытались отмахнуться от ситуации и нашли Агнес другого жениха, но она наотрез отказалась от благопристойного брака, и церковный суд Йорка был вынужден признать законность ее замужества с Джоном Кентом, хоть и обозвал его в решении «публичным менестрелем и жонглером, часто, бесстыдно и бесчестно показывающим свое тело ради профита».

Да, средневековая церковь знала о сексуальности все и принимала ее как факт, особо не вмешиваясь в интимную жизнь своей паствы, если только какая-то конкретная ситуация того не требовала. Духовные пастыри не имели ни малейшего заблуждения относительно телесных потребностей прихожан, стараясь, по мере сил, заботиться о том, чтобы потребности духовные от них, как минимум, не отставали. Собственно, в «должностных инструкциях» пастырям подчеркивалось, что они во время доверительных бесед должны наставлять семейных прихожан любить друг друга, исполнять супружеский долг, относиться друг к другу с уважением и быть верными друг другу. Томас Чобемский, теолог второй половины двенадцатого века, писал: «в замужестве мужчина отдает свое тело женщине, а она ему – свое. Кроме души, ничто не может быть более драгоценно под этим небом».

Но, пожалуй, ничто не говорит более красноречиво о понимании средневековой английской церковью реалий семейной жизни, чем то, что контрацепция отнюдь не была табу. Священники прекрасно знали о зельях, провоцирующих выкидыши, но, поскольку церковь верила в то, что сознание появляется чуть ли не с момента зачатия, они предпочитали наставлять паству пользоваться контрацептивными методами, однако чрезвычайно горячо порицали, что «некоторые мужья злоумышленно используют своих жен в места, для того не предназначенные».

Это толерантное отношение к реалиям постепенно изменится, и уже в начале пятнадцатого века священникам рекомендовалось объявлять, что «каждый, кто регулярно и сознательно изливает свое семя не в жену, совершает серьезный грех». Хотя, в принципе, грех грехом, но конкретные обстоятельства принимались во внимание. Рассуждениям на тему еще в двенадцатом-тринадцатом веке придавалась форма, которую нашел бы знакомой любой современный нам студент: case study. Не готовое решение, заметьте. Одна из таких задач предлагает подумать над следующей ситуацией. Что делать, если к священнику обращается молодая женщина, обладающая повышенной фертильностью, которой врачи сообщили, что следующие роды ее убьют. Супруг женщины требует секса, но она знает, что если пойдет ему навстречу, то непременно забеременеет, а если забеременеет, то непременно умрет. Может ли священник порекомендовать паре, чтобы муж пользовался контрацептами, или должен отмахнуться словами о Божьей воле? Мнение составителя задания ясно, потому что для сравнения он предлагает пример женщины, не желающей зачатия из страха родовых болей. Но какое же наказание предполагала церковь тем, кто составлял отвары, вызывающие бесплодие или выкидыш? Покаяние, назначаемое епископом, – с последующим отпущением греха.

Разумеется, к услугам женщины набожной, обладающей сильной волей и отличными связями, был еще один способ предотвращения бесконечной череды беременностей и родов, который никто не смог бы назвать грешным и который был практически неподсуден даже духовной власти. Именно к нему прибегла Биргитта Шведская, родив восемь детей. Эта жившая в начале четырнадцатого века дама смогла заинтересовать своего супруга духовностью до такой степени, что он радостно примкнул к ее решению отказаться от плотских радостей, а после очередного паломничества благородно умер. Но Биргитта была гениальным политиком, обладающим способностью влиять на людей и словом, и делом. Если ей не могли противостоять короли и папы, то какие шансы были у мужа? Биргитта была космополиткой, но вот Маргарет Бьюфорт – абсолютной англичанкой, которая если и слышала о Биргитте, то вряд ли сильно ею интересовалась. Однако Маргарет своим умом дошла до повторения шаблона: ее брак с Томасом Стэнли был так называемым целомудренным браком, в котором супруги считались мужем и женой без плотской составляющей супружеской жизни. Потому что ко времени замужества со Стэнли леди Маргарет гораздо больше интересовала серьезная политика, нежели тихие семейные радости.

О наложницах и любовницах

К интимной стороне жизни аристократических семей вплотную примыкает еще одна тема: тема наложниц / любовниц / конкубин – у этой категории женщин много названий.

В книге «The royal bastards of medieval England» Крис Гивен-Вильсон и Алис Кертис приводят буквально сногсшибательную статистику. Между 1066 и 1485 годами Англией правили восемнадцать королей, пятеро из которых (Эдвард II, Ричард II, Генрих VI, Эдвард V и Ричард III) были лишены короны и/или убиты. Замечу только, что Эдвард V никогда не был коронован, так что королем его считать как-то затруднительно, но Тюдорам было необходимо в интересах своей политики посчитать сына Эдварда IV королем, и получилось то, что получилось. Семеро из королей (Вильгельм I, Вильгельм II, Генри I, Генри II, Ричард I, Генри III и Эдуард IV) оказались вынужденными воевать против своих сыновей, братьев или жен. Трое (Стивен Блуасский, Джон и Генри IV) остались в истории узурпаторами, занявшими не предназначенное им место, хотя это мнение весьма спорно. Всего три короля из восемнадцати (Эдвард I, Эдвард III и Генри V) жили в ладу с семьей и родственниками.

Очень часто причиной конфликта был конфликт сильных личностей, но основной причиной враждебности, раздирающей королевские семьи, была неясность с престолонаследием. В самом деле, ведь за период с 1066 по 1216 год английский трон перешел от отца к старшему сыну только один раз: от Генри II к Ричарду I. Дважды старших сыновей обошли совершенно сознательно: Вильгельм Завоеватель разделил свои владения между тремя сыновьями, и Англия досталась второму сыну. Стивен Блуасский был вынужден лишить права престолонаследия обоих своих сыновей в 1153 году. Дважды вопрос престолонаследия решили бароны – выбрав Стивена вместо Матильды, хотя трижды (!) клялись ее отцу уважить его волю и выбрать королевой ее, и предпочтя Джона Артуру Бретонскому.

После этого следующие 200 лет передача власти проходила более или менее спокойно, пока Генри IV не узурпировал власть бездетного Ричарда II. Что уж говорить о Войне Роз и той неразберихе с престолонаследием, которая за войной последовала. Ситуация почти всегда усложнялась еще и изрядным количеством бастардов в королевских семействах. Не секрет, что учения церкви о святости брачных уз оставались без должного внимания у тех, кто женился не по любви, а по политическим или экономическим причинам. Опять же, власть притягивает, и неудивительно, что вокруг королей всегда роилось достаточно красивых, ярких, интересных женщин, чтобы короли время от времени отвлекались от жен, которых, обычно, если и не любили, то хотя бы уважали.

К первой категории королевских бастардов относились дети от случайных связей. Стивен Блуасский признал одного сына-бастарда, Жервайса (Джарвиса), от некой норманнской Даметы. Жервайс стал аббатом в Вестминстере. Ричард I признал своего бастарда Филиппа, но неизвестно, кто был матерью Филиппа. С Эдвардом I ситуация несколько туманна: Джон де Ботетаут мог быть его бастардом, но доказательства этому хлипкие. Эдвард II имел внебрачного сына Адама, хотя о матери снова ничего не известно. Ричард III признал двоих бастардов, нажитых до брака. Джон стал капитаном Кале, а Катерина вышла замуж за графа Хантингтона. Личность матерей или матери неизвестна. Вторая группа бастардов английских королей происходили от связей, которые длились достаточно долго. Генри I, Генри II, Джон, Эдвард III и Эдвард IV имели, общим счетом, 36 признанных бастардов. У одного Генри I их было совершенно точно 20 и почти точно еще 3, хотя его семейная жизнь была вполне ладной и счастливой – но вот с официальными женами дети получались как-то плохо (двое точно от первой жены, возможно – трое, и бездетный второй брак). Самое странное, что и бесплодная с Генри I Аделиза, вторая жена, в своем втором замужестве имела семерых детей.

Портрет Ричарда II. Неизвестный художник XVI века

Самым знаменитым бастардом Генри II был Джеффри Плантагенет, который начал канцлером у отца и стал архиепископом Йоркским, ухитрившись рассориться на этом посту и с королем Джоном, и с королем Ричардом – своими братьями по отцу. У короля Джона признанных бастардов было семеро. Впрочем, все эти бастарды были нажиты им до брака с Изабеллой Ангулемской, потому что его брак с первой женой, Изабель Глостерской, запрещал супругам интимные отношения по причине близкого родства. Этот брак был волевым решением короля Ричарда, и, несомненно, имел цель неблагородную: лишить брата возможности иметь легальных наследников, не выглядя при этом злодеем (Изабель Глостерская была богатейшей наследницей). А вот имен подруг короля Джона никто не знает с достоверной точностью – то ли потому, что близостью к королю с официальной репутацией злодея никому из потомков хвастаться не хотелось, то ли потому, что у Джона всегда была прискорбная для баронов королевства тенденция заводить любовниц из числа баронских жен. В случае Эдварда III речь идет, скорее, не о любовнице, а о подруге жизни: «национальный скандал» Алиса Перрерс была рядом с ним почти 15 лет, после того как жена Эдварда умерла. Эдвард IV просто любил женщин. Всех. «Он не пренебрегал никем, ни замужними, ни свободными, ни благородными, ни низкорожденными», – писал сплетник Манчини в своих дипломатических отчетах. В настоящее время высказываются серьезные сомнения относительно того, насколько репутация бабника была заслужена Эдвардом IV, но один факт является несомненным: его большое сердце стоило династии Йорков трона, а обоим его братьям – жизни. Бросается в глаза, что именно эта пятерка королей была необыкновенно удачлива в своем правлении – да, и Джон тоже. Это не значит, что для того, чтобы быть великим королем, нужно быть бабником. В конце концов, самые великие короли Англии, Вильгельм Завоеватель и Генри V, вели жизнь безупречную. Но бесспорно то, что умение привлекать к себе сердца подданных было нелишним в профессии короля.

Кто становился королевскими любовницами? Да кто угодно, за исключением нескольких табу. Табу были иностранные принцессы, воспитывающиеся при дворе в качестве невест или воспитанниц-заложниц, и дочери высшей аристократии страны – особенно те, кто наследовал большие состояния. Крестьянки табу не были, но где король мог с крестьянкой встретиться? Известен только один зарегистрированный хрониками случай: Генри II на охоте. Уж таких моментов хронисты не пропускали! Часто, очень часто в описаниях королевских любовниц присутствует слово «низкорожденная» или «простого происхождения». Но это выражение нельзя понимать в современном смысле слова. Для норманнов-аристократов, чьей родней были великие короли и могучие герцоги, жены и дочери баронов, рыцарей, джентри и городской буржуазии были все одинаково низкорожденными. На самом же деле Ансфрида, любовница Генри I, была вдовой рыцаря; Эдит, которая родила королю одного бастарда, была дочерью нортумберлендского барона; Сибил была дочерью сэра Роберта Корбета. Знаменитая Розамунда Генри II была дочерью шропширского рыцаря. Его же Нест Блоэ была женой сэра Ральфа Блоэ. Мать епископа Джеффри Плантагенета тоже была дочерью рыцаря, хотя про нее как раз и писали, что она была «из простых». Алис Перрерс была дочерью барона. Про долговременную любовницу Эдварда IV, Джейн Шор, можно сказать, что она была «из простых», потому что она была дочерью и женой богатых торговцев. Другая подружка и мать бастарда этого веселого короля, Люси Уайт, была из гемпширского рода состоятельных джентри.

То, как короли относились к своим любовницам, полностью зависело от личных характеристик этих королей. Единственное, что бросается в глаза, так это практически полное отсутствие попыток возвеличить своих наложниц. Некоторым исключением является Алис Перрерс, которой король Эдвард III как бы надарил изрядное количество недвижимости, но и в ее случае реальность была несколько другой. Маленькая Алис была великим администратором, умело спекулирующим земельными участками, и скопила себе изрядное состояние и без королевских подарков – что даже сумела впоследствии доказать. Что до подарков, то большая их часть наверняка были отданные в управление наделы, а вовсе не подарки в личную собственность. Но даже этот факт сделал Алис «национальным скандалом», разбираемым на заседании парламента после смерти короля. Поэтому в интересах королевских любовниц было держать низкий профиль и тщательно скрывать любой проблеск влияния на короля, если такой и был. В случае с Алис наличие влияния было несомненно, за что она и поплатилась. Больше всего народ любил таких, как Розамунда: тихо ждала и трагически умерла, молодой и красивой.

Так обстояло дело с королями и их любовницами. Отношение к королевам, имеющих любовников, было другим. В принципе, английским королям с женами везло, за редким исключением. Этими исключениями были Изабелла – «французская волчица» у Эдварда II, Маргарет Анжу у Генриха VI и Алиенора Аквитанская у Генри II. Хотя доказуемо с любовником открыто жила только Изабелла. Относительно Маргарет все недоказуемо, хотя слухи ходили. Не столько из-за развязности королевы, сколько из-за особенностей короля. А вот Алиенора… Для начала, это была дама с репутацией еще до замужества. Насколько заслуженной репутацией – непонятно. Сам яркий характер этой дамы уже был пищей для сплетен, особенно благодаря ее проповедям в честь любви куртуазной, не к мужу. Где заканчивалась у Алиеноры теория и начиналась (если начиналась) практика, не знает никто. Опять же, для англичан все три королевы были крайне нелюбимыми иностранками, так что рассчитывать на беспристрастность современных им историков было бы наивно. Так настороженно к походам королев на сторону относились отнюдь не из чувства шовинизма. Лучший пример тому – сложная история личной жизни матери Ричарда II, Джоан, «Кентской девы». Джоан так и не отмылась никогда от сплетен, что Ричард – вовсе не сын Черного Принца, а ребенок какого-то французского клерка при дворе. И Генри IV в свое время пытался разыграть карту незаконнорожденности свергаемого им оппонента.

Чаще всего королевские бастарды были абсолютно преданы своему отцу-королю и рассматривались им как свои, самые близкие и верные – ведь их карьера полностью зависела от отца, и обычно отцы их достойно воспитывали и пристраивали. Незаконнорожденные дочери тоже считались политической ценностью, скрепляя своими браками политические союзы. Но и потенциальной опасностью бастарды тоже были, если воспринимали себя (или были воспринимаемы другими) как кандидаты на трон. В Англии только в XI веке было два короля-бастарда: сын короля Кнута Харальд и сам Вильгельм Завоеватель. И все же короли Англии выглядели очень высокоморально по сравнению со своими коллегами с материка. Про Филиппа Бургундского Доброго говорили, что у него любовница в каждом городе его обширных владений, и он признал 15 бастардов. Миланец Франческо Сфорца, незаконный сын наемника и незаконной дочери герцога Миланского, имел 37 детей, по большей части, хмммм… незаконных. В Сицилии XII и XIII веков, в Испании и Португалии XIV века бастарды становились королями в обход законных наследников. Какой простор для переворотов и локальных войн!

И, естественно, короли – это представители своего времени, по жизни которых достаточно легко проследить масштабность вопроса любовниц и бастардов. Редко в какой аристократической семье не было того же самого. По большей части потому, что юноши из этих семей получали практическое сексуальное образование отнюдь не со своими юными женами. Благодаря привычке семейства Говардов сохранять архивы всех платежей, мы знаем, что Джон Говард, который тогда еще не был герцогом и пэром, водил своего молодого родственника, герцога Мовбрея, в публичный дом в Лондоне. Зная о проблемах с потомством у герцога, вполне возможно, что юрист, родич и друг семьи заподозрил, что молодой человек нуждается в уроках того, как обращаться в постели с женой. Урок, кстати говоря, пошел впрок. Но это – телесное, а ведь у юношей были еще и чувства, которые зачастую приводили к довольно прочным внебрачным связям.

Как к этим похождениям относились жены? Скорее всего, они просто ничего не знали, да и знать не хотели. Публичные женщины их жизнь не осложняли, а дети от этих похождений не принимались ко двору их отцов, потому что сам факт отцовства не поддавался бы установлению. Совсем другое дело – конкубины, наложницы. Наличие наложницы подразумевало не только то, что супруг леди делит свою любовь и привязанность не только с ней, но и с другой женщиной. Это в глазах окружающих говорило о том, что леди не дотягивает до стандарта, который безраздельно выиграл бы сердце ее супруга. Можно вполне понять ярость легендарной уже при жизни Алиеноры Аквитанской, когда ко двору ее более молодого мужа регулярно привозили бастардов, которых тот радостно признавал, не говоря о том, что сравнивать себя с какой-то там Розамундой Клиффорд ей было более чем оскорбительно.

Вопрос конкубин озадачивал и церковь. С одной стороны – церковь однозначно осуждала внебрачные отношения как грех. С другой стороны, как можно было определить статус конкубины? В иерархическом обществе каждая женщина имела свой статус: девица, замужняя женщина, вдова, монахиня… Девицей конкубина не была точно, но не была и проституткой, потому что еще римский закон, на который в своих рассуждениях сильно опирались моралисты Средневековья, определял проститутку как «женщину, которая делает себя доступной более чем для двух мужчин», а канонический закон главным признаком проституции определял беспорядочность половых отношений.

Конкубина была женщиной одного мужчины, и в этих отношениях не было никакой беспорядочности. Поэтому римляне и, позднее, средневековые церковные теологи и юристы, были склонны рассматривать связь мужчины с наложницей как неформальный брак. Конкубину и ее любовника связывала не только плотская страсть, но и то, что канонисты определяли как «супружеская привязанность», то есть здесь имела место эмоциональная привязанность, сильно соприкасающаяся с концептом любви. Епископ Руфинус, живший в двенадцатом веке, определял отношения мужчины с конкубиной как «временный тип брака», канонический законник Хьюго Пизанский – как тайный брак. Таким образом, вполне можно понять леди, которых потряхивало при одной мысли о том, что у мужа где-то может быть наложница, и которые ненавидели внебрачных и признанных бастардов своего супруга, как чуму. Но, опять же, редко какой муж был так груб и так туп, чтобы ставить свою леди и их общее окружение в известность о деталях походных связей или связей в других городах и странах. И, кстати, многие леди всю жизнь следовали за своими мужьями в этих походах, городах и странах, поручив управление хозяйством наместникам. На всякий случай или из любви – кто знает. В конце концов, жизнь в поместьях не была гарантированно безопаснее, но вот жизнь в походах была интереснее.

Впрочем, средневековые законники и моралисты вообще относились не то, что к конкубинажу, но и к проституции с удивительной толерантностью. Не из милосердия, а потому, что вообще считали, что в этой роли женщина просто следует зову своей природы. И снова скажем, что в ту эпоху подобное мнение базировалось не на каком-то мистическом сексизме и шовинизме мужчин. Отцы церкви были людьми учеными, и знали о том, что женская сексуальность значительно отличается от мужской. Они знали, что девочки развиваются быстрее своих сверстников и что интерес к противоположному полу у них просыпается раньше. Они принимали во внимание, что женщина по природе более эмоциональна, чем мужчина, и что эта эмоциональность, вкупе с невинностью ума и уже проснувшейся сексуальностью, могут легко довести девицу до беды. Особенно в компании молодых людей, которые, в свою очередь, предрасположены быстро переходить от бесед к более интимным занятиям, особенно под влиянием вина.

Отчасти именно тем, что молоденькая девушка еще не имеет опыта критически относиться к словам и обещаниям противоположного пола, объясняется настороженное отношение средневековых родителей ко всякого рода романтической литературе – столкновение с реалиями жизни могло иметь в иерархическом обществе далеко идущие последствия. Вероятно, поэтому средневековый закон был более жесток к тем, кто пользуется этими особенностями женской натуры, нежели к тем, кто просто следует зову природы по невежеству. Раннее замужество считалось хорошим превентивным средством от греха, но церковь признавала, что постоянно находящийся в разъездах или отстраненный супруг может подтолкнуть к греху и замужнюю женщину, которая имеет свои сексуальные потребности. Так что духовники (а иногда и суд) весьма настоятельно рекомендовали мужьям относиться с уважением к потребностям супруги «за столом и в постели» – то есть и как к компаньону, имеющему статус, и как к компаньону, имеющему право на удовлетворение своих плотских желаний.

Юрист Хостиенсис, живший в тринадцатом веке, поднял еще один интересный вопрос. Как известно, далеко не все крестоносцы были рыцарями, и среди крестоносцев было много женщин, которые, как и рыцари, «принимали крест», то есть отправлялись в Святую Землю с целью освобождения гроба Господня. Часть их были чьими-то женами, дочерями и сестрами. Некоторые были воинами с собственными отрядами. Некоторые были наложницами, конкубинами, желающими разделить с любимыми честь и тяготы похода. С ними проблем не было, крестоносцы как крестоносцы. Но могла ли стать крестоносцем женщина, чьи связи с мужчинами были беспорядочными? С одной стороны, такая женщина, несомненно, привлекла бы в ряды крестоносцев многих мужчин, потому что нет на свете силы сильнее любви. Это, в свою очередь, укрепило бы ряды воинов Господних. С другой стороны, эти крестоносцы руководствовались бы в своих действиях далеко не душевным движением. Посему, по мнению юриста, доступные женщины не должны допускаться до принятия креста в ряды полноправных крестоносцев.

Могла ли девица благородного происхождения оказаться в рядах доступных женщин против своего желания? Историк Рут Каррас, основательно исследовавшая феномен средневековой проституции, утверждает, что да. Причиной могло быть отсутствие приданого – ведь отнюдь не все рыцари были земельными магнатами (большинство как раз не были), амбиции родителей, желающих ублажить сильных мира сего за счет дочерей, демографические перекосы. В принципе, почти у каждого благородного семейства существовала сеть родственных и вассальных связей, которая смягчала бедственное положение впавших в нищету, но иногда в этой сети образовывались прорехи. Оставшаяся на мели благородная девица могла быть принята в качестве служащей ко двору местного магната. Во всяком случае, Ральф Невилл в своем завещании упоминает одиноких женщин-служащих. Но все-таки число подобных рабочих мест было ограничено, да и не все девицы из бедных рыцарских семей были образованы так, чтобы соответствовать требованиям работы, скажем, секретарем у богатой леди или гувернанткой в богатой семье. Еще одной причиной, по которой девица могла оказаться принужденной к доступности в каком-нибудь приватном доме или вообще в публичном доме, были долги семьи. Убежавшая с возлюбленным молодая дева вполне могла вскоре обнаружить себя брошенной среди незнакомых людей, без средств к существованию и возможности вернуться в семью. И, конечно, нельзя отмахнуться от того, что некоторые девицы склонялись к подобному образу жизни совершенно добровольно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю