Текст книги "Мультики"

Автор книги: Михаил Елизаров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

На песчаном обрыве взрослый мужчина в армейской форме опирался на плечо хрупкого белокурого подростка, одетого в шорты и белую рубашку с алыми языками пионерского галстука. Немым жестом: «Гляди!» – мужчина указывал на промышленную городскую панораму: под обрывом виднелись река и железнодорожный мост с летящим составом. В двух шагах от пары возвышался обелиск с красной звездой на макушке. Рисунок был выполнен в манере советской послевоенной анимации – яркие выпуклые краски, совсем не хуже диснеевских. Под кадром мелким шрифтом сообщалось: «Художник Борис Геркель, 1951 год».

В груди Разума Аркадьевича задрожала тревожная монотонная нота. На экране возникла ночная улица – пустынные тротуары в легкой синей дымке, звездные бенгальские искры над покатыми крышами. Мальчик прильнул к стволу дерева, с тревогой оглядывается на угол дома. Проезжающей машины еще не видно, только два рассеянных желтых луча на асфальте, их отблески в черной листве. По напряженной фигуре мальчика видно, что до того он бежал. Светлая рубашка пузырем – выбилась из штанов. Заслышав машину, спрятался. К груди прижат тряпичный узел размером с футбольный мяч.

Под картинкой находился текст – сопроводительный абзац, как во всех диафильмах. Из пяти обычных вопросительных предложений Разумовский разыграл театральную феерию.

– Кто это спрятался за раскидистым каштаном?! – с утрированными драматическими интонациями вскричал Разумовский. При этом он умудрился не прервать фоновый грудной гул. Тембр его словно прищурился, силясь разглядеть детскую фигурку. – Неужели Алеша?! – Он всплеснул голосом, точно руками. – Что делает ребенок ночью на улице? Отчего не спит, как все обычные дети?! Куда он спешит, почему прячется?

Второй кадр крупным планом показал лицо мальчика. Я всмотрелся в эти приближенные черты. На картинке явно был изображен Разум Аркадьевич, только в детстве. Художник Борис Геркель отлично передал портретное сходство – те же ужимки, прищур глаз, лицевая костная щуплость. На лице Алеши застыли партизанские тревога и ненависть, словно он готовился увидеть за поворотом фашистов на мотоциклах.

– Разум Аркадьевич, – не выдержал я, – а ведь это вы там нарисованы!

Разумовский раздраженно дернул плечом, шикнул, как гусь:

– Мож-ш-но потиш-ш-е, ребята, вы меш-ш-аете! – давая понять, что мои замечания неуместны и отвлекают его, и продолжил полным голосом: – Что это у него в руке?! Узелок?! Похоже, мальчишка удрал из дома. Мать с отчимом, что ли, допекли? Наверняка случилось что-то серьезное, раз Алеша решился на такой отчаянный шаг, как побег!

Конечно, все эти завывания «с выражением» были дико комичны. За Разумовского делалось стыдно. Как может взрослый человек, хотя бы и претендуя на актерскую работу, так себя вести?! От неприличного хохота меня удерживал лишь тот факт, что я единственный зритель, а подобного толка веселье все-таки нуждалось в компании. Мне оставалось потешаться про себя, глядя на это бесноватое представление.

Выполз третий кадр: мальчик под деревом сжался в комок, по дороге катила черная, скользкая, как рептилия, «Победа».

– Полыхнуло фарами. Алеша теснее приник к дереву, даже дышать перестал, мозг сверлила единственная мысль: «Только бы не заметили!» – Разумовский выдержал тревожную паузу, потом с облегчением выдохнул: – Обошлось! Скрылся автомобиль, вот и мотор уже не слышен. Алеша зорко оглядел темноту и побежал дальше. Куда он так спешит, неужели к брошенному стекольному заводу?

Разумовский в очередной раз скрипнул колесиком. Улицу сменила желтая, будто присыпанная пшенной кашей, дорога, ведущая к внушительным развалинам: бурой кирпичной стене забора, корпусам с выбитыми окнами, покосившимся железным воротам, искореженной заводской трубе, похожей на разорвавшийся пушечный ствол.

– Недоброе это было место, – охарактеризовал кадр Разумовский. – Говорят, в сорок втором фашисты расстреливали там подпольщиков. После войны завод восстанавливать не стали. Среди этих мрачных руин и днем жуть накатывала, что уже про ночь говорить. Так может, Алеша, что называется, испытывает характер? Тогда это похвально…

Следующий кадр показывал бегущего Алешу со спины, правая нога его, словно подстреленная, волочилась по земле подвернутой ступней.

– Алеша уверенно приближался к воротам. Губы неслышно шептали: «Ненавижу! Всех ненавижу!» Ах, вот оно что! – Разумовский искренне огорчился. – Оказывается, обида погнала мальчишку ночью на стекольный завод. Может, с родителями или с одноклассниками повздорил? Ну, с кем не бывает…

Крупный план преподнес искаженное нечеловеческой злобой лицо. Тут художник превзошел себя. Я поежился от представшего мне концентрата лютой эмоции и впервые задумался, что точно такая же злобная маска вполне могла бы проявиться на улыбчивом лице Разума Аркадьевича – ведь нарисованный Алеша и сидящий рядом Разум Аркадьевич были одним и тем же человеком.

Я немедленно посмотрел на Разумовского, но опоздал со взглядом, Разум Аркадьевич либо успел придать своим чертам нейтральное выражение, либо он вообще не проживал мимикой страсти своего нарисованного двойника, а сопереживал одним голосом и при этом не забывал напевать невнятный тревожный мотив каким-то скрытым вторым регистром, что производило довольно странное слуховое ощущение, как если бы в комнате кроме Разумовского находился еще второй невидимый исполнитель…

Двор мертвого завода был изрыт снарядами, словно похозяйничали гигантские кроты в гитлеровских касках. Из угольных ям-воронок торчали гнутые железные сваи. Самоцветами посверкивало стеклянное крошево.

– Алеша проскользнул мимо развороченных бомбежкой ворот, свернул к стеклодувному цеху. Бег всегда давался мальчику непросто. По-хорошему, это даже бегом нельзя было назвать. Вначале шаг левой, а потом правую ногу будто за веревку приходится дергать, она подскакивает, прямая, как палка, догоняет, а безвольная ступня ластой по земле шлепает… – Разумовский влажно пощелкал языком, имитируя эту самую «ласту».

Цех в приближении смахивал на разрушенный войной немецкий собор. Закопченные витражные окна покрывали пробоины, напоминающие чернильные кляксы. У стены, огороженный выступом, имелся спуск в подвал.

– Там когда-то укрывались обороняющиеся немцы, – пояснил Разумовский. – Ступени вдребезги были разбиты осколками гранат, кирпич обуглен смертельным пламенем огнемета – враг не сдавался, его выбивали. Осторожнее, Алеша! – вскрикнул он в волнении. – Не оступись!.. Мальчик положил узелок, ощупал стену рукой, вытащил каменный обломок. Надо же! А в стене-то, оказывается, тайник! Огарок в зенитном патроне – чем не подсвечник! И зажигалка… Дважды чиркнул кремень, огонек фитиля оживил темноту. Ну что ж! Теперь можно и под землю. Все-таки бедовый мальчишка этот Алешка! – Разумовский восхищенно цокнул.

Удивительный это был голос. Лишь однажды много лет спустя, в телевизоре, я услышал нечто подобное. Передача посвящалась истории. Ведущий бесполым фальцетом карлика с выражением рассказывал что-то о екатерининских временах. Его ужимки и пафосная фистула вместе создавали комичный эффект, словно верещала ожившая кукла – но только первые пять минут! Затем этот визгливый дефект мельчал и делался незначимым – включалась другая необъяснимая особенность голоса, которая заставляла внимательно слушать.

Я заметил, что меня уже совершенно не смешит актерский талант Разумовского, я просто слежу за событиями.

Показался длинный темный коридор. Дрожащий свечной огонек выжелтил гневное лицо мальчика.

– Алеша остановился перед железной дверью. «Тук-тук!» – вслух постучался он и сам же пискляво спросил: «Кто там?!» и, не переводя дух, выдал ответ: «Это я, Леша – по пизде галоша!!! Открывайте!»

Я вздрогнул от неожиданно выскочившего матерного слова. Кадр еще не уполз под верхний горизонт экрана, и я успел прочесть прямую речь под кадром и грубое ругательство. У Разумовского не было никакой отсебятины.

– Мальчишка толчком отворил дверь и оказался в бывшем складском помещении. Во всю длину склада в три яруса тянулись пустые полки. На средних рядах, похожие на моржовые клыки, торчали свечи, одна за другой оживающие от прикосновения Алешиного огарка. Тусклый церковный свет озарил сумрачное пространство подвала.

– Алеша быстро обошел свои владения. Когда он злился, нога слушалась еще хуже, ступня мокро шлепала по сырому каменному полу. «Галоша!» – выкрикнул он и с размаху саданул кулаком по деревянной балке. Видно, совсем задразнили мальчугана в школе и во дворе. Разве виноват Алешка, что нога у него такая?

Мальчик поставил на полку принесенный узел, странным образом напоминавший оторванную голову огромного тряпичного зайца.

– Алеша отдышался, потом решительно подступился к своей ноше. Концы платка долго не поддавались. Немудрено – сам намертво завязал. Алеша наклонился к узелку, потянул зубами. Ткань скрипнула, рот наполнился противной оскоминой…

Разумовский так выразительно это произнес, что у меня самого на мгновение нёбо свело судорогой, точно я хватанул кислого яблока.

Очередной кадр показал сутулую спину мальчика.

– Но узел сдался. Алешка зашуршал оберточной бумагой. Интересно, что же у него там?.. —

Разум Аркадьевич словно бы весь изогнулся, чтобы заглянуть Алешке через плечо. И от увиденного оторопел.

– Что… это?.. – севшим до хрипоты голосом произнес Разумовский. – О, господи… Это же… Мама… Это же… Ой, мамочка!.. Алешенька!.. – Разум Аркадьевич взвыл, тонко и переливисто, как по родному мертвецу. От этого бабьего надрыва ледяной пот вызнобил мне спину.

– Ой, что же ты натворил, Алеша-а-а-а!.. Вопль медленно затих, будто лист, упавший в колодец. Разумовский снова говорил обыденным повествовательным тоном:

– Отец ушел из семьи еще до рождения сына. Мать по характеру была вспыльчивая, крикливая. Она не хотела появления Алеши и даже предпринимала попытку избавиться от плода химикатами…

На экране молодая женщина, с обреченным лицом стоящая у окна, глотала что-то из пузырька.

– Родился Алеша недоношенным, вскармливался искусственно, рос болезненным, слабым. Ходить начал после двух лет, разговаривать к трем. В раннем детстве Алеша перенес корь, скарлатину, болезнь Боткина, страдал хроническим отитом…

В постели, укутанный одеялом, лежал ребенок, горло перевязано шарфом, из подмышки торчит градусник. На столике термос, чашка, варенье в вазочке и бутылка с микстурой.

– В возрасте четырех лет у мальчика был обнаружен правосторонний туберкулезный коксит. Три долгих года он лечился в детском туберкулезном санатории. Из-за ограничения подвижности в суставе и укорочения ноги у Алеши развилась хромота, а также деформировался позвоночник…

По светлому больничному коридору мимо кадок с фикусами, опираясь на маленькие костыли, плелся изможденный с бледно-васильковым цветом лица мальчик в пижаме. Нянечки заботливо поддерживали его.

– Когда Алеша вернулся домой, мать уже вышла второй раз замуж и родила дочку – Надюшу. Контуженный на войне отчим злоупотреблял алкоголем, скандалил с матерью. Стало доставаться от него и Алеше…

Всклокоченный мужчина в штанах со спущенными подтяжками, раззявив рот в пьяном крике, занес руку над сжавшимся мальчиком. На полу – опрокинутый стакан и разбитое блюдце. Женщина повисла на муже – удерживает его ладонь от удара, а в углу плачет девочка, прижимает плюшевого медвежонка.

– С опозданием на год Алеша пошел в школу. Учеба давалась ему нелегко. Да и в классе его дразнили. Мальчик тяжело переживал свой физический недостаток, рос замкнутым, часто уединялся, фантазировал, представляя себя сильным, отважным…

На столе раскрытая книга. Яркая иллюстрация: улыбающийся полярник среди ледяных утесов. Мальчик смотрит на героя с надеждой и восхищением.

– Он сам себе придумал кличку – «Разум», произведя ее от фамилии, и мечтал, что его однажды станут так называть и будущие товарищи: «Эй! Э-ге-гей!!! – завопил звонким дискантом Разумовский, точно пытался докричаться до кого-то, идущего другим берегом реки. – Але-е-еш-ка! Ра-а-зум! Айда к нам!»

Разумовский даже не пошевелился, но крик создал отчетливую иллюзию машущей приветственной руки.

– Контузия и алкоголизм отчима все чаще давали о себе знать. Чуть ли не каждый день он жестоко избивал Алешу. Побои не запугивали мальчишку, а наоборот, вызывали чувство сильного озлобления. Иногда он сам был готов броситься с кулаками на отчима!..

В кадре юный Разум Аркадьевич уворачивался из-под ремня. Гневное лицо с ненавистью смотрело на взрослого мучителя. Выставленные вперед кисти были хищно скрючены, словно падающие на зверя орлиные пясти.

– Сверстники постоянно напоминали Алешке Разуму о его хромоте. Особенно старался Валерка Самсонов. Это он придумал позорное матерное прозвище про галошу, подхваченное остальными ребятами. Бывало, соберутся ребята в круг и давай дразнить. А потом – брызг стрижами в разные стороны! И смеются во все горло. – Разумовский разразился хохочущим многоголосием.

Взбешенный Алешка, потрясая сучковатой палкой, ковылял за проворными обидчиками.

– Разве догонишь?.. – посетовал Разумовский. – А ступня, и верно, шлепает как галоша по причинному месту: хлюп, хлоп, шлеп… – Разумовский издал резиновые плюхающие звуки, будто по луже запрыгал мячик.

– В пятом классе Алешка Разум впервые влюбился в одноклассницу Танечку Санжееву. Как умел, пытался он подружиться с девочкой. Провожал домой, дарил цветы и конфеты. Таня стыдилась такого кавалера: – Да не ходи ты за мной! – девичьим легким сопрано прикрикнул на себя Разум Аркадьевич. – Черт хромой! Надоел хуже горькой редьки!..

Маленькая красотка в черном школьном фартучке резко отчитывала сникшего Разумовского, выхватывала свой портфель.

– Таня не просто отвергла Разума, – вздохнул Разумовский. – Она подружилась с главным обидчиком – Валеркой Самсоновым. Больно было Алешке – словами не передать! В мстительных фантазиях он воображал, как истязает, а затем убивает врага и подлую изменницу. Для пущей наглядности он даже рисовал эти сценки.

На листе в клетку в примитивной детской манере были намалеваны расчлененные человечки. Ручки, ножки и головы – одна головка с косичками – были отделены от тел. Чернильные ростки, пучками лезущие из туловищ-«огуречков», очевидно, изображали фонтанчики крови. Над ними стоял палач с кривым ножом – Алешка Разум. Правая нога выписана тщательнее, в условном бедре кляксой нарисован кругляш и стоит стрелка с пояснением: «Здоровый тазобедренный сустав».

– Еще с детства Алешка Разум полюбил подвалы и чердаки. Его умиротворяло их затхлое уединение, полное ненужных, выброшенных из повседневного быта дефектных вещей. Наверняка он и сам себя ощущал такой отставленной вещью.

Сквозь прореху в крыше били тонкие солнечные лучи. Мальчик сидел на продавленном чемодане среди поваленных стульев, мешков с вылезшим, похожим на кишки, тряпьем.

– Подсобные помещения платили Разуму преданной дружбой. Давали приют, укрывали от оскорбителей, учили уму-разуму, дарили подарки. Так, один подвал преподнес Разуму немецкий разделочный ножик с треснувшей буковой рукояткой, а чердак подбросил старый анатомический атлас с яркими фотографиями человеческих органов.

Мальчик развалился на мешках. Перед ним фолиант – на развороте крупный вид препарированной конечности с суставом, напоминающим оголенный костяной кулак. В руке малолетнего Разума Аркадьевича нож, выписывающий в воздухе секущие узоры.

– Особенно ярко мечталось Алешке Разуму в подвале стекольного завода. В правом кармане штанов всегда лежал гладкий булыжник, символизирующий тазобедренный сустав. При свечах листал он свой атлас, представляя, как фашисты пытали подпольщиков. Незнакомое томление ломило грудь, будто бы сердце вдруг выросло, а потом тяжело истекло к низу живота горячим щекочущим зудом, в паху становящимся новой стыдной частью тела…

Разумовский произнес это стесняясь, полушепотом, точно это быстрое взросление Алешки вгоняло его в краску. Невидимая камера сфокусировалась на штанах мальчика, бугрящихся в области ширинки.

– И вот однажды Разум понял, что просто необходимо увидеть настоящий труп… – На последнем слове голос Разумовского глухо и страшно хрупнул, словно безжизненное тело повалилось через высохший куст в сугроб.

– Алешка Разум знал, что в больнице, где хирург обычно осматривает его ногу, имеется морг. Попытка проникнуть туда окончилась неудачей.

Хмурый патологоанатом без объяснений выставил мальчика за дверь, спасибо еще, что врачам не пожаловался. Разум решил раскопать на кладбище свежую могилу, но уже ночью, после нескольких часов работы с лопатой, сообразил, что силенок у него для такого дела маловато…

Кадр разделила надвое черная полоса. В левой стороне мальчика как котенка за шкирку вышвыривал за дверь мужчина в зеленом прозекторском халате. Справа Алеша стоял на разрытом могильном холме. Рядом валялась поваленная тумба со звездой. Капли пота, схожие с росинками, застыли на лице мальчика. Он смотрел на покрасневшие, в волдырях, ладони.

– Пятый класс Алешка Разум закончил с четырьмя двойками… – Возник разворот табеля. – Ну что ты будешь делать?! Не давалась мальчишке школьные науки – и все тут! Вот и оставили на второй год. Алешка, когда табель в руки получил, даже домой идти боялся, ночевал на чердаке, – Разумовский вздохнул.

– Во дворе Алешка Разум водился только с малышней – детьми от восьми до десяти лет. Приятелем он был недобрым: пребольно выкручивал руки, мог ущипнуть до синяка или за волосы дернуть. У этого поведения имелось объяснение. Алешка просто предчувствовал, что еще год-другой, и подросшие малыши пополнят ряды его оскорбителей, и мстил наперед…

На лицах детей где-то в уголках губ зрели улыбки. Пока что они напоминали собранные бантиком бутоны, но то, что они однажды расцветут алой язвительностью, было очевидно.

– Вечером Алешка Разум отправился на стекольный завод полистать атлас. Ему повстречались двое ребят: Леня Дятлин и Сережа Максимов, восьми и девяти лет. Он позвал их прогуляться, обещая показать кое-что интересное. Когда Леня Дятлин чуть замешкался, завязывая шнурок на ботинке, Алешка тихонько предложил старшему Сереже столкнуть Леню в затон, а когда тот захлебнется, спасти, делая искусственное дыхание – дескать он, Разум, это умеет. Сережа отказался и убежал, а Леня пошел за Разумом…

На дороге оставались двое – Алешка с портфелем в руке и бегущий впереди его мальчик в коротких штанах. Неподалеку за кустарником посверкивал бурой водой затон.

«Леш, а Леш, – обратился Разумовский к себе доверчивым детским говорком, – быстрее идти не можешь? А что ты хочешь мне показать?» – Разум еще и сам не решил, для чего ему понадобился Леня Дятлин. И лучше бы Лене не спрашивать, почему это Алешка не может быстро ходить. Неожиданно для самого себя Разум произнес: «А хочешь посмотреть на фотографию мертвой голой женщины?»

От последней фразы у меня похолодел затылок. До этого момента Разум Аркадьевич с ловкостью травести очень похоже имитировал детей, в том числе и фразы Алешки Разума. Теперь же он впервые заговорил из того времени – звучал тот же самый Разумовский, только на сорок лет моложе, как если бы взрослый голос неожиданно омолодили на целую октаву. Та же артикуляция, манера речи, но более легкие подростковые краски.

– За затоном находился пустырь, поросший кустарником. Усадив Леню на траву, Алешка раскрыл атлас на своей любимой картинке – женский труп, разделанный от паха до горла!..

То, что я увидел спустя несколько кадров, меня не испугало. Все-таки это был рисованный диафильм, и его анимационная реальность не могла соперничать с выразительной силой тех же киноужасов, которых я вдоволь насмотрелся в видеосалоне. Кроме того, диафильм был в высшей степени целомудрен и не выставлял напоказ кровавые детали. Их замечательно рисовал своим голосом Разумовский. Настоящую запредельную панику я пережил несколько позже, когда жуть на экране давно закончилась.

А тогда меня больше смутило и насторожило, что Разумовский почему-то оказался позади меня, так что я мог видеть его только боковым зрением, причем довольно смутно. Как это произошло, я не заметил. В любом случае стол с диапроектором никто не передвигал. Сам Разумовский сидел неподвижно, прямой, точно истукан, и только правая рука его вращала поворотное колесико. А получилось так, словно квадратное пространство по периметру стола вдруг изменило свою геометрию, вытянулось ромбом, выдвигая меня вперед, как пешку с Е2 на Е4. А Разумовский остался позади – черный контур силуэта и клубящийся яркой световой пылью проектор.

– Леня с любопытством смотрел на мертвую, Алешка стоял за его спиной. Вид беззащитной детской шеи на фоне мертвой картинки помутил Разума. Он бросился на Леню, повалил на землю и стал душить. Пока бедный Ленечка бился в конвульсиях, Алешкин зуд, прижатый к телу умирающего ребенка, истекал в трусы горячим срамом! – Гортанная дрожь сотрясла голос Разумовского.

Не вставая, я попытался отодвинуть свой стул обратно, но безуспешно, как если бы подо мной находился не гладкий паркет, а рыхлая земля, в которую я собственной тяжестью вдавил стул. В тот момент я понял, насколько от неудобного положения у меня затекли ноги и спина. Я чуть размял голени руками, как на тренировке. Массаж помог, под кожей вспыхнули тысячи болезненных горячих иголочек. Тупой свинцовой болью заломило в пояснице, точно я резко поднял что-то тяжелое.

В кадре Разум орудовал ножом над трупом ребенка.

– Алешке не было страшно. Наоборот, его исполняло спокойное усталое торжество, как будто он сделал первое очень важное дело в своей жизни. Достал из портфеля нож. Стащил с Лени штаны. С хирургической сноровкой сделал первый надрез на ноге трупа. Уже спустя пятнадцать минут в руке Алешки оказались головка бедренной кости и отлущенная впадина тазовой кости, вместе – сустав!..

Мальчик торжествующе поднял его над собой, словно пылающее кровавое сердце.

– Алешка оттащил мертвое тело к затону. Прикрутил к ногам трупа проволокой увесистый обломок автомобильной детали и свалил в воду – благо в затоне сразу было глубоко. Леня долго не тонул, торчал поплавком, Разум палкой затолкал труп под воду. Уже ночью, наигравшись суставом, Алешка пожалел о своей предосторожности – в Лене наверняка было еще столько интересного, а теперь он лежал на дне…

Колыхнулась зеленая подводная муть. Любопытная рыбешка клюнула ртом маленького утопленника, прянула в сторону…

– Леню Дятлина хватились только утром. Поговаривали, что рано поднимать панику, мальчишка просто сбежал. Дятлина объявили в розыск. Соседки провожали пустыми взглядами почерневшую от горя мать Лени. Не так давно закончилась война, и женщины привыкли к смерти и большим потерям…

Возникла панорама кладбища, похожего на черное небо в жестяных красных звездах…

– Никто не полюбопытствовал, чем это таким оттопырен правый карман Алешки Разума. По виду яблоко там, но откуда в конце мая яблоки?..

Разум Аркадьевич шумно выдохнул, и появившийся на экране яблоневый сад создал иллюзию ветра, бегущего по листве…

– Так у Алешки Разума появился здоровый тазобедренный сустав. Разумеется, хромота его никуда не подевалась. Алешка и сам понимал, что нелепо ждать какого-то ортопедического чуда от двух костяшек в кармане, но все равно душу глодала горькая обида, за которую хотелось мстить…

Чернявый паренек с выражением глубочайшего презрения глядел на приближающегося Алешку. Самовлюбленный брюнетик некоторыми чертами напоминал моего одноклассника Алферова – вздернутый нос, по-девчачьи пухлые губы, в глазах – прищуренная спесь.

– Решившись, Алешка Разум подошел к Валерке Самсонову. «А-а-а, – лениво потянул тот, – Галоша… Чего надо?» – «У меня к тебе дело, Валера», – миролюбиво сказал Разум… Отведя Валерку в сторону, он шепотом сообщил, что знает, где Леня. Валерка не поверил, скорчил насмешливую гримасу: «Врешь, Галоша!» «Не вру!» – поклялся Разум…

Смазливого Самсонова портили уши, какие-то вопросительные, грустные и немного трусливые. Но именно они и придавали образу необходимую трагичную полноту. Все-таки художнику Борису Геркелю мастерства было не занимать. Сразу чувствовалось, что Валерка с такими вот плачущими ушами обречен…

– Алешка рассказал про стекольный завод, как излазил его вдоль и поперек – он хоть и инвалид, но не трус, не рохля, не маменькин сынок! И вот, в одном из подвалов он нашел немецкий складе оружием! – «Валерка, представляешь?!» А там чего только нет – пистолеты, автоматы, генеральские кортики и даже один пулемет. Ну, и ящики с патронами. Алешка открыл эту тайну своему единственному маленькому другу – Лене Дятлину… Привел его на склад. А потом запоздало подумал, что Ленечка еще слишком мал, чтобы хранить такую взрослую тайну. Поэтому Алешка специально оставил его на складе, сторожить чудесную находку…

Воображение Алешки нарисовало подобие пещеры Аладдина, только вместо сундуков с золотом и драгоценными камнями там громоздилось оружие. Сам Алешка изобразил себя с пистолетом в одной руке и кинжалом в другой, а Лене Дятлину надел на шею автомат…

– Если Валерка пойдет на стекольный завод, он покажет ему и склад, и оружие, и невредимого Леню Дятлина. Вдвоем – Разум и Валерка – они перепрячут оружие так, чтобы Леня не видел куда, а затем Леня вернется домой… Понятно, что говорить о том, куда они пойдут, никому нельзя. Иначе старшие все отнимут – и автоматы, и кортики. А так у них будет совместная тайна, фактически отряд, штаб и конечно же настоящее оружие. «Валерка, ты согласен?» – Самсонов поверил…

Разум Аркадьевич чуть усмехнулся наивному подростковому романтизму.

– Уже начинало темнеть, когда мальчики пришли к зловещим развалинам. Разум заметил, что Валерке не по себе от страшного места, он только не подает виду. Как же может бояться девчоночий кумир Валерка Самсонов, если даже хромой Галоша не боится, а знай себе идет, ступней пошлепывает!

В груди Разумовского клокотало злое торжество:

– Они подошли к спуску в подвал. Разум достал свечу, спички и первым полез под землю. Валерка осторожно двинулся следом. Видимо, он что-то заподозрил, потому что крикнул: «Ленька! Дятлин! Ты здесь?!» Никто не ответил Валерке…

Даже тембр Самсонова до смешного напоминал алферовский. Но я и раньше замечал, что у похожих людей часто бывают одинаковые голоса…

– Алешка Разум невозмутимо пояснил, что Ленька, наверное, заснул. Он уверенно вел Валерку по коридору – прямо к стальной двери склада. Открыл, пригласил: «Заходи!» – и только Валерка ступил за порог, Разум задул свечу… «Эй! Галоша! – жалобно вскрикнул Валерка. – Я ничего не вижу!» – тогда Разум бросился на Валерку, схватил за горло, повалил… Сколько же чудесной цепкой силы таилось в длинных чутких пальцах Алешки Разума! Валерка минуту хрипел и дергался, потом бурно опозорился в штаны, еще чуть поерзал под Разумом, и затих…

По комнате словно пронесся мимолетный сквозняк с гнилостным букетом подвальной сырости и испражнений.

– Алешка чиркнул зажигалкой, нашел оброненную свечу, зажег. До чего же дурацким оказался этот Валерка Самсонов! Алешка Разум не смог удержаться… – Разумовский запыхтел и рассыпался мелким, как бусы, мстительным смехом.

– Разум вытащил свой нож и приступил к разделке трупа. Не спеша, обстоятельно. А куда торопиться? Времени – товарный вагон. Вначале одним взмахом отпластал Валеркин зуд – без злобы, просто из интереса. Вскрыл брюшную полость, затем мягкие ткани в области тазобедренного сустава. С головой пришлось повозиться – пока лущил ножом шейные позвонки. Поинтересовался, как устроено колено. Несколькими метким взмахами ножа рассек сухожилия в основании голени, поковырял лезвием в костях, прошелся по мясу – и отчленил Валеркину правую ступню… В голосе Разумовского звучала сытая радость.

– По времени почувствовал, что заигрался, сложил Валерку на полку и побежал домой. Благо уже темно было, никто не увидел, что рубашка и штаны кровью испачканы. Разум дома грязную одежду спрятал, а сам юркнул в кровать…

Алешка лежал, укрывшись одеялом. Спящий его профиль с лунным пятнышком на щеке улыбался.

– Утром новое ЧП – пропал Валерка Самсонов. Опять милиция. Ходят, расспрашивают. Обратились и к Алешке Разуму – не видел ли? Он только плечами пожал: «Мы с ним не дружили!» – а сам пошел искать Танечку Санжееву…

Эта Санжеева уже появлялась раньше – в сцене с ухаживаниями отвергнутого Алешки, но тогда я почему-то не обратил особого внимания на ее внешность. Несколько крупных планов позволили хорошенько рассмотреть Таню, и результат, честно говоря, меня потряс. Если Самсонов отдаленно походил на Алферова, то Таня Санжеева была фактически списана с Наташи Новиковой. Я успокоил себя тем, что это, вероятно, распространенный тип красоты. В конце концов, и моя «семерка треф» была как две капли воды Новикова…

– Алешка Разум видел, как расстроена девочка тревожным известием о Валерке. Алешка сказал Тане, что хочет поговорить с ней. По секретному делу. Убедившись, что на них никто не смотрит, Разум начал рассказ. Таня не знала, да и никто не подозревал, что Разум и Валерка Самсонов настоящие друзья! Не разлей вода! Валерка даже прозвище придумал для Алешки – Разум! За то, что Алешка такой умный. Двойки в школе – не показатель…

Алешкина фантазия снова воссоздала сказочные катакомбы. К обстановке оружейного склада добавились письменный стол и телефон, а под потолком зажглась яркая электрическая лампа. Валерка и Алешка были в военной форме, оба перетянуты портупеями, в фуражках.

– У Валерки и Разума своя секретная организация, называется «Тайные пионеры», в которой Валерка – командир, а Разум – комиссар. У них на заброшенном стекольном заводе штаб. Они тайно помогают работникам милиции искать и обезвреживать шпионов. Валерка сейчас выполняет важное задание, поэтому и скрылся, но он оставил письмо – специально для Тани. Письмо спрятано на заводе, и Разум может отвести туда Таню. Никому говорить об этом нельзя. За болтливость – смертная казнь! Так постановили Разум и Валерка…

Разумовский хмыкнул:

– Тут Алешка немного не рассчитал. Девочка наотрез отказалась идти на стекольный завод. Более того, она немедленно захотела сообщить взрослым о «Тайных пионерах». Алешка еле уговорил Таню подождать полчаса и сходить с ним на чердак, где у них рация. Он свяжется с Валеркой, и тот лично все Тане объяснит. Идти на чердак Таня согласилась…

Последний пролет закончился узкой деревянной лестницей. Дверь, ведущая на крышу, больше походила на калитку – маленькая, из грубо сколоченных досок. Сорванный замок раззявленным железным пальцем зацепился за скобу…