Текст книги "Дуэль на троих"

Автор книги: Михаил Крупин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Не смеши… Ты умеешь печь булки или тачать сапоги? По-моему, только делать долги – твоё основное уменье!

– Ну, на первое время, пока мы не научимся ремеслам… – отец поскреб растрепавшиеся букли и вдруг хлопнул себя по лбу. – У меня же в России осталось имение, под самой Москвой! Надо поехать и продать его!

– И как можно скорее! – подхватила мама. – Пока свобода и равенство не добрались туда раньше. Мы с Жаном, – она погладила меня по голове, – составим тебе чудную компанию. Знаешь, хотелось бы немного отдохнуть среди предрассудков феодализма!..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Когда мы с игуменьей вышли, Жан уже ждал, выбивая трубку на приступке. Рядом в поводу, подвязанном к ограде, стоял в полной сбруе его соловый конь. Раз конь был в единственном числе, стало быть, Жан не имел уже надежды забрать меня с собой и явился только попрощаться.

Впрочем, он и сам, казалось, призадумался: надобна ль ему эта поездка? Завидев нас, он тотчас заговорил:

– Все, я пишу записку нашему гениальному супостату, мол, должен отказаться от великой чести…

– Благословила я ее, – перебила игуменья. – На подвиг сей. Едет она.

Жан даже кивер сдвинул на затылок.

– Но и ты, парижанин, смотри – не давай ее в обиду!.. – строго добавила матушка.

– За это вы можете быть спокойны, – опомнился Жан.

– Клянись!

Тут принесло ветром откуда-то горящую паклю. И Жан, сметая ее пепел с рукава, поклялся так:

– Чтоб я сгорел!

Игуменья перекрестила его своим святым Распятием. Жан в почтительном поклоне поцеловал ей руку. Все-таки он мог быть очень милым, если только хотел. И еще в поклоне, поразмыслив малость, поцеловал в руках у матушки Екатерины православный крест.

* * *

Впереди, то исчезая, то являясь за деревьями, мелькала кавалькада наполеоновской охраны и свиты.

Моя буланая шла тихой рысью рядом с соловым жеребчиком Жана. Мы все время отставали, словно некие гуляки или, по крайней мере, наименее заинтересованные лица во всех исторических событиях, к которым так рвались те, что скакали впереди.

Жан уже около четверти часа глубоко молчал (чему я безмерно удивлялась), и вдруг с деланной усталостью сказал:

– Я с этими хлопотами совсем забыл о маленьком нюансе. Так все же это ты взорвала арсенал?

При этом он так неожиданно и просто перешел на «ты», что и я для себя неожиданно просто ответила:

– Да, я.

Но Жан, видно, и надеяться не мог на столь легкомысленное и дерзкое признание. Он резко осадил коня. Я придержала своего.

– Час от часу не легче! Так я тащу в штаб императора шпионку?!

– Не знаю, еще ни разу в жизни ни за кем не шпионила, – надулась я.

– Ага. Ваша специальность – диверсия? – спросил он вдруг с еврейским акцентом. Я не удержалась и прыснула. С первой встречи поражаюсь его дару в самые серьезные моменты всех смешить! Он тоже улыбнулся, и мы пустили коней шагом.

– Подумаешь, взорвала один склад, – заносчиво молвила я спустя некоторое время. – А вам что за дело? Наш склад был – не ваш же! Хочу – взрываю, хочу – нет! Какие претензии?

– Да. Я как-то не подумал… – Жан в замешательстве почесал затылок. – Скажите честно, Бонапарта убивать не будете?

– Да за кого вы меня принимаете?! – Я даже лошадь остановила. – Хоть он и враг, но он… в гости меня пригласил, за стол посадил, а я его… Хотя… – Тут я на секунду задумалась (причем, немного напоказ) и лукаво покосилась на Жана: – Его самого в гости не звали, и стол не его, и обед не его. Я еще подумаю об этом…

– Выходит, я вам внушил мысль о террористическом акте? – деланно ахнул Жан.

– Выходит, так, – презрительно дернула я плечиком. – Да вы не волнуйтесь, мне нельзя никого убивать, я ж послушница.

Жан снова начал озираться, привставая на стременах. Точь-в-точь как за несколько минут до разговора, когда он еще всё молчал.

– Э-эх, послушница… Ну что, арестовать вас, послушница, что ли, пока вы дел не натворили? – Он глядел на меня, а словно спрашивал больше себя. – Пока вас пикары всякие не загрызли, может, спрятать где-нибудь в лесу?..

Вдруг он ухватил под уздцы мою буланую и резко повернул с дороги – на темную сырую колею, неприметно петлявшую в чаще. Не успела я пискнуть, Жан пустил обеих лошадей в галоп. Тонкие ветки так и засвистали мимо, но ни одна не хлестнула меня. Жан скакал на полкорпуса впереди и так уверенно, будто по знакомой до кочки и буерака тропе.

– Что вы делаете?!.. Куда мы?!.. – обретя наконец дыхание, завопила я.

– Я отвечаю перед аббатисой за вашу безопасность! – отвечал он на скаку.

– Не смейте за меня решать!.. Я должна быть рядом с Бонапартом!

– Какая же рядом с ним безопасность, если он на вас уже глаз положил… Уж тут ни я вас не спасу, ни вся ваша шпионская сеть.

– Что-о?!..

– И вообще! – Жан вдруг окоротил коней, и я стукнулась подбородком о холку. А Жан приблизил свое лицо к моему и раздельно произнес: – Хватит уже лезть в мужские игры, Аня!

Я задохнулась от возмущения. А он взял в жесткие шенкеля своего коня, молча огрел мою буланую плетью, и мы вынеслись машистой рысью в поле…

Из показаний сержанта гвардии Люка Превера

Издали я видел, как мой боевой товарищ Жан Бекле с девушкой смотались в лесок. Ну и что, мне надо было бить тревогу? Вот вы часто головой качаете, месье дознаватель, а я тогда и головой не покачал. Потому что повидал гораздо больше вашего. Вот вы цокаете языком. А я ведь даже… Нет, вру, языком и я поцокал, глядя, как они скрываются в чащобе. Точно-точно – я тогда поцокал языком!

А потом я так и доехал со всеми до самого Петровского замка. Оглядывался часто, но сзади уже никого не приметил. Жан со своей послушницей уже нас не догнал.

Наш великий император, выйдя из кареты, нюхнул воздух и сказал:

– Право слово, святые угодники, как же здесь хорошо! Почти не несет гарью.

А потом глянул – Жана нету.

Ну, я тут, понятно, пошел врать, выгораживать друга.

– Едва он завидел крыши вашей новой резиденции, – говорю, – смекнул, что миссия его исполнена, и сразу объявил мне, что хочет вернуться в роту. Не хочет, чтобы товарищи подумали, что он пользуется случаем отдохнуть от службы.

– Вот настоящий офицер, – обратился ко всем наш император. – Если бы все офицеры в моей армии были такими!..

Ну и пошел было вверх по лестнице, в сам замок. Да тут его как молнией ударило, опять он оборачивается:

– А где ж княжна-послушница?

Все молчат. Снова мне отдуваться. Ну я и говорю:

– Она… остановилась помолиться.

Император тут поморщился в досаде:

– Тоже, – говорит, – излишнее усердие. Найдите-ка и пришлите ко мне и того, и другую…

Что же делать? Вытянулся я во фрунт и козыряю: будет, мол, исполнено!

* * *

Обратной дорогой я во все стороны головой крутил – где же эти чертята схоронились?

Один раз обрадовался – топот услыхал. Но тут же разобрал, что едут не два коня, а двадцать минимум. Спрятался я в лесок, гляжу: действительно скачут человек двадцать русских, у всех – наши сабли и ружья. Ну, думаю, наверно, едут в нашу армию вступать, не иначе. Император им же волю от помещиков и русского царя объявил. Конечно, им теперь самое время за него повоевать. За долгожданную свою свободу.

Хотел на радостях из чащи объявиться и принять их скопом в императорскую гвардию.

Да что-то в рожах их такое было… Ну, не знаю, как сказать. В общем, не стал я открываться. Пусть, думаю, едут с Богом.

А впереди, над русской столицей, тянулась лохматая смрадная туча. В такую Москву после вольного ветра полей заезжать не хотелось.

А как доехал я до полка, мне каптенармус выдал два ведра. Уже все, даже офицеры младшего звена, занаряжены были на борьбу с пожарами.

Пьер и Поль шатались от усталости, чумазые, как негры, сверкая сумасшедшими белками.

– Люка, ты возвращаешься один? – присвистнул Поль. – А Бекле что, поменял нас на эскорт Наполеона?

– Молчи, плебей! – прикрикнул на него Пьер. – Куда тебе до князей, чьими именами называют башни!

– Идиоты, – решил я примирить их, – все самое трудное походное время Жан был в строю и не кланялся пулям! Он же повез туда свою монашку! – Я скатился с седла и постучал Полю ведром по голове. – У Бекле остался один день, чтобы выиграть пари!

– А как мы узнаем?

– Если он вернется в православной рясе! – захохотал Пьер.

– Нет. Если княжна навсегда скинет рясу!

– Дудки!.. – без усилия перебил я обоих. – Победу засчитаем, если они вернутся в одном седле!

Мы ударили по рукам.

– А я думаю, он просто смотался от Пикара, который повадился рыться в его ранце, – предположил созерцательный Жерар.

Но тут подъехал наш бригадный генерал и заорал на каптенармуса, на нас, на закопченный храм с треснувшим куполом, на вялые цепочки гренадеров с мешками и драгунов с ведрами – на весь свет, прямо как при Бородино, когда ему прижало ногу отскочившим от лафета колесом:

– О, снова этот нескончаемый французский треп! Быстрее! Ведра взяли? Песок?.. А бочки погрузили?.. К пожару на Мясницкой бего-ом – арш!..

Мы и потопали вместе со всеми.

Вот тут я и услышал гармонику… Такая тихая гармоника, как в сладкие времена. На подобных пиликали лучшие наши музыканты, вечно притворяющиеся бродягами, на самой макушке Монмартра…

Она каждый раз наполняла меня необъяснимой тоской, потому что в мотиве ее и самом голосе было всегда поровну страсти и скуки, куража и уныния, счастья и горечи, радости и печали. А значит, – ничего нет. Все напрасно…

Я отстал от товарищей, видимо, ничего не услышавших за лязгом своих ведер, грохотом сапог и скрипом телег. За собственным трепом и хрипом команд.

А я почему-то услыхал и быстро нашел взглядом гармониста. В широкополой шляпе, за полями которой не видно лица, в светлом вытертом плаще, похожем на старинную шинель без погон, он сидел у небольшого костерка на краю площади и тихонько наигрывал… Кто это был? Не солдат – точно, и не офицер. Но едва ли местный…

Завороженный, я хотел подойти к гармонисту. Кажется, даже окликнул его. Но с другой стороны площади раздался пронзительный свист Поля, а Жерар и Франсуа, две самых больших бестолочи Европы, выкатившись на телеге, чуть не сбили меня с ног. И когда я снова оглянулся, никакого гармониста уже не было…

Из записок полковника Пикара

…В храме, где квартировал Бекле, мы с Басьеном перевернули буквально все. Едва последний солдатик убежал на борьбу с пожарами, мы вышли из притвора, заперли дверь на засов с коваными узорами и взялись за дело.

– Вот здесь – его место, здесь он спал, – сразу ткнул пальцем Басьен.

На всякий случай, мы обшарили постель с закатанными в две шинели жалкими драгунскими пожитками. Потом простукали под ней все яшмовые камни, хоть надежды было мало.

Затем начали простукивать маленькие саркофаги царевичей по периметру храма…

Басьену на нос капнул воск, и он вздрогнул, как испуганный котенок.

Я глянул вверх – на люстру на цепях. Почти все свечи в ней прогорели. Дрожало лишь четыре огня на толстенных свечах, явно не родственных люстре – так как в пазах они стояли наклонно. И только одна, пятая, свечка не была зажжена и стояла ровнехонько, хоть и была того же самого диаметра, что и остальные.

И указал Басьену вверх, и он помчался искать лестницу. Это оказалось не таким уж простым делом, поскольку практически всем лестницам окрест было присвоено звание пожарных, и все они были мобилизованы на тушение горящих кварталов.

Тогда Басьен перекинул через балку под куполом веревку, второй ее конец примотал к какой-то решетке, и как отяжелевшая от долгих лет жизни в городе обезьяна стал карабкался наверх.

Через три минуты он подал мне свечу, плотно обмотанную снизу – в той части, которая скрывалась в подсвечнике, старинным пергаментом.

Я даже засмеялся от счастья!

Мы быстро вышли из здания и пошагали через опустевшую задымленную площадь.

– Поскорее найди переводчика, – сказал я Басьену на ходу.

– Остались только монахи, – ответил он с понятным сомнением.

– Нежелательно. Они – чертовы патриоты, их трудно потом угостить…

– Поищу в самом городе, среди погорельцев.

– Валяй.

Басьен побежал к ближним башенным воротам.

И одновременно я услышал тихую гармонику. Она играла так намеренно покойно и притом тревожно, что я, завороженный этими звуками, замедлил шаг. По-особенному хриплая мелодия словно силилась напомнить мне что-то… Не просто Париж. Я никак не мог сообразить! Совсем остановившись, я начал крутить головой и практически сразу заметил на краю пустынной площади сидящую у костерка на бревнах одинокую фигуру в дореволюционной шинели и шляпе, прикрывающей полями лицо.

Я медленно пошел, как бы мимо, по мере приближения стараясь заглянуть под шляпу и рассмотреть лицо музыканта. Когда мне оставалось буквально три шага, он вдруг спросил по-русски, по-прежнему не поднимая головы:

– Я слыхал, вам нужен переводчик?

Я знал язык в размерах бытового разговорника и с готовностью ответил на русском:

– Да, мне не-об-гот-димо. Я за-плат-чу за услугу.

Тут я сделал попытку, наклонившись, рассмотреть старика – его голос показался мне странно знакомым! Но лицо русского до глаз было прикрыто мокрым газовым шарфом, что не мудрено при таком сильном задымлении вокруг.

– Не возражаю, – сказал гармонист, – только глаза плохо уже видят. Там крупный текст?

Пару секунд поразмыслив, я достал из манжеты пергамент и развернул перед его лицом.

А гармонист возьми и цапни свиток снизу свободной рукой.

– Пожалюйсто, толькоу с моих рук, – попросил я, потягивая осторожно свиток на себя.

Но гармонист не отпускал. Все это уже начинало весьма и весьма меня беспокоить. Басьен и все остальные подручные были сейчас далеко. Я тянул свой край на себя, а русский, словно издеваясь, к себе.

В панике я сунулся свободной рукой за пистолетом. Но гармонист опередил. Под гармоникой, оказывается, у него тоже был наготове пистолет. В ту же секунду его ствол уперся в мою щеку.

Только тут русский поднял голову (неплотно повязанный шарф остался на шее), и я ахнул… В дымном полумраке из-под широких полей боливара на меня смотрел сам отец окаянного Жана – Бекле-старший, чертов вольтерьянец и высокородный бродяга Анри. Густая сеть морщин его худющей обветренной рожи была напряжена, как сетка матадора, – со всей холодной решимостью и точностью расчета.

– Анри Бекле!.. – От изумления я даже выпустил пергамент. И Анри, не отводя ствола пистоля от моего носа, тотчас с удовольствием уставился в старинный шрифт.

– Да, этот достаточно крупный, – одобрительно кивнул он, точно разговор наш и не прерывался никаким эксцессом, и его глаза забегали по строчкам.

Анри то хмурился, то останавливал взгляд в недоумении на каком-то слове – как видно, древнерусский текст офранцузившемуся русаку давался далеко не без усилий.

Внезапно он начал хохотать, даже и не дочитав до конца. Словно забыв обо мне, Бекле ближе подвинулся к свету костра, а пистолет пихнул, как в кобуру, куда-то в клавиши гармоники. Он читал и хохотал, вытирая шарфом стариковские слезы.

– «Его подлейшеству, величайшему мерзавцу Европы, псу смердящему Франку Пикару, царь и великий князь всея Руси челом бьет!..»

Наконец Бекле снизошел и до того, чтобы перевести мне этот, в полной мере идиотский, несмотря на все свои премудрости, текст. И швырнул свиток мне за ненадобностью.

– Щенок! – невольно вырвалось у меня. Кулаки сжались сами. Я пнул со змеиным шорохом свернувшийся свиток. Но все же овладел собой. Подобрав пергамент, быстро потер истонченную кожу – так и есть! Строки смазались, моя ладонь стала синей!

– Да, сынок всегда знал русский язык лучше меня, – усмехнулся Анри, глядя на шевеление алых отсветов и полос над Замоскворечьем.

Распинав головешки костра в разные стороны, он закинул за спину гармонь и подобрал небольшой саквояж.

– Но ведь пергамент настоящий! – зачем-то выкрикнул я.

– Просто срезанное поле с настоящего свитка.

Сказавши так, Анри, уже не оборачиваясь, пошел через площадь.

Вот оно что!.. Так вы еще не виделись, голубчики! Ну, постойте у меня! Тут настал мой черед приосаниться.

– С  одногоиз тех свитков, – ясно, но без крика запустил я ему вслед.

Анри тут же застыл, будто остановленный пулей. Даже затылок его выглядел ошеломленным. А гармошка за плечом явно напряглась.

Он обернулся и со всей аристократической злостью, на которую был способен, уставился на меня.

– Давно ли вы в Москве, месье Бекле? – осведомился я с самой изысканной вежливостью.

Анри в несколько шагов пересек пространство между нами и ухватил меня обеими руками за жабо и позументы ворота. Можно было бы сказать: как своего холопа, если б русские холопы носили что-либо подобное – жабо и позументы.

– Где мой сын?! – прорычал Бекле-старший.

– Как? Вам еще не сказали?! Он сопровождает императора в Петровский Путевой замок.

Но барон не унимался.

– Я проехал в Москву через Путевой дворец! Другие дороги кишат партизанами.

– Как же вы решились? В одиночестве, без слуг?..

– Ты идиот? Кто же едет за тысячу миль без слуг? Одного слугу убили, второго заарканили и уволокли в лес мужики под началом каких-то небритых гусар!.. – Он произнес это скороговоркой, чтоб поскорей вернуться к главному. – Не заговаривай мне зубы, Пикар! Где мой сын?

– Вы проезжали Путевой дворец?.. – продолжил я с издевкой. – Как же вы его там не приметили в обществе очаровательной княжны?

Анри прижал меня с силой к каким-то кадушкам.

– Жан выехал сюда еще вчера!

Я был настолько ошарашен этой новостью, что даже отбросил прочь его цепкие клешни.

– Черт!

Видимо, в моей реакции было столько неподдельной тревоги, что Бекле, проморгавшись, растерянно опустил руки…

Из дневника Жана Бекле

Наконец мы с Анютою вынеслись на берег Клязьмы!..

Из записок полковника Пикара

… – В обществе какой, ты говоришь, княжны?

Анри немного успокоился, вытащил трубку, кисет и развалился на бревнах.

– Ковровой, – пожал я плечами.

Бекле передернул плечами, точно от внезапного мороза, поднял одну головешку, отколол каблуком уголек и сунул в трубку под табак.

– И ты не знаешь, где его искать? – Теперь он глядел на меня явно насмешливо. И вообще как-то вдруг расслабился.

– Где же? – спросил я как можно более вкрадчиво.

Барон запыхал трубкой, как боцман. Вот она, деградация нашей аристократии!

– Как переводчик, если ты заметил, я – фанат своего дела, – сказал он наконец. – И, как я понимаю, в твоей библиотеке найдутся не менее любопытные экземпляры московских пергаментов.

– Разумеется, найдутся. Особенно для тех, кто осознает современные финансовые потребности библиотек, – понимающе кивнул я.

– Вероятно, они испытывают огромный дефицит средств?

Его трубка все-таки плохо курилась. Наверно, табак отсырел. Анри все выковырял вон и стал набивать трубку заново. Я держал наготове тлеющую головешку.

– Мы явно на пути к взаимопониманию. Пойдемте ко мне, барон, выпьем бургундского…

Он искоса взглянул на меня.

– Я предпочитаю анжуйское. – Бекле извлек из саквояжа оплетенную бутылку. – Причем на воздухе – среди солдат и дыма.

Эта семейка вся страдала паранойей – что сынок, что папа. Впрочем, в данном случае сей вид сумасшествия был весьма разумен.

Со смачным чмоком вырвав пробку, барон сделал огромный глоток из бутылки. Я скорчил осуждающую мину попротивнее.

Но Анри жестом, не допускавшим возражений, протянул бутыль и мне…

* * *

Уж не знаю, но если вся русская аристократия такова – то есть имеет чудесную способность находить выпивку в достойных объемах всюду, хоть на разоренной смоленской дороге, хоть в горящей Москве, – то воевать здесь нельзя. Дружить с ними тоже опасно. Лучше было бы выкупить Шелковый путь, как Берсени-Беклемишевы при ханах и великих князях, и бочком пройти по нему без соприкосновения с русским народом в золотой Индокитай.

Наше совещание с Анри импровизированно продолжалось и за перевернутой кадушкой, где по золе перекатывались бутылки, бутылищи, бочонки, штофы, полуштофы и так далее с анжуйским, шампанским, бургундским, пенным полугаром, малвазией, мадейрой, водкой анисовой, пшеничной и тому подобными напитками. Затем перекатывающийся и булькающий по бокалам, кубкам, кружкам и рожкам расклад продолжался у речки, потом у какой-то изумительно прохладной железной решетки, потом среди каких-то звонких ящиков и бочек в темном погребе, где барон поджег скатерть для освещения…

И что уж совсем поразительно, в этих тяжелейших условиях нам удалось выработать более-менее приемлемые условия для обоих.

– Итак!.. – говорил Анри, своей варяжской дланью вливая в меня последние капли из какой-то темной и квадратной емкости. – Я беру не более одного слуги. И ты не более! И только клинки, ни одного пистолета!..

Иногда мне удавалось отползти, спасаясь. Но Анри полз следом со своими кубками и штофами, ловя меня за панталоны…

– Как вы не поймете, – тяжело выдыхал я, валясь, – мне незачем вас убивать. Напротив! Мне важен ваш… ну… живой авторитет, чтобы ваш отпрыск… упрямый… Чтоб дошло уже до него наконец, что такое социальная справедливость… хотя бы…

Тут я, кажется, начал размахивать руками и орать. Одним словом, «социальная справедливость»! Барону пришлось меня утихомиривать, вновь используя как средство свои руки и мое горло.

– Ну все, тихо-тихо-тихо, – приговаривал он. – Тсс… И что это, по-твоему? Социальная вот эта справедливость?..

– А это просто… Вы мне отдаете половину и всё! Всё!..

Тут я подполз к нему лоб в лоб и горячим шепотом принялся втолковывать:

– И сразу обнародуете эту вашу… свою… счастливую находку. Как случайную! Император поморщится, но отберет не больше десятины.

Помню, я убедительно мотал головой…

– Во дурак! – изумлялся Анри. – Тебе же нельзя столько пить!.. Сосредоточься! Ну!.. Вот вспомни, про что я тебе щас говорил? Ну?.. Пока этот палерояль закрыт, как будет у нас с безопасностью? А, жандармерия?..

Он все встряхивал меня. А меня от этого тошнило. Или я смеялся?..

– У нас? С безопасностью? – помню, закатился я в ответ. – Хороший вопрос. То есть вы признаете, что мне тоже надо бояться?

– Еще бы, – твердо кивнул Бекле-старший. – Раз уж ты знаешь, что тебе верить нельзя, ну кому ты сам поверишь?

– Вот тут вы ошибаетесь. Вам я верю.

– А напрасно! Революция многому меня научила. Мечтатель и романтик, «гражданин мира», болтавшийся по всем Австралиям и Африкам…

Барон привалился спиной к влажной карте, разложенной на бочке. Угол карты, спускавшийся к полу, как раз загорелся от упавшей почему-то свечки, и Анри привычно плеснул на него из бочонка.

– В Париже я стал холодным прагматиком. Французские буржуа с ножами и мушкетами научили дурака-помещика, как надо драться за свое добро!

– Верю, – сказал я и решил его поцеловать.

Но барон остановил мой порыв.

– Одному еще не научился: врать вот так, – кажется, он показал на меня, – на голубом глазу…

Он поднялся, держась за бочку, и ткнул пальцем в карту России на пустом бочонке. И палец его провалился в пустоту.

– Вот! – победно воскликнул Бекле. – Он может быть только в поместье у Зубатовых! – Подошел к другой, еще полной бочке, чем-то умылся и в брызгах потряс головой. – Они купили у меня имение семнадцать лет назад. В тридцати верстах от Путевого замка. Деревня Кутеповка…

Я, с трудом придерживаясь курса, подтянулся по картам, по бочкам… Попутно мокрым манжетом, как медведь лапой, потушил карту там, где она изумительно красиво горела…

Совершив этот подвиг, я в изнеможении сел и стащил (кстати, весьма находчиво!) саму карту теперь к себе… Пошел кругами искать это чудище – Кутеповку и… Нашел и присвистнул, и посмотрел на Анри.

– Боюсь, без пистолетов туда прогуляться едва ли получится. Это зона влияния русских партизан…

Из дневника Жана Бекле

…– Куда вы?!.. Я не желаю с вами!.. Да вы вообще!.. – еще покрикивала иногда Анютка и снова пыталась вырвать повод своей гнедой. Но за поводом тянуться было далеко, и на скаку послушница, хоть и отчаянная девица, все же не рискнула это проделать. И в общем-то, правильно. – Что вы вытворяете?!

– Спасаю вас от верной виселицы!

Анюта, отказавшись от попыток завладеть поводом, с удовольствием принялась лупить меня своим тонким стеком. Теперь настала моя очередь вопить, уклоняясь от ее ударов:

– Ай, спасите! Помогите! Русиш партизанен!..

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

…На лесной развилке Жан уверенно повернул наших коней направо. И мы вынеслись на берег реки. Дальше дорога петляла вдоль залитой осенним солнцем поймы. Тут выстлались все мои детские дали: вспыхивали малые озера, золотились гребешки холмов, вилась и дышала речка, смеялся отороченный лесами горизонт…

– Мы что, повернули в Кутеповку? – прокричала я Жану сквозь ветер.

Он оглянулся на меня, не отвечая.

– Пустите! Я дальше поеду сама!..

Из дневника Жана Бекле

…У апаринских мостков купались малыши. Все уже умели плавать: кто уверенно мерил гребками узенькую речку от берега до берега, кто еще не удалялся особенно от мелководья. И только один мальчонка, смеясь сквозь плач, крепко жмурился, отфыркивался и неумело молотил ладошками воду около самых мостков.

Но вот другой мальчик начал ему помогать, ухватив сверху за мокрую рубашку. И берег огласили восхищенные крики:

– Француз!.. Ребя, француз наглотался!.. Смотри, француз сам плывет!..

Этим французом был я.

Оказывается, я все помнил. А речка еще лучше помнила – и ясными объятиями всех своих излучин рванулась мне навстречу.

А я-то думал, вода утекла!.. Никуда она не утекла. Это я весь вытек, а она осталась…

Видимо что-то случилось у меня с лицом, потому что Анюта, выехав справа, со стороны реки, уставилась на меня огромными глазами.

– Что с тобой?

Я, наверное, что-то шептал, не помню.

– …столько лет я не мог вспомнить… когда же я забыл?..

А может быть, и не шептал. А просто бросил коня с места в карьер.

* * *

Я ясно вспомнил, как первый раз переживал движение. Потому что настоящее движение – это только движение к счастью.

Дед Митя бежал по снегу, везя за собою большие плетеные сани. В санях веселился закутанный по самый нос розовощекий ребенок. Он задыхался от радости. Он был совершенно счастлив…

Неужели с тех пор все было мертвое – пролетающие мимо годы, ветра, города?..

Дед Митя бежал, взбрыкивая и кося глазами, как гордый породистый конь. Навстречу неслись одетые в иней березки… Впереди меня ждали бабушка Агаша, ее волшебные блины и героические сказки, дедушкины былины про богатырей… И песни, песни!.. Ждали мои верные друзья – и выдумщики старшие, и маленькие несмышленыши. Ждали лед на речке, снег под валенками и на лапах елей, весело слетающий и покрывающий нас с головой, если стукнуть палкой по стволу; ждали деревянные игрушки, санки, шахматы и одаренный кот Матюша; ждала маленькая Ася Трубецкая и книжки с картинками в отцовом кабинете, от которых веяло каким-то колдовским безмерным лесом, сосульки, чердаки, промерзшая веранда, где можно прятаться, а можно просто ждать лета…

В шарах и гномиках, снегурочках и дождиках наряженная елка, уводящая в свою неведомую и святую глубину…

Однажды навстречу саням деда Мити попалась упряжка отца. Он только вчера вернулся из Москвы и вновь куда-то уезжал…

Мать, еще молодая, вся искрясь в песцах и каких-то надеждах, в рваном ветре жизни, выглянула из возка и закричала что-то по-французски, а потом и по-русски, уже с легким французским акцентом:

– Осторожно, Митьюша, не вывали!..

Дед Митя (впрочем, какой он дед – ему тогда было не больше шестидесяти!), запыхавшись, остановился перед барскими санями. При этом я едва не улетел в сугроб.

– Да мы потихоньку!.. А вы далеко ли?

– Мы – в Петербург. За Жана головой мне отвечаешь.

Дед вытянулся во фрунт, выкатил грудь колесом и козырнул. Я, глядя на это, засмеялся. Вообще, я помню, всегда очень радовался, когда мать с отцом уезжали. Конечно – над головой расходились тучи строгости, и еще какая-то непонятная опасность, которую я не вполне сознавал.

– Есть, Андрей Филиппович! – рапортовал дед Митя. – А вы туда надолго ли?

Отец сделал неопределенный знак рукой.

– Пока тяжбу не выиграю и не продам тебя со всеми потрохами! – Он шутливо пихнул тростью в Митин живот.

Дед невольно рассмеялся, словно от щекотки, но тут же задумчиво смолк.

Отец крикнул кучеру «пошел!», и тот стегнул коней. Сани родителей сорвались с места.

Нестарый дед и веселый ребенок проводили их глазами…

А теперь, через двадцать лет, золотой русской осенью я стоял на той же самой горе и, как зачарованный, смотрел на речку.

Вдруг… В первую секунду я даже не сообразил, что произошло.

А это спешивавшаяся Анюта двумя руками ухватила меня за ногу и сдернула с седла. Падая, я сбил ее с ног, и мы покатились под горку…

И с нашим падением смешался детский хохот – семилетнего принца и шестилетней принцессы, катящихся по зеленому склону к воде…

– Ванечка!

Вскинувшись, я ухватил Анюту за плечи, чем остановил ее качение. И осторожно сжав в ладонях ее лицо, мигом всмотрелся в него, совмещая в уме все ее детские и нынешние черточки…

Ну, конечно! А ведь эта мысль пришла ко мне еще в день нашей первой встречи! Но тогда я отогнал ее, как заведомый абсурд!

– Тася?!

Она радостно и изумленно засмеялась в ответ.

– Ты же Анюта?

– Это я в послушницах Анна! – Она сидела и смеялась мне в лицо.

– Ты же была Трубецкая?

– Здесь же мамино поместье – Ковровых… Вот меня и звали все Коврова. Все забыл, балда! – Она ткнула меня кулачком в лоб.

– Как пятилетний ребенок может запомнить такое?

– Ну уезжал-то уже семилетний…

– Вы, сударыня, меня тоже не сразу узнали. Штрафной поцелуй!..

Аня-Тася, лежа на траве, прикрыла ладошками себе нос и рот, как заяц лапками, и только смотрела на меня огромными счастливыми глазами…

Из журнала Таисии (в послушании Анны)

Трубецкой-Ковровой

Ну конечно! Жан – это ведь «Ваня» по-французски. А волосы как потемнели – был-то светленький такой…

Качались в зарослях сирени на низких гибких ветках… Здесь было наше место. Все время о чем-то мечтали, что-то рассказывали друг другу…

Он представлял в лицах едва ли не все постановки парижских театров. Боже, что же мог он там понять в свои семь лет?.. Он не помнил названий и авторов – только волшебные, часто смешные сюжеты. Потом лишь я стала понимать, что мне пересказаны были и Мольер, и Шекспир, и Корнель… Трагедии Корнеля и Расина в его изложении были еще уморительней комедий. Мы с Коленькой едва не надорвали животики…

А в тот день мы как-то оказались в этой зацветающей сирени одни. А может, это он завел меня туда, заранее имея цель…

Какая я была счастливая в тот день и вечер! Как задирала и кружила непонятливую бабку. И знала, что никому и ни за что не выдам тайну…

Он вдруг причмокнул мне на щеку леденец… А я положила его в рот и закрыла в ужасном смущении лицо, как заяц лапками.

– Ты чего?..

Он прикрыл глаза и… будто шаг сделал с высоких мостков в воду: