Текст книги "Парторг 6 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 16 страниц)

Глава 6

Маша, наверное, так устала за этот длинный день, что заснула мгновенно, стоило ей только коснуться головой подушки. Я слышал, как её дыхание быстро стало ровным и глубоким. Она даже не пошевелилась, когда я осторожно поправил одеяло, сползшее с её плеча. Лицо её во сне разгладилось, исчезло выражение озабоченности, которое стало появляться в последнее время.

А мне почему-то не спалось. Я лежал в темноте, глядя в потолок, покрытый трещинами, образовавшимися во время боев от близких разрывов, и прислушивался к тишине разрушенного города за окном. Тишина была обманчивой. Где-то вдалеке глухо стучал молот ночной смены, работавшей при свете прожекторов. Изредка доносился скрежет металла, чьи-то возгласы, гудок маневрового паровоза на дальних путях. Город не спал. Город восстанавливался, залечивал раны, нанесённые войной.

За окном светила луна, и её бледный свет падал на пол косым прямоугольником. Я смотрел на этот лунный квадрат и думал о том, сколько людей погибло на этих улицах, в этих домах. Сколько судеб было искалечено, сколько семей разрушено.

Когда мы пошли немного проводить Андрея с Женей, у меня в голове начало что-то всплывать. Сначала это были неясные образы, обрывки фраз, но постепенно они становились всё отчётливее. Я понял, что сегодня восстановлю в памяти нечто важное, имеющее прямое отношение к обращению Чуянова. И действительно, стоило мне в ночной тиши, слегка напрячь извилины, как давний случай всплыл во всех подробностях.

Точно дату не помню, но это было через несколько дней после моего возвращения из Москвы. Стоял погожий летний день, один из тех августовских дней, когда солнце пригревает по-летнему, а по ночам вдруг становится почти холодно. Небо было высоким, ярко-синим, без единого облачка. В такие дни особенно остро ощущался контраст между красотой природы и уродством того, что война сделала с городом.

Я шёл к дому Павлова и случайно услышал беседу женщин, работавших на его восстановлении. Их было пятеро или шестеро. Они расчищали завалы возле северной стены, складывая годные кирпичи в аккуратные штабеля. Битый кирпич сгребали в тачки и отвозили в сторону, где его потом дробили на щебень. Работа была тяжёлой, монотонной, и женщины время от времени останавливались передохнуть, вытирая пот со лба грязными платками.

Руки у них были стёрты до мозолей, ногти обломаны, лица обветрены и загорелы. Но они работали упорно, без жалоб, понимая, что каждый очищенный от завалов метр приближает возвращение к нормальной жизни.

Как раз накануне в газете вышла заметка о награждении лётчиков, и одна из работниц, немолодая женщина лет пятидесяти в выцветшем платке, повязанном по-деревенски, отложив лопату, с горечью заметила:

– Вот почему такая несправедливость? Лётчики, конечно, герои. Это же как страшно просто летать на этих самолётах, да ещё над немцами. Но разве наши, кто в этом доме был, не герои?

Она окинула взглядом восстанавливающийся дом Павлова, где уже не было пустых глазниц окон, но еще кое-где были выщербленными стенами.

– Я как вспомню этот ужас… Мы сидели в подвале, умирали мысленно чуть ли не каждый день по несколько раз. А они? Вы, бабоньки, не представляете, как они тут бились, как нас спасали. Я их командиров, Афанасьева и Павлова, никогда не забуду. До самой смерти буду за них молиться.

Я затаился за углом развалин, чтобы не выдать своего присутствия. Понимал, что женщина может замкнуться и замолчать, если заметит меня. Я ведь для них, так или иначе, начальник и большой человек. При мне они будут говорить иначе, осторожнее, а то и вовсе промолчат.

Женщина тем временем продолжала, и голос её потеплел:

– А чудо-пулемётчик Илья Воронов? Его так Павлов звал. Такой здоровый мужичище! У меня глаз намётан: метр девяносто не меньше, плечи как у борца, кулаки пудовые. Когда он пришёл, Павлов его обнял и говорит: «Ну, теперь можно воевать».

Другие женщины придвинулись ближе, отложив инструменты. Одна, помоложе, с усталым лицом, спросила:

– А какой он был, этот Воронов?

– Добрый, – ответила первая, и лицо её на мгновение просветлело от воспоминаний. – Сурового вида, конечно. Бровастый такой, взгляд тяжёлый, голос как из бочки. Но добрый. Солдат своих берёг, никогда зря под пули не посылал. И о нас, гражданских, заботился, хотя мы для них обуза были. Лишние рты, за которыми следить надо, чтобы под огонь не попали. Вот послушайте, что расскажу.

Она тяжело присела на груду кирпичей, разминая натруженную поясницу, и сложила руки на коленях. Другие женщины придвинулись ближе, образовав тесный кружок. На несколько минут работа остановилась.

– У одной бабы, что с нами в подвале пряталась, дитё грудное было. Совсем маленькая девчонка, месяца три от роду, может, чуть больше. Беленькая такая, тихая, почти не плакала. Наверное, чувствовалп, что нельзя шуметь. Холодно уже становилось, октябрь на дворе, а подвал сырой, промозглый. Одеял не хватало, тряпья какого-нибудь тёплого тоже. И вот однажды, смотрю, она разделась догола, сидит, дрожит вся, а платье своё, единственное, что осталось, на дитя наматывает, кутает его. Губы синие, зубами стучит, а ребёночка пеленает.

– Господи, – прошептала одна из слушательниц и перекрестилась.

– А Воронов тут как тут. Спускается в подвал за чем-то, за водой, кажется, или патроны искал, у них там ящик стоял запасной. Видит эту картину, останавливается и спрашивает строго, басом своим: «Почему голая? Зачем смущаешь моих бойцов?» А голос у него такой, что хочется сразу вытянуться по стойке смирно. Она на него смотрит снизу вверх, зубами от холода лязгает, и отвечает тихо: «Мне дитя пеленать нечем, товарищ командир. Всё, что было, изорвалось уже. Не во что заворачивать». Он на неё посмотрел, нахмурился ещё больше, аж брови сошлись на переносице, и говорит коротко: «Оденься. Жди. Сейчас вернусь». И ушёл по лестнице наверх.

Рассказчица помолчала, собираясь с мыслями.

– Мы думали, ругать будет. Или того хуже, выгонит из подвала, скажет, мол, нечего тут голыми расхаживать, бойцов смущать. А он через десять минут возвращается, может, через пятнадцать, и протягивает ей свёрток. Новые сменные портянки, тёплые. Свои отдал. «Вот, – говорит, – пеленай. И оденься, простудишься». Развернулся и ушёл. Даже спасибо не дал сказать.

Женщины слушали, затаив дыхание. Некоторые хлюпали носом. Потом та, что помоложе, тихо спросила:

– Живые хоть остались? Эти защитники?

– Не знаю, – первая покачала головой. – Все под конец раненые были. Воронов, говорили, без ноги остался. Осколком перебило. Знаю точно, что на левый берег их вывезли, тех, кто дожил. Может, и выходили в госпиталях. Дай-то Бог.

– А я, наверное, знаю, про кого ты рассказывала, – вступила в разговор третья женщина, до того молчавшая. – Ту, что разделась из-за ребёночка.

– Знаешь и молчи, – с неожиданным раздражением посоветовала вторая. – Нечего душу людям трепать. Такое пережить, не дай Бог никому. Я вот ночью просыпаюсь от снов и еле успеваю на двор выбежать. Сердце колотится, руки трясутся. Всё кажется, что опять бомбят.

– А некоторые и не успевают, – горько добавила ещё одна женщина, пожилая, с обветренным лицом. – По утрам вон какая вонища в бараках стоит. Люди от страха во сне под себя ходят.

Наступила тяжёлая тишина. Каждая из них наверное вспоминала своё, пережитое. Я услышал, как кто-то подошёл к ним. По тяжёлым шагам и характерному покашливанию я узнал бригадира этой черкасовской бригады, грузную женщину лет пятидесяти с обветренным лицом и натруженными руками. Она потеряла в бомбёжку всю семью: мужа, двоих сыновей, старую мать. Осталась одна на всём белом свете, но не сломалась, не запила, как некоторые, а взялась за работу с каким-то остервенелым упорством, будто в этом находила своё спасение.

– Всё, бабоньки, хватит воспоминаниями душу теребить, – скомандовала она негромко, но твёрдо. Голос у неё был хриплый, прокуренный, но в нём чувствовалась та особая сила, которая появляется у людей, прошедших через страшные испытания. – Что было, то прошло. Господь управит. А нам работать надо. Дом сам себя не восстановит. Давайте, подымайтесь, солнце уже высоко.

Женщины тяжело поднялись, отряхнулись от кирпичной пыли и молча разошлись по своим участкам. Каждая унесла с собой свои воспоминания, свою боль, которую не с кем было разделить.

Я подождал, пока они отошли подальше, и только тогда вышел из своего укрытия за углом полуразрушенной стены. Сердце щемило от услышанного. Эти простые женщины, их немудрёные рассказы задели что-то глубоко внутри меня. Я и сам прошёл через ад этой войны, сам видел смерть и страдания. Но почему-то именно эта история о портянках, отданных незнакомой женщине с грудным ребёнком, тронула меня до глубины души.

Вечером, как раз когда начало темнеть и над руинами города зажглись первые звёзды, из области приехал Чуянов. Алексей Семёнович выглядел усталым: мешки под глазами, глубокие складки у рта, небритые щёки. Видно было, что он не мало спал несколько ночей, мотаясь по разрушенной области, решая бесчисленные проблемы. Но глаза смотрели цепко и внимательно, не упуская ни одной детали.

Когда мы с Андреевым остались с Чуяновым наедине, я рассказал об услышанном разговоре. Говорил подробно, стараясь ничего не упустить, воспроизводя даже интонации тех женщин.

Чуянов слушал молча, не перебивая. Изредка отхлёбывал чай из жестяной кружки, обжигая губы. Лицо его оставалось непроницаемым, только желваки иногда перекатывались на скулах.

Когда я закончил, Алексей Семёнович поставил кружку на стол и исподлобья выстрелил в меня пронзительным взглядом. Его глаза в этот момент словно просвечивали меня насквозь, как рентгеном.

– Ты ведь в тринадцатой гвардейской воевал? – спросил он негромко, почти задумчиво.

– Так точно, – ответил я, невольно выпрямляясь на стуле. – Одно время даже в одном полку с ними служил, с этими бойцами из дома Павлова. С Иваном Афанасьевым был знаком лично. Хороший командир, толковый, из тех, за кем люди в огонь и в воду идут без раздумий. Он своих бойцов берёг, но и задачу всегда выполнял. Редкое сочетание. А Павлова с Ворониным, наверное, тоже где-то видел, мог пересекаться. Но там, знаете, как-то люди иногда забывали представляться. Не до церемоний было, когда каждую минуту смерть рядом ходит.

Чуянов медленно кивнул, понимая. Он, будучи членом Военного совета фронта знал, что такое передовая, как выглядит война не в газетных статьях, а в реальности.

– И твоё мнение: достойны они Героев? – спросил он напрямую, без обиняков.

– Конечно достойны, – ответил я без колебаний. – Какие тут могут быть сомнения? Пятьдесят восемь дней держали один дом против целой армии. Один дом! С нашей дивизии вообще народ мало наград получил, это правда. Это сейчас, как я слышал, наладили более-менее. Штабы работают, представления проходят, документы оформляют как положено. А тогда, когда оборонялись, не очень-то с этим было. Некогда писать наградные листы, когда каждый день отбиваешь по десять атак и не знаешь, доживёшь ли до вечера.

– По тебе не скажешь, – ухмыльнулся Чуянов, кивнув на мою грудь, где поблёскивала Золотая Звезда и ленточки орденов.

– Так я везунчиком оказался, – я невольно улыбнулся, хотя в этой улыбке было больше горечи, чем радости. – То Жуков меня приметил во время контратаки. Кто же знал, что сам командующим фронтом на наблюдательном пункте дивизии находился и в бинокль смотрел, как мы от безысходности поднялись в штыковую. У нас такая задница была, что всё равно помирать, если бы немцы ещё раз пошли. Патроны на исходе, гранат нет, подкрепления не ожидается. Вот наш ротный и решил, что лучше красиво в контратаке умереть, чем как крысам в окопах сидеть и ждать, пока добьют. Немцы не ожидали, откатились назад, а к нам как раз подкрепление подошло. На Дону мне командарм лично боевую задачу ставил, тоже заметил почему-то. А почему и как Героя дали, убей, сам до конца не понимаю.

– Что, считаешь, не заслужил? – Чуянов скривился в иронической усмешке, но глаза его оставались серьёзными.

– Почему не заслужил? – я тоже ухмыльнулся. – Я считаю, что нам всем, кто тогда был, за одно десантирование с катеров посреди ночи под огнём противника надо было автоматически Золотые Звёзды давать. Просто по списку, без разбора. Кто доплыл до берега и вылез живой и ли не очень, но в атаку поднялся, уже Герой. Потому что это было… словами не описать, товарищ секретарь. Волга горит, вокруг трассеры, снаряды рвутся, катера тонут один за другим. И надо прыгать в эту чёрную воду и плыть к берегу, который весь в огне. А потом ещё подниматься по склону под пулемётами.

Чуянов помолчал, глядя в окно.

– Понятно, – сказал он наконец. – Спасибо, что рассказал.

На этом наш разговор закончился. Чуянов встал, пожал мне руку и я ушел.

Я был уверен, что Виктор Семёнович сразу же доложил Чуянову и об истории с семьёй Гануса, и о мальчике Толике. Партийная дисциплина обязывала его это сделать, и он не мог поступить иначе, даже если бы захотел. А комиссар Воронин, несомненно, сообщил и о том, что я намерен обратиться к товарищу Сталину. Он по-прежнему оставался членом Сталинградского комитета обороны и по-другому поступить не мог. Так же как не мог не доложить своему непосредственному начальнику, наркому внутренних дел Берии.

И опытный аппаратчик, а Чуянов таковым, без сомнения, являлся, не мог не почувствовать в этой ситуации опасность. У него вроде бы всё начало налаживаться. Он снова почти на коне, положение укрепляется, из Москвы приходят ободряющие сигналы. И вдруг такое.

Вероятность прокола была велика. Берия обязательно доложит Сталину, потому что дело касается Сталинграда. А его решение может оказаться самым неожиданным. От простого кивка головой, означающего «спасибо за информацию, принято к сведению», до сухого распоряжения «разобраться и доложить». А результат любого разбирательства мог оказаться для Чуянова печальным.

Он был членом Военного Совета Донского фронта до пятнадцатого февраля 1943 года, а рассмотрение представлений к Золотым Звёздам входило тогда в его обязанности. И что там выяснится при проверке – неизвестно. Безобразий с награждениями в то время хватало, а тут ещё и тёмная история с одиннадцатилетним мальчиком и вопиющее безобразие с семьёй погибшего фронтовика. Пусть даже и немецкой национальности, хотя в этом я сильно сомневался. Фамилия Ганус не обязательно немецкая.

А на носу были прямые контакты с руководителями союзных держав. Готовилась Московская конференция министров иностранных дел, её чтобы не забивать мозги называли именно так. Англо-американские корреспонденты редко, но уже появлялись в Сталинграде. Город стал символом, о нём писали все газеты мира, и каждый западный журналист мечтал побывать здесь.

И вот картина маслом: какой-нибудь мистер Смит из «Таймс» или «Нью-Йорк Трибюн» приезжает в Сталинград и первым делом просит показать ему знаменитый дом Павлова, о котором столько писали советские газеты. Он осматривает руины кругом, фотографирует, проникается духом места. Особенно после разговоров с уцелевшими жителями, которые рассказывают ему о героизме защитников. И задаёт резонный вопрос: а как были награждены эти герои?

Ответ: никак. Десять баллов по пятибалльной шкале. Фактически ни орденов, ни медалей. Люди, которые пятьдесят восемь дней удерживали один дом против регулярной армии вермахта, не получили даже благодарности.

И этот ответ гарантированно появится на первых полосах западных газет, «друзей» там у нас хватает. «В СССР не ценят своих героев», «Защитники Сталинграда забыты собственным правительством»: подобные заголовки могли нанести серьёзный удар по репутации страны в самый неподходящий момент.

И вот я теперь был уверен: Чуянов решил упредить события и сам обратиться к Сталину. А мне он сказал, что направил запрос в ГлавПУР, Главное политическое управление. Может быть, и направил. Но главное письмо ушло выше.

Глава 7

Хабаров в своих ночных размышлениях оказался полностью прав. Первый секретарь Сталинградского обкома ВКП(б) Алексей Семёнович Чуянов действительно написал подробное письмо товарищу Сталину после докладов Андреева и Воронина о семье Гануса.

Если бы не его небезосновательные опасения о том, что Вождь им недоволен, он бы этого делать не стал. Подобные истории случались повсеместно. Если всех наказывать или ставить лыко в строку тем, по чьей вине или банальной нерасторопности кого-то обошли с наградами, обидели какую-нибудь вдову с детьми или задержали пенсию инвалиду, то практически все военные и гражданские руководители страны имели бы кучу взысканий за подобное. Такие истории сейчас обыденность. Их, возможно, даже миллионы. Война перемолола судьбы десятков миллионов людей, и уследить за каждым было невозможно.

Но здесь случай особый. Если он, Чуянов Алексей Семёнович, на карандаше у товарища Сталина, то это почти наверняка знают и некоторые из его ближайшего окружения. Члены Политбюро, секретари ЦК, наркомы. А уж они не преминут помочь утонуть полуопальному секретарю обкома. Подставить ножку, подтолкнуть к краю, добавить свою ложку дёгтя в и без того непростую ситуацию. Так было всегда и во все времена, при любой власти.

Письмо Чуянова оказалось в Москве, на столе в приёмной Сталина, почти одновременно с рапортом комиссара государственной безопасности Воронова наркому внутренних дел. В рапорте сообщалось о просьбе Хабарова помочь в деле семьи Гануса и о поисках мальчика Толика.

Реакция Берии была молниеносной: надо срочно доложить товарищу Сталину лично. И причина такого решения была одна-единственная: здесь опять фигурирует Хабаров Георгий Васильевич.

О письме Чуянова Берия, разумеется, узнал немедленно, в тот же день. Никакой секретности тут не было, корреспонденция на имя Сталина проходила через несколько инстанций. Выяснить, когда именно конверт из Сталинграда лёг на стол в кремлёвском кабинете, труда не составило. Зная по многолетнему опыту, как Хозяин работает с входящими бумагами, в какое время читает почту и в каком порядке рассматривает документы, нарком попросил принять его почти сразу после того, как сталинградское письмо должно было быть прочитано.

Расчёт оказался верным.

Сталин выслушал доклад Берии внимательно, не перебивая, лишь изредка затягиваясь трубкой. Лицо его оставалось непроницаемым. Когда нарком закончил, Сталин распорядился оставить все принесённые документы на столе. Как обычно, подобные сведения Берия приберегал напоследок, чтобы уйти сразу после самого важного, не задерживаясь для обсуждения второстепенных вопросов. Он попросил разрешения удалиться и услышал в ответ спокойное «да».

Берия вышел, бесшумно прикрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Почти всё, что явилось Георгию Хабарову бессонной ночью с двадцать девятого на тридцатое октября, гораздо раньше пронеслось в голове Сталина, пока Берия делал свой доклад. Но он, разумеется, ни словом, ни жестом, ни даже мимолётным взглядом не выдал тому того раздражения, которое вызвала у него эта ситуация.

Шла напряжённая подготовка к конференции министров иностранных дел союзных держав. Уже было решено, что она пройдёт в Москве в ближайшие недели. Готовилась повестка, обсуждались процедурные вопросы, согласовывались позиции по ключевым темам. Параллельно велись сложные переговоры о личной встрече «Большой Тройки»: Сталина, Рузвельта и Черчилля. Каждая сторона предлагала своё место для встречи, и пока не удавалось достичь согласия.

В Англии тем временем заканчивали ковать Меч Сталинграда, почётное церемониальное оружие, которое уже получило официальный статус «дара британского народа городу-герою». Это была не просто красивая игрушка, а настоящее произведение искусства. Клинок длиной четыре фута, то есть более метра, выковали лучшие оружейники Шеффилда, города, славящегося своей сталью. Работа заняла несколько месяцев, потому что каждая деталь должна была быть безупречной.

Рукоять украсили золотом и драгоценными камнями. На яблоке эфеса был выгравирован герб Великобритании, а на перекрестье – рубиновые розы Ланкастеров и белые розы Йорков, символы объединённой Англии. Ножны обтянули алым сафьяном и украсили серебряными накладками с изображениями короны и государственных символов. На лезвии выгравировали надпись на русском и английском языках: «Гражданам Сталинграда, крепким как сталь, от короля Георга VI в знак глубокого восхищения британского народа».

Хотя возможно меч будет и не таким, это всего лишь данные дипломатической разведки.

Со дня на день англичане могли выразить желание торжественно вручить этот меч. И если им придёт в голову идея сделать это непосредственно в Сталинграде, пусть даже и не ему лично, а кому-то из местных руководителей, например, тому же Чуянову как председателю Сталинградского городского комитета обороны, то отказать будет крайне сложно. Такой отказ выглядел бы оскорблением союзника.

А тогда почти наверняка в город прибудут несколько иностранных корреспондентов, аккредитованных при посольствах. И весьма вероятно, что они узнают о странной ситуации с защитниками дома Павлова. О том самом доме, о котором уже достаточно много писали советские газеты, превознося героизм его защитников. Расхождение между газетными славословиями и реальным положением дел могло оказаться слишком очевидным.

Мнение английской и американской общественности Сталина, откровенно говоря, мало волновало. Он принимал свои решения без какой-либо оглядки на западные газеты и их истерики. Но лишний раз на ровном месте создавать проблемы в отношениях с союзниками было ни к чему. Особенно с президентом Рузвельтом. А тот был очень зависим от так называемого общественного мнения, особенно сейчас, в преддверии очередных президентских выборов. Любой скандал, связанный с СССР, мог быть использован его политическими противниками.

Ситуация с домом Павлова и его защитниками сама по себе, если разобраться, яйца выеденного не стоила. Много кто ещё не получил свои заслуженные награды. Работа велась, представления рассматривались, документы постепенно проходили инстанции. Возможно, бумаги на кого-то из этих троих, о ком написал Чуянов, к октябрьским праздникам будут подписаны. Готовилось большое награждение к годовщине революции.

А вот история с сержантом с такой нерусской фамилией совсем другое дело.

Вероятность того, что о ней пронюхают иностранные корреспонденты, была, конечно, минимальной. Это могло случиться только в том случае, если кто-то из них окажется на том хуторе где он погиб или в Липецке, где бедствовала семья погибшего. А с какой стати англичанина или американца туда пускать?

Но дело было не в корреспондентах.

Сталин встал из-за стола и медленно прошёлся по кабинету. Ковер на полу гасил звуки его шагов. Руки он заложил за спину, по давней привычке. Тело затекло от долгого сидения, и он с удовольствием размял ноги и подошел к стене на которой висела большая карта Советского Союза с отмеченной линией фронта.

Окинув взором карту, Сталин подошел к окну. За стенами Кремля, жил своей жизнью огромный город, столица самого большого государства мира. Он раскурил погасшую трубку, неторопливо набивая её любимым табаком. Дым поплыл по комнате, наполняя её горьковатым ароматом. Некоторое время Сталин просто стоял и смотрел в окно, о чём-то размышляя.

Затем вернулся к столу, тяжело опустился в своё рабочее кресло и ещё раз начал читать документы на этого Гануса. К ведомствам, напрямую контролируемым Лаврентием Павловичем, у него претензий становилось всё меньше. На третьем году войны наконец-то научились работать быстро и качественно. Справка об этом человеке была составлена исчерпывающе: биография, послужной список, характеристики командиров, обстоятельства гибели, сведения о семье.

«Да, тут ничего не попишешь, – подумал Сталин с раздражением. – Этот человек действительно немец по национальности. Не немец Поволжья, кого переселяли, но все равно немец. И надо спросить с тех, кто не изъял его из действующей армии, когда вышел приказ о проверке лиц немецкой национальности».

Но ситуация почему-то была ему неприятна. Сталин самому себе старался никогда не лгать. Именно поэтому ему удавалось брать верх во внутрипартийных схватках, даже когда у оппонентов, казалось бы, шансов было больше. Он умел видеть положение вещей таким, каким оно было на самом деле, без приукрашивания и самообмана.

И сейчас он мгновенно проанализировал ситуацию и понял, в чём дело.

Всё было в письме вдовы этого человека, которое она прислала в Сталинград Хабарову. В тех строках, где она написала о своих опасениях за жизнь четверых детей, самому старшему из которых всего десять лет. Их отец действительно погиб геройски и заслуживал посмертной награды. А его дети голодали, потому что местные власти отказывали вдове в помощи из-за немецкой фамилии мужа.

И ещё больше дело было в этом молодом сталинградце, который без раздумий решил помочь бедствующей семье погибшего фронтовика. Несмотря на наверняка понятную ему причину того, почему Гануса не наградили, почему его семье отказывают в положенных льготах. Хабаров не стал закрывать глаза, не стал делать вид, что это не его дело. Он решил действовать.

Это задело Сталина за живое, он сам не ожидал от себя такого.

Сталин открыл папку с личным делом Хабарова, которую проницательный Берия тоже захватил с собой. Папка заметно потолстела с того момента, как Сталин видел её в последний раз. Постепенно в ней появлялись всё новые и новые страницы, новые донесения и справки.

Сталин быстро пролистал знакомые документы и задержался на описании последних успехов Хабарова в учёбе. Затем перешёл к сводкам агентурной сети НКВД о том, что о нём говорят люди в Сталинграде, и к данным негласного наблюдения.

Биография безупречная. В боях проявлял почти безумную храбрость, за что едва не поплатился жизнью. Кристальная честность, не выявлено ни одного порочащего факта. При этом отличный организатор, умеет работать с людьми, находить подход к самым разным специалистам. Выдающиеся интеллектуальные способности, о которых докладывали несколько независимых источников.

За полгода Хабаров экстерном сдал экзамены за курс полной средней школы и два курса института. Причём самое сложное: теоретическую механику, сопротивление материалов и детали машин, сдавал в Москве, в МИСИ, куда приезжал специально на один день. Принимали у него лучшие преподаватели и все поставили отличные оценки. Сейчас начал сдавать за третий курс, и преподаватели не сомневаются, что справится.

Кто-то в НКВД написал в своих выводах о Хабарове, а Берия подчеркнул красным карандашом:

«Фанатично предан делу партии и товарищу Сталину».

Сталин эту фразу не любил, но здесь ссылка на конкретные факты, во время своего участия в боях, Хабаров всегда своих бойцов поднимал в атаку с лозунгом: «За Родину! За Сталина!».

Награждён Золотой Звездой Героя Советского Союза, двумя орденами и тремя медалями.

Шесть ранений за время войны. Инвалид войны. После тяжёлого осколочного ранения развилась газовая гангрена, ампутирована правая стопа и нижняя треть голени. Врачи хотели резать выше, но он отказался и оказался прав: ногу удалось спасти.

И вот тут начиналось самое интересное.

Хабаров изобрёл уникальный протез оригинальной конструкции, позволяющий ходить почти без хромоты, и сам внедрил его в производство. Протез запатентован в Англии и Соединённых Штатах. Союзники расплачиваются за лицензию поставками дефицитных стратегических материалов и сырья, необходимого для массового производства таких протезов в СССР. Уже изготовлено несколько тысяч штук на заводе в Горьком, и разворачивается производство в самом Сталинграде, на восстанавливающемся заводе «Красный Октябрь».

Тысячи инвалидов войны уже получили возможность вернуться к нормальной жизни благодаря изобретению этого девятнадцатилетнего парня.

Подробную роспись успехов в восстановлении Сталинграда, о разворачивающемся панельном домостроении и американо-советском сельскохозяйственном эксперименте на Сталинградской опытной станции Сталин читать не стал. Об этом ему примерно раз в неделю докладывали те, кому положено: наркомы, председатели комитетов, партийные руководители.

Он ещё раз вернулся к донесению о решении Хабарова помочь семье Гануса.

«Возможно, этому погибшему сержанту и следовало бы, как и другим, присвоить звание Героя посмертно, – подумал Сталин, машинально постукивая мундштуком трубки по краю пепельницы. – 'Он это заслужил. Но главное сейчас не это. Его дети не должны умереть от голода этой предстоящей зимой».

И ещё он подумал о том, что в стране, которая третий год истекает кровью в войне, которая потеряла миллионы своих сыновей и дочерей, очень нужны такие люди, как этот Хабаров. Таких было мало. Слишком мало.

Сталин вызвал Поскребышева. Александр Николаевич появился почти мгновенно. Он сейчас реально был незаменим в своём деле. За много лет работы личным секретарём он изучил своего хозяина досконально. Знал его привычки, настроения, понимал с полуслова, иногда даже предугадывал желания. Поскребышев молча подошёл к столу и замер в ожидании указаний. Руки он держал вдоль тела, спина была прямой, взгляд устремлён куда-то поверх головы Сталина.

Он научился понимать настроение Хозяина по малейшим признакам: по тому, как тот держит трубку, как сидит в кресле, каким тоном произносит слова. И знал, когда можно спрашивать, уточнять, предлагать, а когда лучше просто ждать и выполнять.

Сталин неторопливо закрыл папку с личным делом Хабарова. Положил на неё ладонь, словно запечатывая, или, может быть, впитывая что-то из этих страниц, хранивших историю чужой жизни.

Затем, не поднимая глаз на Поскребышева, негромко произнёс:

– Селивановского. Сейчас.

Голос был ровным, спокойным, но Поскребышев уловил в нём особую интонацию. Она звучала когда Хозяин был раздражен и действовать надо очень быстро.

Поскребышев коротко кивнул и бесшумно вышел.

Сталин откинулся на спинку кресла и снова раскурил погасшую трубку.

Николай Николаевич Селивановский в тяжелейшее время лета сорок второго через голову своих начальников Берии и Абакумова напрямую обратился к Сталину, когда была допущена ошибка с назначением генерала Гордова на должность командующего фронтом. Все, что он тогда написал, подтвердилось, и Гордова сместили.

Сталин запомнил его принципиальность, честность и готовность идти до конца отстаивая свою позицию. Сейчас генерал-лейтенант Николай Николаевич Селивановский, заместитель начальника Управления контрразведки (СМЕРШ) Наркомата обороны. Его основная забота отдел по заброске агентуры и диверсионных групп в немецкий тыл.