Текст книги "Парторг 6 (СИ)"

Автор книги: Михаил Шерр

Соавторы: Аристарх Риддер
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Парторг 6

Глава 1

Накануне, получив известие о приезде комиссии и нисколько не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу же после окончания её работы, в присутствии всех членов, без единой минуты промедления начать монтаж первого серийного дома. Задумка была красивая и убедительная: первая пятиэтажка ещё не принята комиссией, а мы уже готовы приступать к монтажу следующей. Пусть видят, что это не штучный эксперимент, а настоящее серийное производство жилья, поставленное на поток. Пусть видят разницу между опытным образцом и отлаженной технологией, готовой к тиражированию по всему Союзу. Именно это Владимир Фёдорович и хотел донести до комиссии нагляднее всяких слов и цифровых выкладок.

Я подумал тогда, что идея верная. Нам нужно было не просто сдать дом, нам нужно окончательно убедить людей из Москвы в том, что перед ними не удачная случайность, а воспроизводимый результат. Один успех, достигнутый в особых условиях с особыми усилиями, ничего не доказывает. Нужно было показать систему, а не единичный образец. И лучшего доказательства, чем немедленно начатый второй монтаж прямо на глазах у комиссии, придумать было невозможно. Владимир Фёдорович понимал это так же хорошо, как я. Именно поэтому он сам предложил эту идею, не дожидаясь, пока предложу я.

– Вы, Владимир Фёдорович, к началу работ полностью готовы? – спросил я, заранее зная ответ.

– Вне всякого сомнения, Георгий Васильевич. Готовы начать сию минуту, – ответил наш товарищ главный прораб, и в голосе его не было ни тени неуверенности.

Он стоял прямо, держа в руках жестяной рупор, и смотрел на меня спокойно и твёрдо. За этим спокойствием была работа последних недель: ночные смены, бесконечные проверки, подготовка каждой детали, каждого крепёжного узла, каждого крана и каждой бригады. Владимир Фёдорович был из тех людей, которые не говорят о готовности, пока она не достигнута в полной мере.

Комиссия закончила работу через час. Члены её сошлись в сторонке, о чём-то негромко переговорились между собой, потом ещё раз прошлись вдоль стены первого этажа, заглянули в один из подъездов, осмотрели стыки плит, зачем-то постучали по бетону кулаком. Всё это время я старался не смотреть в их сторону, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным. Наконец заместитель наркома широко улыбнулся и направился к нам неторопливым, но уверенным шагом. Юдин был человеком, умевшим держать паузу, и сейчас явно наслаждался моментом, прекрасно понимая, что всё вокруг замерло в ожидании его слов.

Техника на стройплощадке стояла наготове. Рабочие стояли группами, переговаривались негромко, поглядывали то на комиссию, то на краны, то на нас. Корреспонденты, приехавшие из Москвы, застыли у своих фотоаппаратов, готовые в любую секунду нажать на затвор. Всем было ясно, что сейчас произойдёт что-то важное, и никто не хотел пропустить ни секунды.

Юдин подошёл к нам, обвёл взглядом собравшихся и кивнул на корреспондентов, выжидательно смотревших на него из-за своих камер.

– Как вы думаете, товарищи, можно ли допустить, чтобы товарищи корреспонденты обманулись в своих ожиданиях?

– На мой взгляд, товарищ заместитель наркома, это просто бесчеловечно, – весело ответил за всех Владимир Фёдорович.

Среди собравшихся прокатился негромкий смех, разрядивший напряжение. Юдин выдержал ещё одну короткую паузу, дождавшись полной тишины, и заговорил ровным, чётким голосом:

– Решение комиссии: дом принять без каких-либо замечаний. Технологию рекомендовать к массовому внедрению в строительную практику Советского Союза. Так что если вы, Владимир Фёдорович, готовы, то начинайте.

Владимир Фёдорович подобрался весь разом, расправил плечи, сделал два шага вперёд и поднёс к губам жестяной рупор. Он держал его в руках всё это время, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы. Как ни крути, волнение давало о себе знать, и это было совершенно понятно: такого в Сталинграде ещё не случалось.

– Внимание всем! – громкая команда, усиленная рупором, разнеслась по всей округе. – Поздравляю всех с успешным выполнением задания партии и правительства. Наш первый пятиэтажный панельный дом принят государственной комиссией без каких-либо замечаний. Но нам, товарищи, некогда почивать на лаврах. Многострадальный Сталинград ждёт от нас скорейшего возведения нового жилья. Поэтому всем приготовиться!

Он взял эффектную паузу. На площадке стояла полная тишина. Потом выдохнул и скомандовал:

– К монтажу первого серийного пятиэтажного панельного дома приступить!

На стройплощадке сразу всё пришло в движение. Взревели моторы кранов, кран пошёл в разворот, бригадиры отрывисто покрикивали, расставляя людей по местам. Застучали молотки, зашелестели чертежи, кто-то побежал к штабелям с плитами. Запах солярки смешался с запахом свежего бетона, земли и осеннего воздуха. Корреспонденты бросились вперёд, занимая точки для съёмки, один встал на деревянный ящик из-под оборудования, чтобы снять происходящее сверху. Щелчки затворов перемежались с командами бригадиров и коротким звоном металла.

Юдин повернулся ко мне, и голос его чуть дрогнул:

– К такому моменту невозможно относиться равнодушно. Сколько раз уже участвовал сам или просто присутствовал при подобном, но каждый раз испытываю волнение. Особенно сейчас, во время войны. Вы, товарищи, даже не представляете, какое великое дело вы сделали. Я объехал немало строек за последние годы, видел всякое. Но такого, – он на мгновение замолчал и кивнул в сторону работающего крана, – такого ещё не видел. Это не просто быстро. Это по-другому устроено. Это меняет саму логику строительства. Наш Наркомат выйдет с предложением о награждении всех участвовавших. Товарищ Гинзбург распорядился просить вас, Георгий Васильевич, представить ему как можно скорее список всех товарищей, участвовавших в подготовке и реализации этого проекта. Первыми фамилиями, по его мнению, должны быть ваша, товарища Чуянова и товарища Андреева. Скромничать в этом деле не надо.

Я слушал его и смотрел на стройплощадку. Кран поднял первую плиту перекрытия, двое рабочих направляли её на место точными, привычными движениями. Всё было отработано до автоматизма. Мне вспомнились первые пробные монтажи, когда каждый шаг давался с трудом. Тогда иногда казалось, что до вот этого, до плавной, уверенной работы без лишних движений, ещё очень далеко. Но люди учатся быстро, когда понимают зачем и ради чего работают. Эти люди понимали.

Мы молча наблюдали за разворачивающимся действием на стройплощадке. Час, целый час!, простояли, не двигаясь с места. За время, прошедшее с первых пробных и экспериментальных монтажей, наши рабочие, техники и инженеры стали профессионалами высочайшей пробы. Каждый знал свой манёвр, всё было тщательно подготовлено и проверено заранее, и потому через час начался монтаж плит первого этажа. Смотреть на это было приятно почти физически: ни суеты, ни лишних движений, только слаженная, уверенная работа.

Юдин, стоявший рядом совершенно завороженный, наконец оторвался от зрелища и повернулся к своему помощнику, безмолвно ожидавшему команды:

– Сергей, командуйте нашим товарищам садиться в автобус.

Повернувшись ко мне, он протянул руку:

– Ещё раз поздравляю, товарищ Хабаров. Это совершенно новая страница в истории строительства.

– Благодарю, Павел Александрович. Надеюсь, что страниц таких впереди ещё много.

– Непременно будет, – он крепко пожал мне руку и повторил тихо, почти для себя: – Непременно будет. Страна большая. Работы на всех хватит.

Поздравив также Соколова со Смирновым, сказав каждому несколько слов, Юдин быстро направился к автобусу. Я смотрел вслед удаляющемуся заместителю наркома и думал о том, что в иное мирное время по такому поводу непременно был бы банкет: с тостами, с речами, с хорошим вином и музыкой. Но сейчас шла война, и все банкеты оставались на потом. Это «потом» представлялось мне еще чем-то далёким и туманным, почти нереальным. Но оно придёт. Обязательно придёт.

Корреспонденты, разумеется, остались: документировали для истории каждую минуту, щёлкали затворами, что-то быстро записывали в блокноты. Я же сел в машину и поехал на опытную станцию, где меня ждало другое важное дело, откладывать которое не было никакой возможности.

Всю дорогу думал о том, что сейчас разворачивается на фронтах Великой Отечественной. От Великих Лук до Новороссийска наша армия наступала, громила и гнала ненавистного врага. Уже отгремел второй за время войны праздничный салют, в честь воинов, освободивших Харьков. Шли бои за Новороссийск и Смоленск. Ещё в этом месяце Красная Армия широким фронтом выйдет к Днепру и начнёт его форсирование. И сотни моих боевых товарищей сейчас там, на фронте. А я здесь, в тылу. Мой фронт, это восстановление разрушенного, и другого фронта у меня нет.

За окном машины тянулись знакомые виды: руины и пустыри, кое-где уже огороженные строительными заборами, горы битого кирпича, аккуратно сложенные у обочин рабочими бригадами, первые новые стены, поднимавшиеся над уровнем цокольных этажей. На одном из перекрёстков стояла группа женщин с лопатами, они расчищали завал от разрушенного дома, складывали годный кирпич отдельно от мусора. Работали молча, без понуканий. Сталинград восстанавливался и каждый делал своё. И наш первый серийный дом, монтаж которого только что начался, был малой, но важной частью этого большого и трудного дела. Я подумал, что женщины на том перекрёстке скоро будут жить в домах, собранных по нашей технологии. Это была хорошая мысль.

С такими мыслями я приехал на нашу опытную станцию. Здесь предстояло создать то, что должно было изменить сельское хозяйство всего разорённого войной края, а затем и всей страны. Американцы, судя по всему, были людьми дела и без лишней раскачки приступили к работе. Джо Купер оказался в конторе вместе с Антоновым, они ожидали моего приезда и при моём появлении тут же поднялись навстречу. На столе перед ними лежал план опытной станции, густо покрытый карандашными пометками, с несколькими листами расчётов поверх него.

Сразу было видно, что путешествие последних недель основательно вымотало Джо. Он заметно похудел, персидское солнце изрядно обветрило и подсушило его лицо, под глазами залегли тени. Пиджак на нём висел чуть свободнее, чем, наверное, должен был. Но держался он бодро: улыбался открыто, говорил живо, и было очевидно, что усталость не сломила его настроя. Такие люди берут силу не из отдыха, а из работы.

– Георгий, – сразу взял слово Джо, тщательно подбирая русские слова, – последнее слово, конечно, за вами, но я считаю, что в первую очередь надо начинать строительство элеватора и хранилища для удобрений, всё остальное во вторую. Ваш коллега, – он кивнул в сторону Антонова, – согласен со мной.

– Да, это очевидно. Это нам нужно в первую очередь, – подтвердил я.

– Хорошо, – Джо коротко кивнул и провёл пальцем по плану. – Наши специалисты сегодня составят окончательный план работ, и завтра мы уже начнём непосредственное строительство. Всё необходимое оборудование приехало вместе с нами, и самые нужные материалы тоже. Из-за этого мы так долго добирались: не хотелось оставлять груз без присмотра, – он говорил осторожно, явно не зная, как мы отреагируем на его слова, прекрасно понимая, что мне известна обстановка в этих краях куда лучше, чем ему. – Знаете, в таких бескрайних просторах всякое бывает, тем более что там ещё совсем недавно шли бои.

– Да, там, чего скрывать, там могут пока встречаться такие неприятности. Приходилось здесь сталкиваться и с недобитками, и с оставленной немецкой агентурой, и с диверсантами. Война есть война.

– Именно поэтому мы и не торопились. Груз дороже времени.

– Вы правы. И груз добрался, и люди целы. Это главное.

Теперь понятно, почему американцы добирались так долго. Скорее всего нашим сопровождающим была поставлена задача максимально избегать риска. Но всё это осталось позади: в дороге ничего плохого не случилось, груз прибыл в целости, и можно было смело двигаться вперёд.

– Хорошо, товарищи, – я посмотрел на Джо, проверяя, не смутит ли его такое обращение, но американец даже бровью не повёл, видимо решив, что правила здесь определяем мы. – Это всё в прошлом. Давайте о деле. Сегодня окончательно определимся, что где и как будем строить. Что вы, Джо, скажете о местах, намеченных нашими специалистами? Думаю, в некоторых специфических вопросах, например, в размещении птицеводческих помещений, особенно индюшиных, мы могли кое-что и упустить.

– На первый взгляд, я со всеми предложениями согласен. Думаю, ваши опасения насчёт индюшиной фермы напрасны. Ваш товарищ, – Джо тщательно выговорил непривычное ему слово, – руководитель вашего животноводства, насколько я понял, до войны жил и работал в Польше и хорошо разбирается в птицеводстве. По крайней мере, в плане размещения, – Джо показал на схему будущих объектов, – я замечаний не вижу.

– Отлично, – подвёл я итог нашего короткого совещания. – Думаю, пора идти смотреть, как всё это выглядит на местности.

На местности всё выглядело неплохо. Американцы оказались именно такими, какими я их себе представлял: людьми дела, не склонными тратить время впустую. Приехали они в Советский Союз, полагаю, прежде всего за хорошим заработком, а потому у них в буквальном смысле время было деньгами.

К такому выводу я пришёл ещё тогда, когда знакомился со сроками строительства всех объектов опытной станции, предложенными американской стороной. Сроки меня лично очень впечатлили. Закончить всё к марту, это серьёзно, особенно с учётом того, что основной объём работ приходился на зиму. Видимо, Эванс пообещал своим людям весьма щедрое вознаграждение. Большинство из них имели опыт работы в суровых условиях Аляски, что, без сомнения, было серьёзной заявкой на успех.

Меня особенно поразило, что среди строителей оказались люди с русскими корнями, потомки тех, кто остался на Аляске после её продажи Америке в середине прошлого века. С некоторыми я даже пообщался во время первого приезда американцев.

Они говорили по-русски с тяжёлым, непривычным акцентом, коверкали окончания и путали падежи, но говорили, и это само по себе было удивительно. Один из них, коренастый пожилой мужчина по имени Пётр, которого остальные называли Питером, подошёл ко мне в самом начале и сказал негромко, смущённо улыбаясь: «Мой прадед мой из Архангельска был. Вот я и приехал посмотреть». Я пожал ему руку и не нашёлся, что ответить. Что тут скажешь. Прадед уехал, внук приехал. Посмотрим, как эти господа справятся с наполеоновскими планами своего работодателя.

Первым делом мы пошли смотреть, как обстоят дела с планами строительства элеватора и хранилища удобрений. По элеватору замечаний у американцев практически не было, так, мелочи, совершенно непринципиальные.

А вот по хранилищу удобрений замечания нашлись. Не принципиальные, но достаточно существенные: всё-таки сказывалась разница в опыте работы с удобрениями. Наши специалисты умели строить, но агрохимия была для них относительно новой областью, и кое-какие детали они упустили. Американцы заметили это сразу, однако сделали это корректно, без лишнего высокомерия, просто изложили замечания по существу и предложили исправления. Это мне понравилось.

Но к нашему приходу все эти замечания уже были обсуждены и оперативно учтены в переработанном проекте. Самсонов продемонстрировал исправленный вариант с явным удовольствием, а рядом с ним стояла его супруга, правая рука мужа во всех делах и начинаниях: она держала чертёж и коротко, точно отвечала на вопросы американских специалистов, не тратя ни лишнего слова, ни лишней секунды. Было видно, что она не просто помогает мужу, а сама глубоко понимает дело. Один из американцев, молодой, с рыжеватыми усами, что-то спросил у неё через переводчика, и она ответила, не заглядывая в бумаги. Молодой американец удовлетворённо кивнул и что-то пометил в своём блокноте.

Джо внимательно изучил результат, провёл пальцем по чертежу, кивнул несколько раз, потом ещё раз пробежал взглядом по верхней части схемы и с удовлетворением произнёс:

– Обсуждать тут нечего. Наши и ваши специалисты нашли общий язык, и можно смело приступать к практическим работам. У вас ведь принято всегда забивать в землю символический колышек? – я не сразу понял, что он имеет в виду, но, сообразив, кивнул в знак согласия. Традиция была знакомая: в торжественных случаях на советских стройках забивали первый колышек или укладывали первый камень. Американцы, оказывается, тоже про это знали. Или Джо специально поинтересовался заранее, готовясь к этому моменту.

Дождавшись одобрительного кивка, Джо продолжил:

– Георгий, дайте команду принести колышек и молоток. Мы с вами сделаем это прямо сейчас.

Я оглянулся. Самсонов уже шёл к нам, неся в руках заострённый деревянный кол и молоток. Он явно ожидал этого момента и подготовился заранее. Хороший хозяйственник всегда думает на шаг вперёд.

Мы встали рядом с Джо на том месте, где через несколько месяцев должен будет подняться элеватор. Я взял молоток и ударил первым, вложив в удар всё, что скопилось за этот день, за эти недели, за эти месяцы работы и ожиданий. Кол вошёл в землю с глухим, плотным звуком. Потом молоток взял Джо. Он бил аккуратно, экономно, как человек, привыкший работать с инструментом, не растрачивая усилие попусту. Потом Самсонов. Жена Самсонова стояла рядом, держась прямо, и смотрела на то, как забивается кол, с таким выражением, словно наблюдала за чем-то торжественным и окончательным.

Никто не произносил речей. Ни Джо, ни я, ни Самсонов, и это было правильно. Слова тут были лишними. Но все молча постояли ещё с минуту, глядя на этот неприметный кол, воткнутый в голое поле, и, думаю, каждый думал о своём. Я думал о том, что через год здесь будет работать живое хозяйство, что зерно пойдёт в хранилища, что земля вокруг Сталинграда снова станет кормить людей. Джо думал, наверное, о сроках и деньгах, и это было его право: он честно приехал сюда работать. Самсонов думал о своём хозяйстве, о том, каким оно станет. Это я мог угадать по его лицу.

Потом Антонов что-то тихо сказал Самсонову, оба переглянулись, кивнули. Один из американских строителей достал сигарету, другой похлопал его по плечу. Кто-то рассмеялся. Момент прошёл, все снова стали деловыми и озабоченными. Работа продолжалась.

Война когда-нибудь обязательно кончится. А земля будет всегда.

Глава 2

План расширения панельного завода, спущенный из Наркомата строительства, был настолько жёстким, что Гольдман со своими инженерами не мог покинуть производство даже на час. А поскольку без треста любое строительство немедленно останавливалось, все его работники трудились в непрерывном авральном ритме, неделями не видя ничего, кроме чертежей, телефонных аппаратов и кучи всяких документов на собственных столах.

Наш главный бухгалтер Иван Иванович Карпов по нескольку дней подряд не уходил домой, днюя и ночуя в своём кабинете, как и большинство его подчинённых. В кабинет ему принесли диван, который застелили покрывалом, а сверху лежало суконное одеяло и принесенная из дома хорошая пуховая подушка. Он бывало сутками не покидал здание управления треста, ему даже часто еду приносили прямо в кабинет. Но он всегда был чисто выбрит и опрятно одет.

Такая система работы конечно порочная, но сейчас она полностью себя оправдывала: давала большую экономию времени, трудовых, финансовых и материальных ресурсов. С финансовой точки зрения, а особенно там, где ощущался дефицит чего-либо, её эффективность была очевидной.

Но у неё было два серьёзных недостатка. Это была мобилизационная система, хорошо работавшая лишь в чрезвычайных ситуациях. Стоило обстановке стабилизироваться и она начинала давать сбои: люди выгорали, сразу же ошибки начинались ошибки, которые тут же накапливались, а инициатива гасла под бременем постоянного давления. А самое главное её эффективность напрямую зависела от исполнителей. Если на каком-нибудь ответственном участке оказывался нерадивый сотрудник, не говоря уже о нечестном, весь механизм мог рассыпаться. Также многократно возрастала цена ошибки. Но пока Бог нас миловал, и всё работало как надо. Для себя я решил, что когда мы наладим массовое производство панелей и в месяц начнем выпускать хотя бы непосредственно для Сталинграда десять комплектов пятиэтажек, то сразу же с наступлением тепла начнем от этой системы отказываться.

В таком же напряжённом ритме работал строительный отдел и все остальные подразделения горкома, в той или иной мере задействованные в восстановлении города. Сталинград поднимался из руин почти одновременно по всему фронту восстановительных работ, и каждый понимал, что промедление здесь так же непростительно, как оно было непростительно год назад на передовой.

Свои отношения с Машей мы оформили двадцать пятого сентября. Вера Александровна к тому времени поправилась, и мы сделали это с чистой совестью.

Сама процедура получилась совершенно будничной. Делать её торжественной в ЗАГСе просто не поднималась рука. Там всегда стояла очередь, и кто-нибудь непременно приходил по скорбному поводу, оформить потерю родного человека. Похоронки с фронта шли регулярно. Победы давались немалой кровью. Торжественность в такой очереди была бы неуместна и оскорбительна для тех, кто стоял рядом.

Регистрироваться мы поехали во второй половине дня, после окончания Машиного рабочего дня в школе. С нами поехала только её мама Вера Александровна. А вот вечером должны были собраться гости. Конечно, хотелось пригласить многих, но большинство не могло оторваться даже на вечер. У меня не поднялась рука попросить выходной в воскресенье двадцать шестого сентября: люди месяцами не видели выходных, и просить такое казалось неловким. Да и не думаю, что Виктор Семёнович мне его предоставил бы.

В ЗАГС мы приехали около пяти часов дня на моей «эмке». Заняли очередь и стали терпеливо ждать. Таких, как мы, в очереди не оказалось, и все с интересом посматривали в нашу сторону. Маша держалась прямо и спокойно, только пальцы её руки, которую она держала в моей, были чуть холоднее обычного и немного подрагивали. Вера Александровна сидела рядом и смотрела куда-то вперёд, сцепив руки перед собой. Две женщины, первые в очереди, о чём-то зашептались, бросая на нас взгляды. Одна из них явно произнесла мою фамилию.

Вторая кивнула и мне послушалось что она сказала с «повезло». Вероятно это относилось к Маше. И в этом была большая доля правды. И не только в том, что молодая девушка с точки зрения многих делает выгодную партию, выходя за молодого и очень перспективного партийного начальника. Везение просто сам факт замужества.

Женщина перед нами, вся в чёрном, сидела с закрытыми глазами, неподвижная, как натянутая струна. Худые изможденные руки лежали на крепко сжатых коленях. Платок был повязан низко, почти по брови. Она не замечала ни нас, ни очереди, ни приглушённого гомона комнаты ожидания. Она была живым воплощением огромного человеческого горя, которое продолжало захлёстывать нашу страну.

Очередь на удивление двигалась быстро, регистрацией видимо занимались двое сотрудников. Примерно через полчаса подошла женщина в чёрном. Она тут же как по команде открыла глаза, встала и так же безучастно, как сидела, прошла в кабинет, идя как на шарнирах. Дверь за ней закрылась. Вера Александровна тихо вздохнула, она понятное дело вспомнила свой годовой давности такой же визит в это заведение.

Мы вошли минут через пять. В небольшой комнате стояли два стола, за которыми работали две женщины-регистратора. Они выглядели как сёстры-близнецы: одинаковые короткие стрижки, солдатские гимнастёрки с медалями «За оборону Сталинграда». У одной виднелись следы споротых нашивок за ранения и нагрудного гвардейского знака. Значит, воевала и была ранена, а теперь сидит здесь, принимая людей с похоронками и редких счастливчиков вроде нас. Лица у обеих были бледно-серыми, с выраженными мешками под глазами. Сразу было видно: спят они очень мало.

У регистратора со следами нашивок было свободно. Она что-то писала, когда мы подошли к столу. Я негромко кашлянул.

– Разрешите?

Она не подняла головы, только показала на стул.

– Пожалуйста. Слушаю вас, – и лишь в этот момент оторвалась от бумаг.

Увидеть перед собой молодых людей, пришедших по радостному поводу, она, кажется, не ожидала и на мгновение растерялась. Взгляд её скользнул по мне, по Маше, снова по мне и затем по Вере Александровне И тут же выражение её лица изменилось: она узнала Веру Александровну.

– Здравствуйте, Вера Александровна. Вы, наверное, не помните меня. Я мама Вани Капли, вашего ученика.

Тишина в комнате сделалась другой. Вера Александровна побледнела. Мне показалось, она даже покачнулась.

– Ванечку я хорошо помню, лучший ученик в школе был, – произнесла она с усилием. – А вас, простите, нет.

Я каким-то шестым чувством почувствовал, что Вера Александровна предпочла бы уйти отсюда немедленно. Регистратор, видно, тоже это почувствовала и замкнулась, только коротко понимающе кивнула.

Я протянул ей официальную просьбу обкома, подписанную товарищем Чуяновым, о регистрации нашего брака сразу после подачи заявления. Сейчас не мирное время и браки регистрировались в упрощённом порядке. Но я не жених, отправляющийся на фронт: только такие браки оформлялись в момент подачи заявления, и сотрудник ЗАГСа не была обязана регистрировать нас немедленно.

Регистратор быстро пробежала глазами текст, резким движением протянула мне бланк и подчеркнуто сухо произнесла:

– Заполняйте заявление, граждане, и, пожалуйста, ваши документы. Постарайтесь не ошибиться, бланков у нас большой дефицит.

Бланк был тонкий, почти папиросный. Я писал аккуратно, придерживая листок рукой. Маша стояла рядом, стул был один, и смотрела, как я вывожу её имя. Пока я заполнял бланк, регистратор успела подготовить все остальные документы и молча ждала. Тщательно проверив написанное, я протянул ей заявление.

Регистратор проверила наше заявление, раскрыла Актовую книгу регистрации браков и задала обязательный вопрос, тихим и ровным голосом, каким, вероятно, произносила все что ей приходилось говорить за день, не важно по какому по поводу:

– Георгий Васильевич и Мария Ильинична, подтверждаете ли вы своё добровольное согласие вступить в брак?

– Да, – ответил я первым.

– Да, – быстро произнесла Маша, словно боясь опоздать.

– Распишитесь, пожалуйста.

Мы расписались по очереди. Перо было тяжёлым, казённым, с чуть погнутым пером. Регистратор поставила свою подпись, заверила всё круглой печатью, удар о подставку получился неожиданно громким в тихой комнате и протянула нам свидетельство о браке вместе с паспортами.

– Ваш брак зарегистрирован. Поздравляю.

Голос у неё был по-прежнему ровный, без интонации. Я хотел поблагодарить её, но она сразу же уткнулась в свои бумаги.

Вера Александровна всю короткую процедуру простояла, с трудом сдерживая слёзы. Я это хорошо видел и понимал: это были не слёзы радости. На крыльце ЗАГСа она разрыдалась.

– Машенька, ты помнишь Ваню Каплю? – спросила она сквозь слёзы.

– Конечно, – ответила Маша, взяв её за руку. – Он учился классом младше, но ты у них классной руководительницей была.

– Ваня был очень рослый, занимался спортом. Когда пошёл в ополчение, никто и не подумал, что ему ещё и семнадцати нет. Погиб, когда уже наше наступление началось. Его маму я почти не видела, в школу всегда приходил его отец. У них была большая разница в возрасте, наверное лет пятнадцать. Говорили, что он тоже погиб.

Вера Александровна замолчала. Маша безмолствовала рядом, не выпуская её руки. Я стоял чуть в стороне.

Война, как всегда, напомнила о себе неожиданно и жестоко. До дома мы ехали молча, каждый погружённый в собственные мысли. Надо было радоваться, но лично мне было грустно.

Сентябрьское солнце уже садилось, когда мы приехали домой, освещая руины и стройки одинаково медным светом.

Всё необходимое я купил заранее, в несколько заходов, на толкучке всё появлялись и исчезали непредсказуемо. Вернувшись домой, мы занялись приготовлением скромного праздничного ужина. В комнате раздвинули стол, принесли стулья от соседки Лены, расстелили скатерть, которую Вера Александровна хранила в сундуке с довоенных времён, белую, с мережкой по краю, слегка пожелтевшую, но целую.

Гостей было совсем немного. Из тех, кого хотел пригласить я, смогли прийти только Андрей и Анна Николаевна. Все остальные не могли оторваться даже на пару часов. Ежедневные отчёты горкома и обкома давно заменили еженедельными, но требования Наркомата строительства по панельному заводу были ещё жёстче: отчёты каждые двенадцать часов. Поэтому никто не мог покинуть рабочее место. Поблажку сделали только мне и то лишь на один вечер. Я знал, что завтра с утра снова буду на месте, и не испытывал по этому поводу ни малейшего недовольства.

Со стороны Маши гостей тоже было немного: соседка Лена, Машина однокурсница и теперь коллега по школе Женя Светлова и Анна Васильевна, взявшая на себя готовку. Вера Александровна хотела позвать Курочкина, но тот уехал в командировку в Москву.

С деньгами у меня всё было хорошо, тратить их попросту было некуда. Я, как все, подписался на государственные военные займы, но свободных средств с избытком оставалось и после этого. К тому же была ещё денежная премия за разработку протеза.

На толкучке я купил всё, что наметили: три вида мяса, баранину, говядину и свинину, и курятину, свежие картофель, капусту, морковь, лук и чеснок. Две баночки свежего варенья, малинового и смородинового. Капусту и морковь продавала пожилая женщина в выцветшем платке огородная, со своего участка в каком-нибудт пригороде не затронутом войной. Она была тугая и хрустящая. Николай Козлов сделал мне подарок: две бутылки довоенной крымской «Мадеры» и бутылку советского шампанского. К бутылкам была приложена записка: «Горько не кричать, пейте спокойно». Я усмехнулся и поставил бутылки в угол.

Стол накрывали все вместе. Маша и Женя нарезали хлеб и раскладывали закуски. Вера Александровна расставляла тарелки, видно было что она в движении старается себя контролировать. Лена принесла свои стаканы, у Веры Александровны однажды во время бомбежки упала полка с посудой, все стаканы и бокалы погибли и приходилось довольствоваться металлическими кружками. Анна Васильевна командовала у плиты так же уверенно, как некогда командовала ротой связи: коротко, без лишних слов, точно. Женя попробовала что-то подсказать насчёт капусты и тут же получила спокойный взгляд, после которого больше не подсказывала.