Текст книги "Экспедиция идет к цели (Приключенческая повесть)"

Автор книги: Михаил Колесников

Соавторы: Мария Колесникова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Внезапно геолог споткнулся обо что-то жесткое, больно ушиб колено и во весь рост растянулся на долу. А когда поднялся, охнул от изумления: с высоты пятиэтажного дома из мрака пещеры на него смотрело прекрасное каменное лицо богини. Он сперва видел только это огромное лицо с благожелательной улыбкой на пухлых, слегка выпяченных губах, видел тускло мерцающий винно-рубиновый камень во лбу статуи, темно-синий шлем, обнаженные плечи, ожерелье, спадающее на грудь, потом охватил ее взглядом всю, сидящую на каменном цветке лотоса: обнаженное, стройное тело с тонкой талией; левая нога поджата; правая опущена; на колене спокойно лежит рука. Пальцы другой руки подняты вровень с грудью, молитвенно сложены.

– Богиня Тара… – сказал Цокто.

Перед статуей на алтаре ровным голубоватым светом горел вечный огонь. Он выхватывал из темноты лишь часть пещеры, и Пушкарев не сразу понял, что споткнулся о кости какого-то гигантского животного.

Он снова зажег электрический фонарь и теперь больше не глядел на каменную богиню: весь пол пещеры был завален огромными черепами, бедренными костями, позвонками, ребрами… Не хотелось верить собственным глазам: скелеты динозавров!..

«Да уж не сплю ли я?.. Кто притащил сюда стопудовые кости? Зачем? Как жертвоприношение богине?.. Динозавры! Динозавры!..» Он щупал руками белые и темно-коричневые кости, и от одного прикосновения становилось жутко – будто протянул руку в прошлое через семьдесят миллионов лет.

На алтаре лежали округлые камни величиной с огурец. Они не привлекли особого внимания Пушкарева. Приняв их за крупную гальку, он сунул один камень в геологическую сумку.

В институте Пушкарев изучал палеонтологию, многое забылось, но он сразу узнал целый скелет хищного динозавра, его массивные задние ноги с огромными когтями, длинный хвост – метров пятнадцать-двадцать, короткие передние конечности со шпорообразными роговыми когтями на пальцах. Скелет лежал на полу, но чувствовалось, что кости разложены со знанием дела, и это удивляло больше всего. Неужели древние ламы знали анатомию давно вымерших ящеров? В такое трудно верилось.

Открытий было так много, что у Пушкарева закружилась голова.

– Мы открыли нефтяной газ! – сказал он Цокто. – Огонь горит не одну сотню лет и не потух. Значит, запасы газа велики. Топливо для будущего города. Говорят, в Китае древние храмы тоже освещались природным газом. Дело сделано! А кости ящеров – огромное богатство для музеев…

Они вышли из пещеры. В глаза ударил блеск пустыни.

Завалили камнем вход. Пушкарев зарисовал в тетрадь и птицу Гаруду и непонятную ломаную линию; двинулись по узкому ущелью обратно, к своей палатке, где Тумурбатор хлопотал у дымного костра. Он был хорошим охотником, и к обеду они всякий раз имели жаркое из дикого козла или барана.

Да, это была победа! Наконец-то Пушкарев доказал, на что способен. А для Вали – новая сказка пустыни: вечный огонь, мягкая, таинственная улыбка богини Тары, скелеты динозавров и кости величиной с телеграфный столб…

Несмотря на обилие впечатлений, Пушкарев заснул мгновенно – как в черную яму провалился.

Цокто ворочался, ему показалось душно, и он вышел из палатки освежиться. Не успел сделать и десятка шагов, как кто-то цепко схватил его за локоть. Это был Очир. При свете звезд его лицо с высокими скулами казалось зеленым, зловещим. Глаза блестели.

– Заждался? А я тут как тут. И за вами присматривал. Огонь в пещере видел, кости дракона видел. Ты молодец, Цокто: артельный скот дохнет, эпидемия. Ветеринары понаехали – не могут понять, откуда чума на коров свалилась. Хотел я ветеринаров порешить, да Бадзар воспротивился: пусть, говорит, моему скоту прививки сделают. Хочешь, твоего русского геолога порешу?

Цокто охватила злоба, она душила его.

– Зачем? – спросил он.

– Как зачем? Не бойся, все сделаю без шума: свяжу его, отволоку в пещеру, положу на алтарь перед бурханом, а священный огонь потушить можно. Геолог наглотается газа и умрет. Никто никогда не догадается, не найдет.

– Священный огонь гасить нельзя.

– Почему?

– Старики говорят, война начнется.

– А разве война – плохо? Война – всегда хорошо.

– Но тот, кто погасит священный огонь, сам умрет. Разве не знаешь? Эрлик-Номон-хан, владыка смерти, смотрит за такими, как ты, каждую минуту.

Очир задумался. Он был суеверен.

– А как же его прикончить, твоего русского? Может, так, как я прикончил дархана Дамдина? Я его задушил, сбросил в пропасть Ногон-могой. Все труп не там ищут, где надо. Пусть ищут.

Цокто Очира не боялся. Теперь, после того как узнал об эпидемии, он уже ничего не боялся: он сам стал государственным преступником. И если заговорщиков схватят, то схватят и его, Цокто; возможно, приговорят к расстрелу. Но в душе все еще жила надежда: как-нибудь вывернусь. А если глупый Очир убьет русского геолога, тогда подозрение падет на Цокто и вывернуться не удастся. Прирезать бы Очира…

– Ты Пушкарева не трогай, – сказал он Очиру строго. – А то мы и тебя можем отнести в газовую пещеру, и твой японский хозяин никогда не найдет тебя.

И в голосе его была такая твердость, что Очир испугался.

– Ну, ну, я пошутил, – сказал Очир. – Фарфоровая посуда не должна ссориться с глиняной. Ты все равно теперь у нас в кулаке, как мышь. Поезжай со своим русским в лагерь, а я тут немного побуду – дела есть, поживу в юрте табунщика Яримпиля.

Через два дня пришла машина. От шофера узнали, что в стадах объединения вспыхнула чума крупного рогатого скота. Пушкарев, Цокто и Тумурбатор, плотно позавтракав жареной бараниной, распростились с Котловиной пещер. Очира нигде не было видно.

ПРАЗДНИК «БОЛЬШОЙ ВОДЫ»

– Ты – со мной, а остальное не так уж важно, – сказала она. – Мне бы частичку твоих удач, и я была бы самым счастливым человеком.

– А кому они нужны, мои удачи, если воды опять не окажется. А мечта найти алмазы рухнула. Куда девался старый Дамдин?.. Что-то мне все это не нравится. Слишком уж много случайностей: пропали пиропы, исчез Дамдин… Ну, а насчет воды у меня все же есть предчувствие – вода скоро будет!

– Не надо утешать. Тут на интуиции далеко не уедешь.

Они шли по степи. Вечернее солнце золотило дали, пустынный простор словно бы затягивал их. Им было хорошо вдвоем, хотелось идти и идти, и заботы дня постепенно уступали место интимному чувству, желанию ни о чем не думать, говорить о красоте жизни, о ее необыкновенности.

– Я совсем извелась без тебя, – сказала она.

– Ну, положим, мне было не слаще. Если хочешь знать, я все это время держался на самолюбии.

– И нашел нефтяной газ. У меня тоже самолюбия хоть отбавляй, да толку от него никакого. А Зыков гоголем ходит: «Все конспектики, конспектики… Без конспектиков воды нет и с конспектиками воды нет». Все-таки ты повидал чудеса, а я за это время, кроме ухмыляющейся физиономии Зыкова, похожей на недожаренную яичницу, ничего не видела. Его вид вызывает у меня аллергию. Если бы можно было хотя бы одним глазком взглянуть на каменную богиню и на кости динозавров! Кости динозавров… Сумасшествие…

– Такая возможность не исключается. Когда я рассказал обо всем Сандагу и Тимякову, они прямо-таки остолбенели. Все суетились возле меня и Цокто, какао и коньяком угощали. И знаешь, что самое обидное: чувствую – Сандаг и Тимяков не верят ни одному моему слову. Сандаг так осторожненько, вроде сам с собой, рассуждает: «Каменной Тары исполинских размеров быть не может. Кто ее изваял? Дзанабадзар, великий скульптор семнадцатого века? Но Дзанабадзар работал с бронзой, с металлами вообще. Резьбой по камню он не занимался. Его богиня Тара – это скульптурный портрет его возлюбленной. Нет уж, извините, пока не увижу собственными глазами, не поверю. Если даже она из мыльного камня или вылепленная из глины, наподобие субурганов, все равно не верю. Цельный скелет динозавра? Да ни один монгол, будь он ламой или пастухом, ни за какие блага в мире не дотронется до костей дракона – потому они и пролежали на поверхности семьдесят миллионов лет. Подобные жертвы богам у нас не приносят. Ну, а вечный огонь, если это не какой-нибудь ламский фокус…» В общем, все мои находки свел к нулю со знаком минус.

– Надо было захватить кость динозавра.

– Надо было. Да как везти чертову кость длиной в восемь метров? Так вот: Сандаг и Тимяков решили, как я полагаю, проверить мою заявку и совершить большую разведочную поездку по Гоби. После того как найдем воду, сразу же отправимся в Котловину пещер, а потом вроде бы спустимся до второй цепи Гобийского Алтая, к хребту Нэмэгэту, и вернемся домой через пустыню, будем обследовать по пути все источники и оазисы. Так что теперь все зависит от вас с Зыковым.

– Ты хочешь сказать – от меня?

– Ну, считай так. Я лично убежден в твоем прогнозе: правильно сделала, заложив скважину навстречу падающим пластам.

На буровую они вернулись в полной темноте. Пушкарев вскочил на свою лошадку и помчался по ночной степи в лагерь экспедиции. Ему хотелось остаться на буровой, очень хотелось, но остаться он здесь не мог.

…Теперь Пушкарев каждый день появлялся на буровой. Найти воду во что бы то ни стало! Помочь Вале… Если говорить по правде, то он только и занят был делами гидрогеологов, забросив поиск угля и горючих сланцев. Своих геологов разделил на два отряда. Отряды, правда, насчитывали не так уж много народу: геолог, шофер, коллектор. Наметил маршруты геологической съемки для них. С утра до поздней ночи разъезжали отряды по степи, описывали все обнажения, все выходы пород, все «наводящие признаки», все источники.

В очень короткий срок составил он предварительную геологическую карту огромных пространств, и Валя могла теперь судить о простирании тех или иных пластов, а это главное. Пушкарев обнаружил водоносные песчаники. Большего Саша сделать не мог. В соответствии с предполагаемым простиранием этих пластов и заложили еще три скважины.

Саша Пушкарев… Каждый приезд его на буровую делался для нее событием. Иногда они приезжали с Тумурбатором, и пограничник развлекал Долгор. «А из них могла бы получиться неплохая пара…» – думала Валя. Но чаще всего она думала о воде.

И снова скрипит железный трос о блоки, снова многометровая свеча штанг гнется и вздрагивает – вот-вот оборвется…

Таинственное исчезновение старого мастера Дамдина озадачило всех и опечалило. Куда он мог деваться? В юрте все осталось на своих местах, даже незаконченная работа из нефрита. Меньше всего можно было думать о преднамеренном убийстве почти столетнего старца.

Пушкарев понимал: искать месторождение алмазов бессмысленно, и все-таки он не оставлял надежды. Случались дни и часы, когда они с Цокто и Тумурбатором забирались далеко в горы, обследовали котловины. Но это была, так сказать, побочная, «необязательная» работа.

Пушкарев был геологом, и все, что встречалось на пути, подмечал его острый глаз. Оставив лошадей в каком-нибудь укрытии, они поднимались почти к самым вершинам гор. Тяжелый рюкзак с разноцветными штуфами оттягивал плечи. Они прослеживали обширную зону пегматитовых жил, наносили на карту обнажения. Пушкарев брал в левую руку кусок породы и точным ударом геологического молотка отбивал выступающие части.

– Пиропов нет!

Александр объяснял Цокто:

– От внимания геолога не должна ускользать ни одна мелочь. Даже растения помогают иногда делать открытия. К примеру, смолки с розовыми и красными цветами, фиалки и белые ярутки вбирают в себя из земли медь и цинк. Один из видов астрагала с бело-розовыми цветами выдает тайну залежей урана. Если скромные анютины глазки раскрашены в яркие, кричащие тона, то, значит, под ними в земле прячется цинк.

– А вода? – спрашивал Цокто.

– Для воды существуют свои признаки, я говорил о них Басмановой. Если песчаный камыш, вайда, дюнник растут все в одном месте – верный признак пресной воды. А соседство верблюжьей колючки, тамариска и вейника указывает на минерализированные воды.

Цокто все было интересно. Конечно, он не мог признаться русскому геологу в том, что приставлен к нему соглядатаем Бадзаром и Накамурой. Цокто должен следить за всеми находками Пушкарева, и если геолог найдет красные камни или алмазы, сразу же сообщить. Если бы не это обстоятельство, Цокто чувствовал бы себя прекрасно.

– Нет, друзья, – сказал однажды Пушкарев, – искать алмазы в этих горах должна специальная экспедиция. Все гораздо сложнее, чем показалось сначала. Оставим эту затею.

– Оставим, – обрадовался Цокто. – Я ведь еще в Улан-Баторе говорил: нет алмазов!

– И Дамдина вряд ли найдем, – сказал Тумурбатор.

Наконец-то и сам Пушкарев понял, зачем он забирается в горы, лазает по скалам, не зная устали: не алмазы ищет! Ищет тело старого Дамдина…

Однажды спросил у Цокто:

– Куда мог деваться Дамдин-гуай?

Цокто почему-то смутился, долго не отвечал. Потом, отведя глаза в сторону, сказал:

– Куда девался? Никуда не девался. Он был стар, очень стар. А когда человек чувствует смерть, он «переходит в степную юрту», ложится на траву и ждет конца. У нас ведь не зарывают в землю, как у вас. Тело Дамдина мы здесь все равно не найдем – в степи искать нужно.

В горы они больше не ездили. И мечта об алмазах потускнела.

– Старому Дамдину камни привозили со всех концов Монголии, – говорил Тумурбатор. – А до революции он их получал даже из Китая и Тибета.

Но Пушкарев не сдавался:

– Почему все же старик послал камни в Ученый комитет? Это же заявка на пиропы!

– Не знаю.

– Пиропы где-то здесь, неподалеку.

Сандагу Александр признался:

– Вся эта история с пиропами и исчезновением Дам-дина что-то мне не нравится. Формально ни к чему не придерешься, а есть какой-то смутный осадок на душе, ощущение того, что именно красные камешки погубили старика.

– Ну, это слишком уж смелое предположение: старый Дамдин, возможно, искал нужные камни для своей работы и сорвался со скалы. И сами будьте осмотрительнее: не сорвитесь!

– Я-то не сорвусь, если не столкнут насильно. Ладно, буду искать уголь, буду искать сланцы, нефтяной газ, воду – все, что угодно. А к пиропам все равно рано или поздно вернусь: они должны быть! Я чувствую: они где-то совсем близко, просятся в руки.

Тревога все сильнее и сильнее завладевала Пушкаревым. Да, араты из артели обшарили ближайшие горы и ущелья, но тела старика так и не нашли. Не получилось Шерлока Холмса и из Пушкарева.

Степное спокойствие обманчиво. Кому-то из тех людей, кого он даже не знает, есть дело до русского геолога, кто-то, возможно, следит за каждым его шагом, ждет чего-то.

Он приезжал на буровую, и здесь ему всегда были рады. Иногда его сопровождали Тумурбатор и старик Луб-сан, сторож лагеря.

В холодные вечера Лубсан деловито разводил огонь в печурке, усаживался на туго свернутые кошмы, вынимал из-за пазухи книжку и, в который раз, начинал неторопливо перелистывать ее. Это была книга Тимякова, подаренная им Лубсану, книга о Монголии, о нем, Лубсане.

В тот самый день, когда экспедиция приехала в эти края из Улан-Батора, Тимяков, поздоровавшись с Лубсаном, протянул ему небольшую книгу в коричневом переплете, тисненном золотом, и сказал:

– Вот, возьми от меня в подарок – о тебе книгу написал.

Лубсан бережно взял заскорузлыми руками книгу и долго рассматривал золотые буквы. Он не умел читать, но знал, что в книгах скрыта большая мудрость, которая делает людей сильными, и потому относился к печатному слову с уважением. Он стал тогда осторожно перелистывать тонкие страницы, усеянные черными непонятными значками, и неожиданно качнулся в сторону, залился беззвучным смехом.

– Да это же мой верблюд Лентяйка! – вскрикнул он. – И я рядом… – Он схватил книгу и ткнул пальцем в свой портрет. – Всем показывать буду. Ая-яй, хорошо… Ну, спасибо. Порадовал старика!

Теперь, сидя в юрте Басмановой на войлоках, Лубсан перевертывал каждую страницу и когда на фотографиях узнавал своих приятелей, их коней и яков, юрты и собак, то снова заливался смехом.

– А чего здесь написано? – спрашивал он и, когда Валя или Пушкарев объясняли, слушал внимательно, боясь пропустить хоть слово.

– Почитай еще, пожалуйста, – просил Лубсан, когда Пушкарев умолкал. – Спрашивать будут – рассказывать придется.

И чем дальше читал Пушкарев книгу, тем серьезнее становилось лицо Лубсана. Перед старым кочевником проходила вся его жизнь, словно это была книга не его друга Андрея, а судная книга загробного князя Эрлнк-Номон-хана, в которой записаны и добрые дела и грехи человека. То видел он себя в рваном халате и старых гутулах, заплатанных шкурой верблюда, загоняющим в лютую стужу хозяйский скот; то вставали перед ним необозримые картины Гоби и Алтая, где водились хуланы и янгеры, и он видел себя подкрадывающимся к осторожному, пугливому зверю; то брел он в зной с караваном по пескам Алашаньской пустыни, умирал от жажды и голода, дрался с кровожадным барсом, а в трудные годы, когда погибал весь его скот и зверье уходило неизвестно куда, просил подаяния у монастырских ворот. Было сказано даже о том, как новая власть подарила ему юрту и несколько голов скота на развод. Вся его жизнь точно на ладони представала перед ним. Было здесь и хорошее и плохое.

«Однако мало добрых дел сделал, – думал он с грустью. – Не знал, что книга обо мне будет, а то постарался бы».

Книга произвела на Лубсана большое впечатление. Он решил, что будет хранить ее на божнице, вместе с бурханами.

Любил эти тихие вечера в юрте Басмановой и пограничник Тумурбатор. Он окреп, поправился, чувствовал, как силы возвращаются к нему, стал с нетерпением ждать летнего праздника Надома, надеясь принять участие в спортивных играх, в борьбе с местными силачами.

Ему все больше и больше нравилась тихая, немногословная Долгор, которая как-то робела в его присутствии, смущалась, и стоило больших трудов вызвать ее на разговор. Постепенно она привыкла к нему; завидев его на пороге юрты, улыбалась, спешила подать пиалу холодного кумыса. Совсем осмелев, расспрашивала о службе на границе и о том, как японцы напали на заставу, как Тумурбатор попал в госпиталь. Он не любил об этом рассказывать. Больше говорил об Улан-Баторе, где ей никогда не доводилось бывать.

– Ты видала когда-нибудь многоэтажный дом? – спрашивал он.

Нет, ей было непонятно, как люди могут жить в таком доме, друг у друга над головой.

– Вот поедешь с Валей в Улан-Батор, все своими глазами увидишь: промкомбинат, магазины, театр, кино. Про Чапаева интересно. А Надом не то что здесь: тысячи людей съезжаются! Ты спрашиваешь, как в больших домах люди живут друг у друга над головой? Смешная… Вот спроси у Вали или Пушкарева, какие дома в Москве: таких и в Улан-Баторе нет – в ящике наверх поднимаются, лифт называется.

Вспыхивала электрическая лампочка. Делалось тепло и уютно. Появлялись Чимид и Гончиг, который все еще батрачил у Бадзара. Они устраивались прямо на полу и жадно ловили каждое слово Пушкарева и Вали. Пушкарев знал много интересных историй, но лучше всего он умел рассказывать о той стране, откуда приехал в Монголию. Это была удивительная страна, и рассказы о ней Долгор готова была слушать хоть до утра. Пушкарев говорил о далекой Москве, где все было чудом: и высокие дома с зеркальными витринами, и стальные мосты, и бесконечный поток автомашин. Там находилось диво из мрамора и металла – солнечная улица под землей. А вечером на башнях Кремля загорались рубиновые звезды. Валя вспоминала полноводную Волгу, так милую ее сердцу. Она задумчиво смотрела в открытую дверцу печурки, где весело потрескивали дрова, и неторопливо рассказывала о белых пароходах, огромных плотах, медленно плывущих вниз по реке, об изогнутых парусах у дымного горизонта.

Иногда Пушкарев и Валя говорили «не для всех», а для себя.

Долгор не знала, о чем они говорят, но по выражению их лиц, по интонации голоса можно было догадаться, что разговор идет все о той же большой стране, которую называют Советским Союзом. Должно быть, в этой стране и в самом деле очень хорошо, так как после воспоминаний о ней оба делаются очень грустными и долгое время сидят молча.

Все это были будни экспедиционной жизни.

Великий праздник Надом, которого с таким нетерпением ждал Тумурбатор, подкрался как-то незаметно. Он совпал с радостным событием на буровой.

А произошло все так. Решили бурить и по ночам. Сроки поджимали да и нет иссушающего зноя, легче работать. Они достигли проектной глубины, а воды все не было. Валя нервно кусала губы. Неужели все ее надежды – только досужий домысел?.. Самое страшное – это то, что будет потом, когда бур пройдет проектную глубину…

Бур прошел ее.

Под утро после очередного подъема агрегата из скважины вдруг с силой вырвался мощный фонтан воды. Этого вроде бы и ждали, но все случилось так неожиданно, что все растерялись.

Первым опомнился Зыков.

– Трубы! Трубы нужно наращивать! – завопил он.

Рабочие подкатили тяжелую чугунную трубу. А Валя стояла и не знала, что ей делать, – ведь это была первая самоизливающаяся скважина в ее практике. Она завороженно смотрела на толстые косматые струи необыкновенного фонтана.

Трубу подцепили к тросу и поставили над устьем скважины. Но вода переливалась через края трубы, белыми бурунчиками пенилась на земле.

– Ну и фонтанчик! – прокричал Зыков в самое ухо Вале. – Поздравляю вас, Валентина Васильевна.

Конспектики положили меня, старого дурака, на обе лопатки. Знание – свет, незнание – тьма!

– Скачите к Сандагу и Тимякову! Пусть все знают…

Вскоре приехали Сандаг и Тимяков. Несмотря на ранний час, на скважину съехались араты: откуда только они взялись? Кричали, шумели, смеялись. Кое-кто даже пустился в пляс. Большая вода – большое событие.

– Знал бы – не уезжал с буровой, – сказал Пушкарев и при всех положил Вале свои жесткие ладони на плечи. – Ты – самый большой начальник самой большой воды. Теперь-то Сандаг разрешит тебе взглянуть на каменную Тару.

Весть о «большой воде» полетела по степи, и к буровой началось настоящее паломничество. Все, кто приехал из дальних и ближних стойбищ на великий праздник Надом, считали своим долгом прежде всего взглянуть на «большую воду», которая бьет фонтаном, а уж потом предаваться веселью и торжествам.

Гобийцы прибыли огромными караванами, со своими палатками и юртами, пригнали гурты баранов, привезли бурдюки с кумысом, разбили становища в ближайших лощинах. К месту торжества тянулись всадники и всадницы в фиолетовых, розовых, зеленых, малиновых халатах. Силач Тумурбатор, изловивший знаменитого разбойника Жадамбу, разъезжал от юрты к юрте на верблюде. Скоро начнется борьба, и он, конечно же, снова получит звание прославленного борца. Но уже сейчас его встречают как лучшего друга, поят арькой и кумысом. На нем войлочная тюбетейка, твердая, как железо, и праздничный чесучовый халат. За ним на сивой лошадке всюду следует пастух Гончиг. Он уважает силу и сейчас греется в лучах чужой славы.

– Мы всех этих с Мухур-Нура положим на обе лопатки, – говорит Гончиг.

Вдруг поважневший Тумурбатор не удостаивает его ответом, но слова Гончига ему нравятся, и поэтому он позволяет пастуху садиться на почетное место рядом с собой.

Аюрзан распорядился соорудить на ровной площадке трибуну. Сюда же привезли и сенокосилку для всеобщего обозрения. Раньше на празднике монахи устраивали священный танец цам. На этот раз аратское правление все решило взять в свои руки. Будут показаны загоны для скота и колодцы. Сандаг прочтет доклад о международном положении. Агроном поведет всех на огороды и угостит огурцами и редиской. Жена Аюрзана Даши-Дулма возглавит самодеятельность.

Даже Чимиду нашлась работа: он должен был исполнять роль старого ламы в пьесе, сочиненной силами молодежи объединения.

В лагере экспедиции торжество началось необычно: рано утром, когда все еще спали, в юрту Сандага и Тимякова ворвался радист и закричал:

– Правительственная радиограмма! Нас поздравляют с праздником…

Немедленно были собраны сотрудники экспедиции и обслуживающий персонал. Сандаг зачитал текст радиограммы.

Все, кто имел оружие, выстрелили в воздух.

Сандаг был глубоко взволнован вниманием правительства. Он знал, что обстановка в стране напряженная. Правительству приходилось заниматься ликвидацией остатков шпионско-вредительской организации, раскрытой еще в прошлом году. Ходили упорные слухи, что японцы стягивают к границам большие силы. По сей день японские войска делали попытки вторгнуться в пределы Монголии – об этом писалось в газетах. И все же об экспедиции помнят, следят за ходом ее работ.

После завтрака отправились на главную площадь – пустырь. Здесь уже закончилась официальная часть. Гремела музыка. Трибуна была задрапирована бордовой тканью, украшена флагами. Зрители располагались двумя полукольцами по сторонам пустыря. Тут были и всадники на лошадях и верблюдах, и пешие. Девушки, увешанные серебряными украшениями, покуривали трубочки – гансы, смеялись, весело переговариваясь, выбивали трубки о каблук; парни пили кумыс и городское пиво. По площади шествовали ряженые, изображающие древних богатырей. Будто вызванные из глубины седых времен, шли колонной стройные сильные юноши, поблескивая чешуей панцирей и остриями копий. Лица их дышали мужеством, отвагой. Зрители аплодировали: богатыри несли красные знамена.

После карнавального шествия началась борьба. Десять пар борцов, в узорных гутулах, мускулистые, сильные, молодые, напряженно ждали сигнала к началу боя. Главным судьей был старик Лубсан, знаток всех правил; он вручит приз лучшему борцу. Лубсан сидел на скамеечке, вытирал голову платком, щурился от яркого света. Потом махнул платком. Борцы стали сходиться, хлопая себя руками по ляжкам, подпрыгивая. Приготовились к схватке, сцепились. Лубсан подбадривал борцов, угощал победителей жирными борцигами – печеньем, подносил им кувшин с кумысом. Однажды побежденные уже не имели права бороться вторично. Из победителей составлялись новые пары.

В начале третьего тура посредник правого крыла громким голосом выкрикнул:

– На радостном и великом празднике Надоме в честь семнадцатой годовщины Монгольской Народной революции, чело борцов, глава всех могучих, выдающийся из сонма сильных, выдвинувшийся из десяти тысяч борцов, сильнейший из сильных, преисполненный неубывающей мужественности, прославленный народом Тумурбатор вызывает борца Мухур-Нурской долины Чултума, радостно крепнущего в расцвете сил и мощи, в семью могучих.

– Благодарим за честь! – донеслось со стороны левого крыла.

Особым, танцующим шагом, ритмично взмахивая руками – изображая полет орла, – вышли на поле силачи.

Борцы сошлись, покосились друг на друга, словно собравшиеся бодаться быки, и сшиблись в схватке.

Борьба длилась долго. По правилам, чтобы стать победителем, не требуется свалить противника на землю, а достаточно сбить его с ног так, чтобы он, потеряв устойчивость и равновесие, лишь коснулся рукой земли. Из-за этого и шла борьба. Лицо Чултума сделалось пунцовым от натуги. Шея Тумурбатора вздулась. Моментами зрителям казалось, что рука Чултума вот-вот коснется земли. Но через мгновение в таком же положении оказывался Тумурбатор.

В конце концов Тумурбатор сбил своего противника с ног.

Зрители пришли в сильное возбуждение. Они повскакали с мест, подбрасывая вверх шапки, били в ладоши, протягивали руки к Тумурбатору.

Обычно скромный, застенчивый, Тумурбатор сейчас выпятил грудь. Чултум приложился ладонями к согнутым локтям победителя в знак того, что он признает его превосходство и уважает его. С выпяченной грудью и широко расставленными руками победитель, переваливаясь с ноги на ногу, приблизился к Лубсану. Судья поднес победителю большую пеструю пиалу кумыса. Тумурбатор осушил ее до дна.

Одержав победу, Тумурбатор отвел Гончига в сторону и прошептал:

– Сегодня ночью…

Пушкарева и Валю привлекли конные скачки. Наездниками были дети от шести до двенадцати лет. Не верилось даже, что малыши в островерхих шапочках с красной звездой пустят горячих жеребцов вскачь и хладнокровно пройдут всю дистанцию в тридцать километров.

Вот они начали разминку. Скакуны шли по кругу, а малыши высоким речитативом запели старинный клич «Гинго». Было не меньше сотни участников скачек.

– Гинго! Гинго! Гинго! – выкрикивали они, а лошади напрягались, прядали ушами.

На одежде каждого наездника имелся свой отличительный знак: порхающая бабочка – в знак того, что юный наездник, как бабочка, легок и не утомляет лошадь; летящая птица – в знак того, что скакун мчится как птица; узор – нить счастья; три кружка – драгоценности, чандмани.

В момент старта зрители запели хвалебную песнь знаменитому скакуну – «Чело десяти тысяч скакунов».

Цокто рассказывал:

– В давние времена был знаменитый скакун Джонон Хара, что значит «Царственный Вороной». После его смерти его безутешный хозяин сделал скрипку, увенчал ее гриф гордой головой Царственного Вороного, выточенной из драгоценного сандалового дерева, натянул на деку скрипки нежную кожу коня, чтобы, как живая, она чувствовала каждое движение смычка, и приладил две струны из конского хвоста. Так появилась монгольская скрипка моринхур.

К финишу первым пришел скакун маленького Самбу. Скакуна провели вокруг трибуны, ему лили кумыс на голову и крестец.

Славильщик звучным речитативом, высоко держа повод скакуна-победителя перед гостями, выкрикивал:

 
Гордость и краса обильной и широкой земли,
Чело несказанной радости всего народа,
Украшение державного Великого Надома,
Скакун, мчащийся вихрем
Во главе десяти тысяч бегунцов,
Скачущий, растягивая шелковые поводья,
Скакун с телом стройным и гибкой спиной,
С гривой, словно у шапки-«шасер»,
Сверкающий в беге ногами,
Лучший из коней всего народа…
 

Была стрельба из лука. Здесь победителей называли «удивительной меткости стрелок». Среди них почему-то было больше всего стариков. Восьмидесятилетний Узэмчин восьмьюдесятью стрелами выбил восемьдесят очков. Славильщики пели:

 
Меток лук его, и друг он верный могучему мужу.
В бою он верен, и счастье, добычу приносит дому.
Владеть им мужу, богатырю сильномогучему.
Натягивать его, сгибаясь станом крепким.
Слава луку желтому и белым стрелам быстрым!
 

У лотков, наполненных до краев сахарными пряниками, ватрушками, стояли девушки. Они громко зазывали покупателей. Около раскрашенной будочки толпился народ. Монгольская фортуна в виде узкоглазой насмешливой девушки крутила колесо лотереи, соблазняя желающих попытать счастья карандашами, папиросами, блокнотами. Это была палатка Монгольского центрального кооператива, присланная сюда из Улан-Батора.

Особенно задорные заставляли крутить колесо по десятку раз, пока не изгонялись со смехом. Пушкарев тоже решил попытать счастья. Валя, улыбаясь, поддержала его, и они пошли к будочке.

Выиграли куклу. Появление геолога с куклой в руках вызвало взрыв смеха у присутствующих. Кукла пошла по рукам. Ее рассматривали, клали на широкие ладони, чтобы она закрывала глаза, и хохотали. Валя тоже смеялась. Когда кукла оказалась у нее в руках, щеки ее порозовели.