Текст книги "Законы Лужкова"

Автор книги: Михаил Щербаченко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 5 страниц) [доступный отрывок для чтения: 2 страниц]

КОГДА КОРОЛЬ ИГРАЕТ СВИТУ

Глава о том, что даже в спаянной команде каждый должен ощущать беспокойство

В одной книге вычитал: «Властью не награждают, властью наказывают». Кому, вы думаете, эта фраза принадлежит? Лужкову, вот кому.

Помилуйте, Юрий Михайлович, уж не вы ли так жестоко, так беспощадно наказаны властью? Не вам ли выпало сгибаться под тяжким крестом, который и нести все трудней, и сбросить все невозможней? А я, признаться, думал совсем наоборот. Думал, что вы и власть – плоть едина. Конечно, власть вы не наследовали, но стремились к ней и достигли.

Чтобы обрести власть над другими людьми и над обстоятельствами, вы научились «властвовать собою». Не знаю, легко или трудно вам это далось, но вполне допускаю, что жизненные обстоятельства не оставили вам другого способа обращения со своей персоной, кроме волевого управления ею. По принципу «через не могу».

…Весь рабочий день у Лужкова росла температура. Когда поздним зимним вечером мэр отправился домой, в подмосковное Молоденово, он полыхал так, что в машине можно было отключать печку. Приехали. Лужков открыл воспаленные глаза: «Пошли на корт». И два часа рубился в теннис с легким и выносливым водителем Костей.

А в полвосьмого утра в автомобиль садился бодрый, полный сил мужчина, вид которого чудесно подтверждал мнение о том, как сладка жизнь большого начальника: дай себе лишь труд проснуться, откушать икорки и донести зад до персонального авто.

Лужков уже давно и абсолютно преднамеренно следует правилу вышибать клин клином. Или, как учил Воланд непохмеленного Степу Лиходеева, лечить подобное подобным. Взаправду ли верит Ю. М., что только через преодоление, пусть и на грани риска, человек может подчинить себя собственной воле, или насилие над собой, любимым, на самом деле есть хорошо продуманная и экспериментально проработанная система «подзарядки батареек», неведомо. Однажды по мэрии пошли разговоры, что с Лужковым работает экстрасенс, который в середине дня энергетически подпитывает мэра. Окажись оно так, народ мигом бы успокоился – дескать, вот откуда все берется. Смущало лишь то, что никто, включая секретарей и охрану, никакого экстрасенса в глаза не видел.

…Отлично помню один день мэра. Прямо с утра чередой шли сначала переговоры с солидной иностранной делегацией, затем двухчасовое интервью главным редакторам французских средств массовой информации, два очень важных совещания – на строительстве храма Христа Спасителя и на ЗИЛе, потом следовало опять же двухчасовое, требующее особой собранности интервью нелояльной мэру газете, за ним политсовет движения «Отечество» и, наконец, ближе к полуночи было запланировано участие мэра в телемосте с Америкой, с Бостоном, где собрался международный инвестиционный форум и в зале сидели иностранные бизнесмены, решающие, вкладывать ли деньги в предлагаемые Москвой проекты.

Мэра ожидали в специально организованной студии, там был установлен монитор с изображением зала в Гарварде. Наблюдая почти полный день, с какой скоростью крутились мозги Ю. М., я полагал увидеть Лужкова по меньшей мере утомленным. Но в зал вошел, уселся перед монитором, выступил в прямом эфире безо всяких вспомогательных бумаг и удостоился дружных аплодисментов с другого континента человек, который, верьте на слово, был свежее, энергичнее, темпераментнее, чем в начале дня. Как, почему? Не знаю ответа.

Впрочем, мы ушли от темы и, кажется, сбились на комплиментарный тон. А градоначальник льстивые речи хоть и не обрывает, но и особого кайфа не ловит. Когда кинорежиссер Владимир Хотиненко снял документальный фильм о праздновании 850-летия Москвы, там не оказалось ни одного кадра с Лужковым. Мэру показали кино, рецензия оказалась нестандартной: «Рад, что ни разу не увидел себя. Хотя весь фильм думал: сейчас эти б… покажут эту рожу».

Поговорим о власти Юрия Лужкова над людьми.

Осенью 2000 года в одном интервью он сказал буквально следующее: «У меня нет друзей. У меня есть коллеги по работе». Многие обратили внимание на это заявление – для Лужкова абсолютно новое. Никогда прежде мэр так не высказывался. Напротив: за ним давно и прочно утвердилась репутация человека, который дорожит своей командой, с некоторыми ее «игроками» состоит в давней личной дружбе и вообще отличается от многих политиков, в первую очередь от Ельцина, тем, что своих не сдает.

Что же случилось? Может, раньше Лужков лукавил, демонстрировал контраст с тем же Б. Н., как бы подавая и своим и чужим ясный знак: «Со мной не пропадете»? А теперь, когда подошла необходимость избавиться от части своего окружения, публично освободил себя от роли покровителя?

Или дело все-таки в том, что, вкусив горечь многочисленных измен накануне парламентских выборов 99-го (в том числе и со стороны людей, которых, судя по всему, считал близкими товарищами), мэр решил морально обезопасить себя на будущее, отказав лицам из свиты в праве на личную дружбу? В январе 2000-го Лужков обронил фразу: «Нет ничего страшнее вора в собственном доме». Он не уточнил, о ком речь, хотя подходящих персонажей было несколько…

Короля играет свита – звучит не ново. В системе столичной власти, скорее, наоборот: свиту играет король.

Это при Лужкове, давайте вспомним и воздадим, служба в муниципальных структурах, и в первую очередь в мэрии, стала по-настоящему престижной. Прежде работа в федеральных организациях (еще ранее называвшихся союзными) ценилась несравнимо выше, чем в городских. В перестроечную пору муниципалы быстро набрали очки, и вскоре фраза: «Я работаю у Лужкова» стала аттестовать человека как фигуру значительную.

Как же относится Ю. М. к своему окружению? Тут многое познается через детали. Взять, к примеру, форму обращения. Мэра даже те, кто вплотную приближен к нему по должности и возрасту (не говоря уж обо всех прочих сослуживцах), величают исключительно на «вы» не только в официальной, но и в приватной обстановке. Лужков же ко всем без исключения сотрудникам, высоко-, средне– и низкопоставленным, давним и новым, молодым и старым, умным и иным, обращается на «ты».

«Тыкает», надо признать, необидно, по-домашнему, но вместе с тем лишний раз подчеркивает дистанцию и как бы напоминает: ты работаешь у меня, я тебя ценю, иначе бы выгнал, но правила общежития, уж извини, здесь устанавливаю я. И ругнуться за мной не заржавеет. Причем не всегда для разноса, чаще, как говорится, для связки слов.

Стиль руководства Лужкова таков, что никто никогда не чувствует себя абсолютно уверенно. И даже спокойно. Схлопотать можно в любой миг, и хорошо, если дело ограничится жестким тоном мэра. А то случаются и самые тривиальные разносы – по полной, отработанной в советские времена программе. Лужков за годы своей службы сам не раз такие нагоняи получал и технику их исполнения вполне освоил. Причем ничуть не сомневаюсь: в такие минуты мэр осознанно стремится к тому, чтобы распекаемому стало страшно. Начальника должны бояться.

Лужков запросто может пройти мимо сотрудника, которого хорошо знает, и в ответ на: «Здравствуйте, Юрий Михайлович» даже не повернуть головы. В мэрии это объясняют тем, что градоначальник имеет свойство задумываться и не реагировать на «внешние раздражители». Не верю. Это такая тактика руководителя. Пусть человек забеспокоится, пусть переберет в памяти, чем он мог вызвать недовольство мэра. Пусть почувствует под ногами зыбкий песок. Больше будет ценить свою работу.

При этом Лужков умеет не только походя шлепнуть по нервам, но и столь же легко привести человека в полный восторг. Вот вам один случай, с виду пустячный.

Субботний объезд города. Мэр в центре толпящейся свиты меряет шагами стройплощадку Гостиного двора. Смотрит в землю; о чем думает, непонятно. И вдруг, не поднимая головы: «Андрей, у тебя шнурок развязался». Идущий метрах в десяти от Лужкова сотрудник пресс-центра мэрии каменеет. На физиономии изумление пополам с восторгом. Шнурок ботинка и в самом деле развязан, но главное, мэр помнит имя Андрея. Мало того: Ю. М. идентифицирует его по ботинкам, а ведь на пустого, никчемного человека он бы вообще глядеть не стал, пусть у того хоть шнурок развяжется, хоть штаны свалятся. Наконец, Лужков не иначе как сознательно дает понять окружению, что уж кого-кого, а Андрея из пресс-центра он помнит, ценит и обидеть не разрешит.

Скорее всего, ничего этого мэр, говоря о шнурке, в виду не имел. Хотя не факт. Управленческие приемы заведены у него в рефлексы, и он не может не понимать: знак внимания и расположения ценится стократ дороже, если он послан начальником, умеющим держать подчиненных в постоянном напряжении.

ЭТО СЛАДКОЕ СЛОВО: «НЕВОЗМОЖНО»

Глава о том, что если сделал работу быстро, но плохо, – забудут, что быстро; запомнят, что плохо

Один из разделов книги Лужкова «Российские законы Паркинсона» называется «Закон “Нет, невозможно”, или Лучший способ загубить проблему».

Этот закон я сформулировал, когда впервые съездил на Запад. Меня поразило, что там, когда задаешь человеку проблему, он сразу думает, как ее решить. Конечно, по шаблону, по стандарту, без нашей российской смекалки и выдумки. Но главное, у них установка – решить любой, даже самый сложный вопрос.

У нас веками воспитывалась другая философия. Если поставлена задача, надо найти мотивы, чтобы не решить ее. И этому вовсе не мешает нынешний переход к рынку. «Невозможно» – самое сладкое слово в отечественном деловом лексиконе. Ты еще не договорил, а тебе уже отвечают: «Нет, не получится».

Почему, собственно? Ну, в верхних слоях понятно: там если решил проблему, то подвергаешь себя опасности. Кому-то может не понравиться. В языке это хорошо отражено: «не высовывайся», «что, тебе больше всех нужно?», «поперед батьки в пекло» и прочее. Не решать, отказать под любым соусом еще и полезно: вокруг тебя кто-то должен обязательно повращаться, быть может, откатик дать или еще что приятное сделать. А ты показываешь, что большой начальник. Но, конечно, самый кайф – когда должность дает возможность мешать кому-то делать то, что ему позарез нужно, а подношение можно взять за то, что перестанешь мешать.

Однако все это – чиновники, начальство, с ними как бы ясно. А вот почему закон «нет» работает в реальном, как мы говорим, секторе? Хоть убей, не пойму.

Просто диву даешься, наблюдая, сколько усилий готов тратить русский человек на дело, которым не думает заниматься. Он к вам придет, будет спрашивать, рассуждать, смотреть, примеривать. Но это вовсе не значит, что готов решить вашу проблему. Он может потерять даже больше времени, чем потребовалось бы для выполнения дела. Однако, как говорится, здоровье дороже.

Закон «нет» настолько широк и многообразен в практике, что только ему одному мы могли бы посвятить целую лекцию. Думаю (хотя до конца понять не могу, настолько это отсутствует в моем характере), дело тут вот в чем. Российский человек привык называть проблемами только неразрешимые проблемы. Вместо того чтобы выделить первоочередные и приняться за их разрешение, он, как правило, поступает наоборот. Укрупняет вопрос, доводя до неразрешимости. Вы можете наблюдать это даже на бытовом уровне. Пригласите сантехника поправить водопроводный кран. Он тут же скажет: «Нет, невозможно. Нет прокладочки, винтика, вентиля, и вообще надо ванну снимать!» Думаете, дело тут только в корысти – набить цену, получить с клиента лишнюю бутылку? Если бы так! Это мы себя тешим такими объяснениями, чтобы сохранить хоть какой-то порядок в собственной голове. Глобализировать проблему и тем ее угробить – первая и, главное, почти бессознательная реакция российского человека. Навык, культура, ритуал.

Между прочим, многие руководители и политики пользуются этим вполне сознательно. И что интересно – встречают всеобщее понимание. Меня такому приему обучил когда-то все тот же Феста Николай Яковлевич, о котором уже упоминал. Тогда мы были заняты внедрением компьютерного контроля в химическом производстве. Я споткнулся на аммиаке: процессы опасные, компьютеры слабые. И решил пока придержать это дело. Так и сказал на совещании: мол, рано, я против. Никто меня не понял, решили: вот молодой ретроград. А Феста отвел, помню, в сторону и прочел целую лекцию: «Вы правы, но поступили неправильно. Надо было говорить наоборот: да, товарищи, это прекрасно. Компьютеры открывают гигантские перспективы. Им скоро можно будет поручить не только контроль, но и оптимизацию, информацию, управление. Давайте же прямо сейчас примем решение заняться подготовкой этой гигантской программы… Вот если бы вы так укрупнили проблему, все были бы «за» и дело умерло бы само собой».

– Кто-то из социальных психологов, – кажется, Карнеги – считает, что ошибочное, но быстро и уверенно проведенное управленческое решение предпочтительнее, чем по сути верное, но вяло и бездарно исполняемое.

– Это не так, ошибка есть ошибка; быстро и энергично проведенное ошибочное решение быстро и энергично даст отрицательный результат. Я Карнеги почитаю, перечитываю его уже несколько десятилетий. У него такой мысли нет, это сто процентов. А вот моя управленческая формула такова: если ты сделал работу быстро, но плохо, никто не вспомнит, что быстро, все будут помнить, что плохо. Если сделал медленно, но хорошо, никто тебя не упрекнет, что ты сделал медленно. Все будут говорить: он сделал хорошо.

– А что отвечает ваша теория управления на вопрос: позволительно ли начальнику признавать свои ошибки? Или есть опасность, что подчиненные сочтут это признаком слабости?

– Это не слабость, и бояться этого не надо.

– Тогда получается такой силлогизм: если Юрий Михайлович Лужков не считает зазорным признать свою ошибку, но никогда этого не делает, значит, он не ошибается.

– Кто сказал, что я этого не делаю?

– Знающие люди.

– Видимо, не знающие меня. Давай по-честному: самокритикой заниматься не любит никто. Только трактор сам на себя грязь наматывает. А вот уметь объективно проанализировать и оценить, что получилось, что не получилось, – это не просто возможная, но совершенно обязательная вещь. Иначе в оценках своих результатов ты переходишь в виртуальную область, а это для управленца чрезвычайно рискованно. Вообще дорога хозяйственного руководителя усеяна больше ошибками, чем достижениями. У меня тоже много ошибок, я их знаю и не боюсь признать.

– Есть мнение, что вы как начальник много выгадали, не прослужив во времена оны в горкомах, райкомах и исполкомах. В то же время большинство руководящих постов мэрии и правительства Москвы занимают бывшие секретари столичного горкома и райкомов партии, ЦК комсомола, председатели райисполкомов…

– Я не сортирую людей по тому, кто где был в августе 91-го…

– Вы меня не так поняли. Я говорю не о политических взглядах, а о том, насколько комфортно выходцу из реальной экономики работать с людьми из аппарата.

– Меня интересует степень их подготовки, уровень знаний, дисциплина, умение решать вопросы и, конечно, инициатива. Может быть, у некоторых моих работников чрезмерно развито чувство осторожности, но это объяснимо – партия прививала правило: не подставляй голову. Из-за этого они в рискованные мероприятия вряд ли полезут. Все остальное у них есть. Опытные люди, дисциплинированные. Что же касается недостатка инициативы, то я стараюсь им его компенсировать.

А давай задумаемся о судьбе старых опытных кадров, которые управляли экономикой страны, например, в рыжковский период. Права ли была новая власть, отстранив их от дел? По существу, она поступила так же, как коммунисты после 17-го года, – отказала спецам в доверии. И в банки пришли «матросы железняки». Они, между прочим, в системе управления не перевелись до сих пор.

А опытным профессионалам не дали даже шанса проявить себя в экономических реформах. Я думаю, отказаться от них можно было только тогда, когда стало бы ясно: человек не справился, не понял, психологически не принял новые идеи. Не раньше! Я уверен, что отказ от таких людей был возмутительным промахом новой власти.

– А вас могли так же отодвинуть?

– Элементарно.

– И где бы сейчас был Юрий Лужков, химик и управленец?

– Кто ж знает. Наверное, не потерялся бы в производственном бизнесе. Я уже был директором крупного предприятия. Получалось у меня. Народ работал разный – и крупные ученые, и рабочих десять тысяч человек. Объединение было мощным и слаженным. Теперь, конечно, и ему стало сложно, но ничего, работает.

– А если, предположим, сейчас пришлось бы менять работу?

– Может быть, стал бы что-нибудь производить для московского хозяйства. Я уже десять лет работаю в муниципальной системе. Входил тяжело и, по правде говоря, с неохотой. Всем нам, людям с закваской промышленников, городское хозяйство казалось чем-то второстепенным, мелкотравчатым, несолидным. Теперь я хорошо знаю эту сферу – в ней есть свое творчество, свои увлекательные сложности, уникальная техника. Так что я бы, скорее всего, создал фирму, которая разрабатывала бы и выпускала новую технику, в основном машиностроительную, – все же я по образованию инженер-механик и занимался точным машиностроением.

– Вот я думаю, если вы в самом деле так увлечены, поглощены хозяйственными, производственными делами, стоит ли отвлекаться на так называемые политические игры? Нужно ли это мэру города, органично ли для него? Ведь дело доходило до того, что о вас говорили: Лужков ведет муниципальную внешнюю политику…

– Знаешь, мне важно быть ясным перед самим собой. Я очень стараюсь и хочу, чтобы у меня это получалось. Давай рассудим. Я избранный мэр большого города, в котором сложное хозяйство. Должен я заниматься хозяйством? Должен, и очень это люблю. Более того: я хотел бы заниматься исключительно хозяйством все сто процентов своего времени и своих возможностей. Но!

Москва – это целая система. Система со своей политической, общественной, культурной жизнью. Город со своей позицией. И если мэр будет открещиваться от обозначения этой позиции в вопросах государственного строительства, избегать проблем, так или иначе влияющих на положение Москвы и москвичей, обходить тему русскоязычного населения в бывших республиках Союза, бояться коснуться даже геополитических вопросов, если они волнуют его избирателей (а почему нет?), – достоин ли он представлять собственный город? Конечно, во всем нужна мера, но уверен: если мэр столицы закопается, грубо говоря, в уборке мусора, он утратит доверие горожан.

Баланс найти непросто, работа мэра вообще трудна, но мне она нравится. Эта работа дает мне возможность реализоваться. Потерять ее мне, конечно же, не хочется, хотя в принципе остаться без должности не боюсь. Я не впаду в депрессию, не запью, я буду жить интересно и наполненно. У меня есть свой мир – семья, я создавал этот мир долго и старательно, гораздо дольше, чем Господь Бог – землю. Понимаю, что многие люди, окружающие меня сегодня и искательно заглядывающие в глаза, мигом исчезнут, растворятся, я им буду не нужен, они пойдут обхаживать моего преемника. Сожалеть не стану. Мне даже любопытно будет посмотреть, кто как себя поведет из моего теперешнего круга. Но я не буду одинок. Да я и не боюсь одиночества.

НЕ ВЕРИТЕ НАМ – ПОВЕРЬТЕ НОСТРАДАМУСУ!

Глава о том, что изменить отношение к президенту – не значит изменить Родине

Смотрите, какая актуальная цитата о Лужкове: «От намерений стать президентом он будет отказываться до последнего, потому что стоит высунуться на федеральный уровень, как начнут бить со всех сторон. Однако может попасть в ситуацию, когда ему просто прикажут стать президентом те, кому уже не хватает доходных процентов от прокрутки бюджета Москвы».

Это не Доренко-99 и иже с ним. Это фрагмент статьи, опубликованной в «Российской газете», издании федерального правительства, пятью годами раньше – осенью 1994 года. Работа над очередным выпуском уже шла к концу, когда мне, работавшему в ту пору заместителем главного редактора «Российской газеты», позвонил коллега: «В номер ставят бомбу. Под Лужкова».

В дежурной комнате я прочитал гранки с повестью о том, как Лужков и его окружение готовят заговор. Цель – свержение действующего президента и воцарение Ю. М. на освободившемся престоле. Известные стране люди были названы зачинщиками переворота. Причем поражало то, что ни малейшего признака лужковской опалы в ту пору не было.

Мы с редактором номера гадали, что все это значит. То, что материал заказной, – видно слепому. У статьи не было подписи – значит, редакционая, отражает позицию издания. И пока не было заголовка.

За окном посыпались белые хлопья, такие же липкие и противные, как статья. И вскоре от главной редактрисы пришло название: «Падает снег». И ниже: «Упадут ли президент и правительство?». Наша редактриса, скорее всего, понимала, что назавтра проснется знаменитой, но то, что придуманный ею заголовок войдет в антологию отечественного доноса, наверняка не предполагала.

Бомба сработала, взрывная волна оказалась сильнейшей. «Российская газета» продолжала изобличать Лужкова, это дело в редакции всячески поощрялось, ругать можно было за что ни попадя – все «с колес» шло в номер. Никаких возражений редактриса не принимала и имя заказчика акции держала в тайне даже от своих замов. Мы просчитывали разные варианты, но всякий раз «брали ниже»…

Летом 1999 года Александр Коржаков публично заявил, что пять лет назад организовал травлю Лужкова по прямому указанию президента.

Знал ли мэр, кому обязан? Не стоит сомневаться. Но вел себя так, чтобы никто не догадался, что он догадался. Несколько лет подряд после травли, вполне сопоставимой с той, которой подвергся в свое время сам Ельцин, не было у главы государства более надежного соратника, чем московский градоначальник. Бесстрашно портя личные отношения с федеральными руководителями, посылая им громы и молнии, на самого президента Лужков не посягнул ни разу. Тут он был святее Папы Римского. Вел себя так, будто вовсе не Ельцин благославлял реформу по Гайдару, приватизацию по Чубайсу, войну по Грачеву…

А Ельцину снова и снова подбрасывали дрова в топку, комментируя любой поступок Лужкова однозначно: лезет в президенты. Поддерживает ли мэр московских пограничников, несущих службу в таджикских горах, или северян, отвыкших от вида денег, но продолжающих собирать уникальный подводный крейсер, восстанавливает ли больницу в Буденновске или строит жилье для севастопольских моряков – всему одно объяснение: ищет популярности, расширяет влияние, формирует электорат.

Месит грязь на стройке, закрывает казино – ясное дело, простой люд ублажает; гоняет понаехавшую с Кавказа шпану – потрафляет национал-патриотам; привечает грузинского скульптора – столичным «инородцам» бальзам; стоит четыре часа со свечкой на пасхальной службе – православным поддакивает; ругает федеральное правительство – левой оппозиции знак подает: я свой, не обижайте. Хитер!

Да если честно, он и дочек нарожал нарочно – лишь бы показать, что здоровье в порядке.

А если и этих аргументов мало, если кто не верит пророкам в своем отечестве, то вот вам предсказание Нострадамуса. Как нельзя кстати выплыл на свет один из его катренов (рифмованных стихов), где сказано, что конец России как великой державе будет положен при государственном деятеле почтенного возраста. Его политическая карьера начнется в 1990 году (а Лужков именно тогда стал председателем исполкома Моссовета). Этот человек ошибочно оценит ситуацию и в 2011 году развяжет трагическую войну. В это время он будет консультироваться со своим 37-летнем сыном (младшему Лужкову, Александру, будет примерно столько).

Смотрите, Борис Николаевич, все совпадает!

Б. Н. смотрел. И чем дальше, тем больше московского мэра не любил. И тем труднее это скрывал. А потом и скрывать перестал. Лужков же неизменно демонстрировал в отношении президента почтение. Боялся возобновления травли? Или просто выжидал, повторяя себе: «Еще не время»?

Время наступило осенью 1998 года.

…Увешанный старинными портретами «Красный зал» в мэрии на Тверской, 13. Мэр дает интервью компании «Би-би-си». Говорит, что нездоровье президента очевидно, но вопрос о досрочных выборах Ельцин должен решить сам. Иначе – «надо терпеть». Именно это слово: «терпеть».

Присутствовавшие на том интервью сотрудники мэрии нервно переглянулись, взгляды сказали: рано. До выборов больше года. Слишком рано. И никто до конца не понял, по расчету ли Ю. М. пошел на разрыв с Ельциным или, что называется, с языка слетело. Это, кстати, феномен Лужкова – сказать нечто шокирующее, а вы потом думайте, что это – домашняя заготовка или чистой воды экспромт.

Что, к примеру, стояло за фразой, вызвавшей незадого до выборов невообразимый шум и ставшей причиной – точнее, поводом – для очередного обстрела Лужкова? Самоличное увольнение Ельциным начальника московского ГУВД Николая Куликова было воспринято мэром как прямое нарушение конституции. Ю. М. подготовил правовые доказательства того, что президент должен был согласовать свое решение с руководством города, и созвал журналистов. Противостояние Кремля и столичной мэрии к тому моменту достигло пика, так что на пресс-конференции собралось три десятка телекамер и добрая сотня диктофонов.

Мэр пункт за пунктом излагал претензии к президенту. Внутренне он, конечно, был взвинчен, но за четкими юридическими формулировками этого было почти не заметно. Так же строго и уверенно Ю. М. ответил на вопросы. Пресса уже собралась отключать диктофоны и камеры, но тут Лужков решил подвести черту:

– Теперь нам абсолютно ясно, что для борьбы с руководством города могут быть использованы любые средства, вплоть до антиконституционных. Но пусть в Кремле тоже знают: мы готовы…

Пауза. Мертвая тишина. Быть беде. В голове стучит: «Ко всему! Скажите: готовы ко всему!»

– Готовы НА ВСЕ.

Кранты. Последствия ясны в тот же миг. Через четверть часа информационные агентства, через полтора часа телеканалы, на следующее утро газеты выдают сенсацию: Лужков перешел в атаку! Мэрия организует акции гражданского неповиновения, вероятно, будут созданы специальные отряды. К тому же в подчинении мэра есть боевые подразделения… Столицу ожидает коллапс!

«Ко всему» – «На все». Вся-то разница в предлоге, а какая дистанция: от готовности защищаться до угрозы нападения. До сих пор не знаю, умысел тут был или оговорка. Но Ю. М. посеял ветер – и пожал бурю.

В ходе предвыборной кампании недружественные столичному градоначальнику телеканалы смонтировали два видеоэпизода. Первый: лето 96-го, Москва, переполненная Манежная площадь. На трибуне Лужков, срывающимся голосом он кричит в микрофон: «Ельцин – Россия – свобода! Ельцин – Россия – победа!» И встык – «Надо терпеть». И лед в глазах мэра.

Одни смотрели и думали: «Все-таки сдал Лужков “папу”». Другие сочли, что Ельцин своим поведением освободил Лужкова от необходимости с собой церемониться, и мэр стряхнул с плеч все былые моральные обязательства, как бесполезный опустевший рюкзак. Но, быть может, все куда сложнее, и публичное дистанцирование от президента далось мэру даже труднее, чем многолетнее сдерживание себя от какой-либо персональной критики президента.

Вообще расставание этих двух сильных мужчин слегка отдает мистикой. Вообразите, что уже после разрыва, вплоть до окончания избирательной кампании, в кабинете Лужкова стояла фотография Ельцина. Снимок начала 90-х. Еще нет парикмахерской укладки волос, энергичное лицо, живые глаза. Ведь что-то же думал мэр, глядя на тогдашнего Б. Н.

Меньше чем за год до выборов Лужков сказал: «Как верный соратник Ельцина, я хотел бы, чтобы его время как можно дольше не кончалось». Тогда некоторые поняли эту фразу буквально, а зря. Под «временем Ельцина» мэр имел в виду, скорее всего, не календарный срок, отпущенный Б. Н. для, извините, отправления властных полномочий, а куда более короткое время веры и надежды, время сладкого слова «свобода», время, которым упивалась страна начала 90-х. И, быть может, именно «тому» Ельцину хранил верность Ю. М. и в 91-м, и в 93-м, и на летних митингах 96-го, когда каждому было ясно, что мы принуждены выбирать меньшее из двух зол. Время «того» Ельцина тикало в Лужкове.

Но часы встали.