Текст книги "Возмездие. Никогда не поздно"

Автор книги: Михаил Нестеров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 4 Хозяин тайги

Дачный домик прятался в сливовых зарослях. «Как туристическая палатка в ивняке», – сравнил Маевский. Он впервые видел сливовые заросли, которые от терновых отличались разве что высотой. Надо ли говорить, что в домике было тенисто и прохладно? И еще – в нем не было мух, этого бича, непереносимого им. Андрей был готов подписаться под параграфом в завещании: «Прежде чем закрыть крышку гроба, брызните внутрь дихлофосом».

Не прошло и получаса после начала осмотра дома, а журналист уже успел составить полное представление о его единственном обитателе. Тот часто записывал свои мысли в записную книжку. И почти всегда – вечером. У него вошло в привычку ставить вверху страницы приблизительное время: начало восьмого, около девяти, половина десятого. Но он никогда не ставил дату. Оставалось гадать – в какой день недели сделана та или иная запись. Казалось, он писал чернилами, в которые добавил своей желчи.

«Начало восьмого. Еще один долбаный вечер! Достало воронье! Завтра спилю дерево и раздавлю чертовых воронят! Сколько их там, в гнезде, – три, четыре? От воробьев избавился – насыпал в кормушку отравленные зерна пшеницы, и эти серые твари, которые мешали спать по утрам, затихли навсегда».

«Половина девятого…»

Он казался язычником. Ничего не знал о христианстве, исламе, иудаизме, буддизме. Сыпал угрозами в адрес солнца, которое спалило все вокруг, и ветра, мешающего ему следить за поплавком на соседнем пруду. Посылал проклятья грозовому небу… Или же он боялся богохульства как такового или догматов веры? Может быть, именно богобоязненность не позволяла ему проклясть Бога? Он боялся попасть в третий пояс седьмого круга ада, где мучились насильники над божеством?

Вдобавок это был желчный человек. Жизнь его не сложилась. Может быть, потому, что он ее не планировал или спускал ее как плот по течению ленивой реки. Шаромыжник.

Его дурное настроение – следствие негативных воспоминаний. Кажется, он ни разу не пробовал десерт, марочное вино. Все его бывшиесоседи – педерасты и проститутки, их дети – уроды и дебилы.

Десять лет назад у него был свой дом в Подмосковье, и его доставал шум автомобилей и грохот с железной дороги (дом находился в ста метрах от нее), дебильные сериалы с рекламой и футбол без перерыва. Причина его желчности лежала на виду: одиночество, и оно вытворяло с ним удивительные вещи.

Журналист оставил этот дом, выполнив свою разведывательную миссию. Вечером он явился с докладом к Биленкову.

– Завтра поедешь с нами, – поставил условие Билл.

– Мы так не договаривались.

– Планы изменились.

Биленков распахнул шторы, и его студию наводнил лишенный красок утренний свет. День обещал быть пасмурным, и Виктор не удивился бы прогнозу погоды: утратившее свежесть утро перетечет в невыразительный день…

Открыв платяной шкаф, один за другим извлек из него два бронежилета (он придерживался правила: «Лучше ходить в дорогом бронежилете, чем лежать в дорогой клинике».) Сегодня он свой выбор остановил на бронежилете второго класса, который весил около пяти килограммов, хотя обычно ограничивался легким бодигардом – без титановых вставок, защищавших от ножа и пули с низкой кинетической энергией.

– Надень, – бросил Билл бронежилет кореянке и, подавая пример, надел свой поверх футболки, клетчатая рубашка навыпуск и ветровка скрыли этот атрибут защиты. Юонг Ким скопировала его: надела футболку, бронежилет, рубашку (тоже клетчатую), бежевую ветровку и вдруг сказала:

– Замри.

– Зачем?

– Просто замри.

– Ладно. – Он замер.

Девушка подошла к нему, приподняла его руки – одну выше другой, и встала рядом в такой же позе.

Биленкова хватило на одну минуту.

– И что это значит?

– Мы похожи на два манекена из магазина.

– Ты похожа, я – нет, – опустил он руки.

– Потому что ты шевелился.

– Пусть будет так, – терпеливо согласился Виктор и проверил карманы: удостоверение личности и телефон на месте, фонарик тоже, нож прикреплен шнурком к подкладке внутреннего кармана. Револьвер ОЦ-38 находился в кобуре, продетой в оружейный ремень, другой (марки Коровина) – в самодельной кобуре – был закреплен на икроножной мышце. Точно такой же набор имела в своем распоряжении и кореянка, исключение – второй ствол.

Он взял с тумбочки ключи от машины:

– Я поведу.

Обычно у них по этому поводу возникал спор, однако в этот раз Юонг беспрекословно согласилась на роль пассажира.

Старый Хэнк просунул дужку замка в отверстие дверной накладки и повернул его так, чтобы он казался закрытым. Но дверь была действительно заперта – для того, кто находился в самом домике. Только высадив ее, можно было выбраться наружу. Или через окно. Запасшись едой, водой и терпением, Старый Хэнк влез в свой дом через окно, закрыл ставни и опустил шпингалеты.

Все эти долгие часы ожидания он ел свою любимую вареную колбасу с хлебом, запивал ее чистой водой и мочился в раковину, под которой стояло ведро. Его сон был чуток, и он моментально реагировал на малейший шум. Спал он только ночью, зная натуру Билла, который любил повторять: «Ясный день скрывает лучше, чем темная ночь». Он лишь однажды отлучился на кладбище, а когда пришел, ему показалось, что в домике кто-то побывал. Он нюхал воздух, изучал пол, выискивая следы, всматривался в тетрадь, как будто кто-то мог украсть его мысли. Как в сказке, пахло русским духом, но вещественных доказательств не было. Почудилось, с кем не бывает.

Наконец Старый Хэнк разглядел сквозь живую занавесь бывшего командира опергруппы – с восковым, как ему показалось, лицом.

Журналист очень точно передал атмосферу этого места. Защищенный кустами домик походил на логово паука, поджидающего свою жертву. («В доме нет ни одной мухи! Как будто хозяин питается насекомыми»). Вот чудик образованный: почему не сказал – жрёт этих гнусных тварей? Билл не услышал от журналиста ни одного бранного слова. Мягко выражаясь, у него не было привычки сквернословить. Но он не был мягкотелым, мог дать отпор взглядом и точно выверенной фразой или взвешенной, хрен его знает, как правильно.

Заброшенный вагончик в угасшем дачном массиве. Это как искорка в золе – светится, когда на нее дуешь, сравнил Биленков. Журналист ничего не сказал про отопление – ну уж, конечно, не паровое или водяное. Скорее всего, стоит в центре вагончика буржуйка, и огонь в ней согревает остывшую кровь копателя могил. Он протягивает грязные клешни к огню, и подсохшая на них земля осыпается на пол. «Ну, зачем я так о нем?» – слегка пожалел старого товарища Билл.

Он часто бросал взгляд под ноги, чтобы не наступить на сухую ветку и не выдать себя шумом: вдруг Старый Хэнк не пошел на работу, а остался дома? Биленков рассчитывал застать хозяина этой спецдачи врасплох, выбить из него показания и в первую очередь узнать, где Кравец, когда и при каких обстоятельствах он видел его последний раз, и что они, сволочи, задумали? Потом уже спросить про остальных: Андреасова, Лебедева, Абдулова.

Виктор обернулся. «Что?» – одними глазами спросила кореянка, повторявшая каждый его шаг. Она впервые вышла за грань защиты, и теперь ее главная функция – нападение. Она готова к этому. Он сам натаскал ее, и она спустит курок пистолета при малейшей опасности. И это была первая боевая вылазка самого Биленкова – после той, вошедшей в историю боевой операции, в результате которой был убит Лесник… Он выразил кореянке свои чувства мимикой: «Ничего. Все нормально».

Трусоватый журналист остался в машине. Интересно, что он делает сейчас? Строчит в планшетник эпитафию, посвященную Биллу и кореянке? Он не нашел следов Кравца в хижине Старого Хэнка. И какие следы мог оставить Кравец, даже сам Билл ответить не мог. Не мог же он расписаться на захарканных обоях: «Здесь был Кравец» и поставить число!

Биленков раздвинул стволом пистолета живую изгородь, низко пригнувшись, чтобы не столкнуться лицом к лицу с вероятным противником и не получить пулю или удар ножом, и замер, превратившись в слух. Ему показалось, он смог бы различить дыхание человека, даже если бы тот спрятался в погребе…

Старый Хэнк узнал Билла… И немного позавидовал ему, утонченному и изысканному: хоть в гроб клади. Прическа – волос к волосу, восковой цвет лица – как будто он перед тем, как явиться к Старому Хэнку, забежал к мадам Тюссо.

Он смотрел на Билла через замаскированное дикой порослью окошко, не боясь быть замеченным. Эта дикая зеленка служила ему отличной ширмой.

Нет, качал головой Старый Хэнк, он не станет обходить дом вокруг. А если и обойдет – что с того?

Хатунцев приготовился к встрече с командиром группы, прокручивая, как старую пластинку, его слова: «Вместе мы – одна команда. Стану я убивать самого себя?» Нет, он был из породы людей, которые дожидаются своей смерти, пусть даже она мучительная, самоубийства от него не дождешься. А вот отрубить себе палец или руку, угодившую в капкан, Билл смог бы наверняка. И боли бы не почувствовал. Осторожный и словно замороженный, сукин сын! Он появлялся будто ниоткуда и бесстрастно брался за работу. А когда заканчивал ее, в сердцах бросал: «Что бы я еще раз взялся за такую работу…»

«Стану я убивать самого себя?» Он защищался этой фразой и убеждал других поступать так же, как он. Он играл в убеждение. Давно это было или недавно – неважно. Это было в те времена, когда с героев осыпалась мужественность, подлецы были не такими мерзкими, а шлюхи поубавили в красоте и соблазнительности. Далекие девяностые…

«Стану я убивать…»

Биленков, можно сказать, угодил в благоприятную ситуацию: сдвинув в сторону куст, он смотрел точно на дверь вагончика, к которой вела приставная деревянная лесенка. И дверь была закрыта на замок. Но как-то странно он висел: дужкой вниз. И Билл сразу понял: замок открыт. Хотя в некоторых случаях его переворачивают, чтобы дождевая вода не натекла в личину.

Он в два быстрых шага ушел с линии огня, уводя за собой и кореянку, и прижался спиной к домику. Через мгновение справа от него коснулась лопатками стены Юонг Ким. Не выпуская пистолета, он свободной рукой дотянулся до замка, стронул его с места, и замок, перевернувшись, закачался на дужке, как игрушечный гимнаст. «Так и есть, он не закрыт», – показал он жестом Ким. «Да, я вижу», – многозначительно покивала она. Виктор вынул замок из петли и осмотрел личину. Она оказалась ржавой, а вокруг нее – ни одной свежей царапины. Этот замок давно, очень давно не закрывали на ключ, а висел он в проушине – для пропорции. Если кто-то и рискнет сунуться в эту говнодельню, что он найдет внутри? Разве что злобу хозяина, которую тот давил каждый день, его одиночество, которое приговаривал к повешению и приводил приговор в исполнение, грязь, сувениры из могил… Вот журналист нашел то, что заинтересовало его с профессиональной стороны дела: дневник убийцы, со временем превратившегося в душегуба, ненавидевшего все, к чему прикасался его взгляд. Но почему журналист сообщил, что дом не был заперт? Возможно, он застал ту же, что и Билл сейчас, картину и не стал утомлять напарника деталями про перевернутый замок и прочую хрень. Вагончик не заперт – чего еще надо?

Старый Хэнк ушел на работу. И когда он вернется (усталый, выкопавший не одну могилу, а пять или десять), то увидит привычную картину. Биленков твердо решил занять позицию в доме и дождаться могильщика там. Его не прельщала встреча со старым диверсантом на участке, возможное преследование, стрельба по движущейся цели – все это осталось в далеком, беспредельном прошлом.

Его план был прост. Он зайдет в домик, Юонг Ким накинет замок и останется снаружи на подстраховке. Но прежде необходимо осмотреться в самом домике и выбрать там удобную позицию. А может быть, стоит обратить внимание на окна, закрыты ли они?

Как бы внимательно ни вглядывался в оконце Биленков, он не смог рассмотреть в глубине вагончика его хозяина. Старый Хэнк стоял за тюлевой шторкой, разделяющей его жилище пополам, и если присмотреться с близкого расстояния, его облик показался бы отпечатком на ткани. Он стоял неподвижно и видел каждое движение своего бывшего командира. Для него он был более мертв, чем жив. Равно, как и его подружка, отбрасывал тень, но не излучал тепло. Вот его холодная рука сдвинула в сторону сливовый куст, остывший взгляд впился прямо в образ Старого Хэнка, отпечатанный на шторке, но не видел его. Сейчас он сократит оставшийся путь и на несколько секунд исчезнет из поля зрения Хэнка: прижмется к стене. Этот прием был выполнен с проворством ящерицы. Следом за ним к домику юркнула еще одна ящерка…

Хатунцев вышел из-за шторки и приблизился к двери. Через щель в дверном проеме он увидел руку Биленкова. Тот снял замок, осмотрел его. Станет ли проверять, закрыты ли окна? А что даст ему эта проверка? Если бы они были заперты снаружи, а так они заперты изнутри. Бесполезный шаг, но он его сделал. Снова укрывшись в затемненном углу, Хэнк увидел Биленкова за окном, он осматривал тыльную часть вагончика из-за укрытия, и его лицо терялось в зеленом наряде кустарника. Вскоре эта мышиная возня закончится. Бестолковые и толковые поступки Биленкова – все они носили характер обязательных к выполнению, и он прошел через них.

Хэнк в третий раз сменил диспозицию, заняв место за шторкой. Его заскорузлый палец ласкал спусковой крючок обреза, а язык – латунные гильзы, зажатые в желтых зубах.

Виктор распахнул дверь и ушел с возможной линии огня. Выдержав паузу, заглянул в помещение.

Внутри никого. Внутри никого не может быть.

А дальше – заставил себя подняться по лесенке и загородить собой проход. И в тот миг, когда нижняя ступенька скрипнула под ногой Юонг Ким, он увидел Старого Хэнка, и волосы у него встали дыбом. Хэнк словно находился по ту сторону жизни и света…

Хатунцев спустил курок, и разряд дроби, вырвавшийся из ствола двенадцатого калибра, отбросил Билла к стене. Хэнк тотчас переломил ствол и поменял горячую гильзу на влажный от слюны патрон. Он шагнул вперед, срывая головой тюль, и снова прицелился в Билла, лежавшего на спине. Точнее, он лежал на груди поверженной им же подруги. «А еще говорят, что одним выстрелом нельзя убить двух зайцев. Убил же», – тихо порадовался Хатунцев.

Он наступил на вооруженную руку противника и с издевкой поздоровался с ним:

– Привет, Билл! Кто это трахает тебя снизу?

Грудь Биленкова разрывалась от боли. Заряд дроби пришелся на правую сторону. Возьми Хэнк левее, и сердце его не выдержало бы. Он открыл было рот, но не смог произнести ни одного слова: потерял сознание.

Маевский услышал громкий ружейный выстрел. Он прозвучал «как из бочки» – не был чистым, естественным, и журналист легко представил себе место, откуда он раздался. Андрей побывал недавно в логове людоеда, и его до сих пор преследовал запах этого зверя в человеческом облике. Он не нашел огнестрельного оружия в вагончике, а вот холодного было в избытке: кухонные ножи и столовые ножи, тесаки для разделки мяса. Венцом коллекции послужила остро отточенная штыковая лопата, этакий гигантский образец саперной лопатки.

Ружейный выстрел выгнал Маевского из машины. Укрывшись за ней, он каждую секунду ожидал ответного выстрела, даже двух, но «русско-корейский» залп так и не докатился до него.

«Плохо дело», – подумал журналист.

Виктор очнулся на полу вагончика. Вонь внизу стояла такая, что он дернул головой. И только после бесплодной попытки подняться с пола понял, что связан, и малейшее движение руками или ногами затягивало петлю у него на шее. Хэнк стоял над ним, широко расставив ноги, держа в опущенной руке заряженный обрез.

– Давай договоримся, Хэнк, – прохрипел Биленков.

– Договаривайся.

– Сколько тебе заплатил Кравец?

– Десять «штук».

– Я заплачу тебе двадцать. Двадцать, старина.

– И каждому из пятерых ты готов заплатить по двадцать «штук»?

– Почему… каждому? – Биленков задыхался. Казалось, не веревка душит его, а цепкие и все еще сильные пальцы копателя могил мертвой хваткой впились ему в горло.

– Ты ведь убираешь команду, так? И неважно, по своей инициативе или по приказу Жердева. Кравец – твоя ошибка, твой вирус, который проснулся в тебе через много-много лет. Кто бы знал, что так случится, правда? Я не верю в случайности, и твоя встреча с Кравцом закономерна. Как будто кто-то спланировал ее, а? – Старый Хэнк довольно рассмеялся.

Биленков бросил взгляд на Ким. Она была связана и не подавала признаков жизни.

– Что ты с ней сделал, урод?!

– Вот! – поднял указательный палец Хатунцев. – Наконец-то, я узнаю командира.

– Что ты с ней сделал?!

– Не ори! Я ее и пальцем не тронул. Это ты придавил ее, придурок. А теперь заткнись, или я заткну тебе рот своими трусами.

Хэнк потыкал пальцами в клавиши телефона и кратко сообщил в трубку:

– Он здесь. Вези бабки, и я покажу тебе место захоронения. Или ты хочешь пообщаться с ним? – Рассмеявшись, он знаками показал Биллу, что Кравец отказался от общения с ним, и добавил: – А ты, если не хочешь задохнуться раньше времени, лежи смирно. Алло? – возобновил он разговор. – Алло?

Ему пришлось выйти на улицу: связь в экранированном вагончике была нестабильной.

– Встретимся в конце последней аллеи. Там свалка. Там и найдешь меня.

Он вернулся в вагончик и, вооружившись пистолетом своего бывшего командира, спросил:

– Ты приехал на машине? Где ключи?

– Ключи в машине. – Билл сказал правду. Его единственная надежда на спасение – журналист, дожидавшийся его в джипе. Надежда слабая: этот чертов шеф-редактор не сможет противостоять свихнувшемуся ветерану спецназа.

– В машине остался кто-то еще?

– Да нет же, нет!

«Сделай же что-нибудь! – молил он журналиста. – Выйди из машины, и ты все увидишь».

Он представил себе Маевского и Жердева, обоих сразу, разделенных черной полоской, как при банальном монтаже в художественном фильме. Они вместе и в то же время – далеко друг от друга.

Единственное место, где мог оставить машину Биленков, было на въезде в этот заброшенный дачный массив: бетонированная плитами-пустотками площадка двадцать на двадцать метров, северный край которой уже начали ломать металлосборщики – они разбивали бетон и забирали арматуру. На ней и стоял «Шевроле-субурбан». Хэнк не особо надеялся, что найдет ключи в замке зажигания, пока не открыл дверцу джипа. Но не сразу: он в течение нескольких минут наблюдал из ближайшей развалюхи – не проявит ли себя вероятный помощник Биленкова. И с каждой минутой убеждался, что помощников у Билла нет, не считая косоглазой, он самостоятельно исправляет свой самый грандиозный ляп. Хэнк даже припомнил уникальный случай: киллер, избавляясь от свидетеля преступления, дважды выстрелил ему в голову, но свидетель остался жив и впоследствии опознал убийцу. Такие вот экзерсисы судьбы.

Хатунцев внимательно осмотрел коврики в машине. На водительском месте грязи оказалось больше всего, меньше – на пассажирском, задние места показались ему стерильными. Он осмотрел и бетонку, но следов на этом жестком покрытии обнаружить было невозможно.

Хэнк завел 230-сильный двигатель и направил машину в непролазную, казалось бы, чащу. Ветки сирени, разросшегося терна, чилиги и острого лоха оставляли на боках «Шевроле» по-настоящему глубокие резаные раны. Скрежет стоял такой, что у любого другого заныли бы зубы – но только не у Сергея Хатунцева. Развернувшись в двух десятках метрах от вагончика, он подогнал машину на задней передаче вплотную к живой изгороди.

Ступеньки лестницы снова скрипнули под его тяжестью, и снова он склонился над Биленковым. Тот лежал немного по-другому: рискуя удавиться, отполз от зловонного помойного ведра.

А Виктор при виде Хэнка подумал: «Сейчас он скажет: «Что же ты меня обманул, Витя?», и покажет из-за спины отрубленную голову журналиста».

Не показал.

Неужели…

Он мог сбежать, этот журналист. Мог сбежать, заслышав выстрел, бросить Билла, и это означало конец.

Старый Хэнк склонился над кореянкой и перевязал ее, как Билла, пропустив петлю через шею и закрепив концы на руках и ногах. Подхватив одной рукой под горло, а другой под бедра, вынес ее наружу. Таким же способом он освободил свой вагончик от Биленкова. Открыв дверцу багажника, бросил Юонг Ким на пол и, глядя на габариты багажника, вслух посетовал:

– Было бы вас четверо или пятеро, я бы всех вас уместил здесь.

Он вдруг заметил марку наручных часов у Биленкова. Не какие-то там стодолларовые подделки, а настоящие швейцарские «Лонжин», коллекция «Флагшип», стоимостью… не меньше тридцати тысяч «деревянных». Хэнк почти угадал: такие часы в магазине продавались за тридцать пять тысяч. Билл неплохо зарабатывал и жил на широкую ногу. Его машина – «субурбан» 9-го поколения по трассе жрал семнадцать литров, а в городе его аппетит удваивался. Интересно было бы взглянуть на его хату. За свою поганую жизнь Билл мог отдать все, даже свою душу, но он же и вернется за всем этим. Рано или поздно, но вернется. А Хэнк знал только одно место, из которого не возвращаются. Туда он и собрался доставить своего бывшего командира.

Он подхватил Биленкова, и тот последовал в багажник за своей подругой. Сверху Хэнк бросил лопаты – штыковую и совковую, и моток веревки. Поймав безнадежный взгляд Билла, закрыл дверцу.

– Вот и все, – прошептал Биленков.

Юонг Ким что-то ответила ему, но ее голос заглушил двигатель и непривычно громкий и близкий – в сантиметрах от уха – рев выхлопной системы.

Андрей Маевский не рискнул идти к домику напрямую, а для того чтобы подойти с тыла и не быть замеченным, ему придется сделать порядочный крюк, фактически обойти кругом заброшенный дачный массив. Понятное дело, что в этом случае он не сможет помочь Юонг Ким: шестое чувство нашептывало ему, что Биленков мертв. А может быть, он ранен? И Маевский представил жуткую картину: раненный, неспособный оказать сопротивления Биленков сквозь слезы смотрит на Хэнка, разделывающего тесаком «тушу» кореянки.

Журналист забрал далеко влево, обходя остовы дачных домиков и заросшие бурьяном участки. Пожалуй, можно сократить маршрут, «затянув» петлю, если попробовать продраться к вагончику по аллее. Продраться – означало и нашуметь, а Хэнк, этот оборотень, общения с которым Маевский искал по доброй воле, обладал исключительным слухом и обонянием.

Время. Солнце стремительно скатывалось за горизонт, и журналист шел точно в западном направлении. По его прикидками, оставалось пройти метров сто пятьдесят – двести, и ему нужно будет сворачивать. Но к тому времени солнце скроется за горизонтом, и на землю опустятся сумерки. Черт, как же все не вовремя! Чертов Билл! Не мог запланировать встречу хотя бы на полчаса пораньше.

И все же Маевский не терял надежды. Он ждал ответного выстрела. Ждал такого же запоздалого крика. Но никто, никто не звал на помощь.

Когда журналист повернул в конце дачного массива, то услышал рев набирающего обороты двигателя, уникальный в своем роде: так реветь мог только «грузоподобный» восьмицилиндровый «субурбан». Ему не пришлось прислушиваться и что-то там корректировать: внедорожник ехал в его сторону. Он пер по кустам, подминая под себя бурьян. Маевский не мог представить себе Биленкова за рулем: он успел заметить его трепетное отношение к своему «ревущему зверю». Значит, машиной сейчас управлял Хэнк…

Маевский подобрался к вагончику вплотную в тот момент, когда Хэнк, причиняя кореянке боль, бросил ее на пол багажника, потом вынес Биленкова, закрыл дверцу багажника, сел за руль и рванул машину с места. Ее поглотило пылевое облако, сбитое колесами, по крыше вагончика простучала мелкая галька.

Ненормальный.

Продравшись через кусты, джип снова оказался на бетонированной площадке. Объехав заросший массив на ухабистой дороге, Хэнк оказался точно на южной окраине кладбища, на его помойке: приличная территория была завалена старыми памятниками, крестами, оградами, венками, спиленными деревьями и срезанными ветками. Позади раскинулось засеянное капустой поле. Вокруг ни души. Только стаи громогласных ворон и сорок, побирающихся на могилах конфетами и печеньем, да личинки и черви, копошившиеся на поверхности удобренной земли.

Открыв дверцу багажника, Хэнк вынул лопаты. Помедлив немного, оставил дверцу открытой, предупредив, однако, Билла:

– Будешь орать, я тебя живым закопаю.

И взялся за привычную работу. Сняв сначала дерн и сложив его справа от обозначенной границы могилы, он стал вынимать землю, бросая ее в другую сторону…

Маевский поднялся в вагончик, и первое, что он увидел, – обрез на столе. Это сыр в мышеловке, но Маевский бросился к нему, не раздумывая. Схватив обрез и сдвинув верхний ключ, переломил ствол и впился глазами в капсюль патрона. Слава богу, он не был пробит, значит, патрон в стволе новый, нестреляный. Не факт. Андрей зацепил его за закраину и вытащил, взвесил на ладони, глянул на пыж, пожелтевший от времени… Он держал в руке старый патрон с бумажной гильзой под капсюль «Жевело».

«Старый, старый патрон», – нервно повторил Андрей, засылая его обратно в патронник. Чем он заряжен – дробью? Или это пуля нашла упакованную в бронежилет грудь Виктора Биленкова? Если бы Хэнк стрелял ему в голову, то засаленные обои были бы обрызганы кровью, потому что эффективность гладкоствольных обрезов на коротких дистанциях зачастую превосходит поражающую способность автоматического оружия.

ТОЗ-34-1 – журналист точно определил марку ружья, одноствольное, двенадцатого калибра. И вспомнил еще одну особенность обреза, противоречащую первой, – дульная энергия была ниже, чем у исходника, однако выше, чем у пистолета. Рассчитанный на длинный ствол пороховой заряд в коротком стволе не успел полностью сгореть, а значит, передать пуле энергию. Это-то и спасло Биленкова от смерти. Он жив, но получил, видимо, серьезную травму.

Маевский выдвинул ящик стола в надежде отыскать хотя бы еще один патрон, сбросил с полки книги, банки из-под кофе… и вдруг увидел то, что сам в СМИ «прописывал» как самодельное взрывное устройство. Оно было простым: двухсотграммовая тротиловая шашка, взрыватель, электронный таймер с громадными цифрами, не хватало только батарейки. Старый диверсант запасся на все случаи жизни, подумал Андрей, поставив книги обратно на полку и маскируя за ними «адскую машинку», и вернулся к поискам патронов. Но все было тщетно. Что же, при встрече с Хэнком у него будет только один шанс, один выстрел, и в этом случае говорить о равенстве было бы неправильно.

Самое разумное в его положении – дождаться Хэнка здесь. Но жалость не подчинялась законам разума. В ней не было логики – в смысле рамок, и она виделась журналисту безбрежным морем. А он оказался в самом центре этого северокорейского водоема… утонул в глазах Юонг, как только взглянул в них…

Маевский вышел из вагончика и прислушался. Знакомый рокот двигателя доносился с противоположной стороны. Раскатистые звуки становились все глуше, будто двигатель накрыли ватным одеялом. «Субурбан» удалялся, но очень медленно, словно преодолевал крутой подъем, потом приглушенное звучание оборвалось, и все стихло. Андрей подождал еще минуту, но, кроме лая кладбищенских собак вдалеке, ничего не услышал. «Грузоподобный» джип остановился. Маевский знал, ради чего Хатунцев сделал остановку, но не знал точно – где.

Солнце, погоняемое луной, закатилось за горизонт. Наступили сумерки. Журналиста охватила неясная тревога, будто перед ним открылась граница между жизнью и смертью, и он собирался перешагнуть через нее.

Преодолевая дрожь, он двинулся дальше. Сбиться с пути было невозможно: справа от него шла высокая лесополоса, еще одна граница между живыми и мертвыми.

Ограничившись метром глубины, Хэнк вылез наружу, подумав о том, что неплохо бы хлебнуть водки.

Он отпустил Биллу ровно пять минут, глядя на его роскошные часы на своей руке, потом вытащил его из багажника и, положив на край могилы, взвел курок револьвера.

Журналиста привлек свет. И как только он увидел его, у него словно открылось второе дыхание. Синеватый и очень чистый свет пробивался сквозь посадку, но идти прямо на него – означало нашуметь в подлеске. Да и свет фар бил в его сторону. Для такого матерого опера, как Хатунцев, «акула пера» была ходячей мишенью.

Выбрав участок поровнее, Маевский возобновил движение вдоль лесополосы и, увидев ее край, за которым раскинулось поле, невольно ускорил шаг.

Он чуть не подвернул ногу в колее, оставленной грузовиком, по которой проехал и внедорожник, и, уже не опасаясь нашуметь, побежал, неловко переступая в канавке. Свет – снова справа от него, но теперь фары не били в глаза, а служили ориентиром.

Наезженная колея уходила дальше на север, следы «субурбана» вели на запад. Маевский повернул, призывая себя быть осторожным и всеми силами стараясь совместить несовместимое: поспешность и осторожность.

Он действительно перешагнул через грань реальности, потому что картину, которая открылась перед ним, можно было увидеть только в месте вечного наказания грешных душ. На фоне мусорной свалки, посеребренной лунным светом, стоял джип. Рядом с ним высился холм свежевырытой земли, а на краю ямы стоял на коленях человек. В двух шагах от него возвышалась тощая сутуловатая фигура. Она стояла над жертвой, и рука с пистолетом не была поднята, а, наоборот, опущена. При таком положении выстрел придется в шею несчастного. Но самое ужасное заключалось в том, что рядом с Биллом своей очереди дожидалась молодая женщина. Хэнк не удосужился хотя бы ослабить ее путы, и она задыхалась, из последних сил поджимая ноги и выгибая, как на дыбе, руки…

– Если бы тебе осталось жить пятнадцать секунд, что бы ты сказал?

«Посчитай ему…»

Он бы и сам вспомнил, у него хорошая память. Да и как можно было забыть обращение Билла к приговоренному им к смерти товарищу? Такие обращения клещами впиваются в память и сосут, сосут, истощая ее…

– Десять секунд…

Тогда, много лет тому назад, Старый Хэнк остался равнодушен к судьбе Игоря, сейчас же проникся к нему острой жалостью: сколько же всего пришлось вытерпеть Кравцу, через что в этой жизни пришлось продраться… И он преодолел целую полосу препятствий: боль, гонения, жажду мщения и еще много чего.

Журналист пропустил начальные слова, с которыми обратился могильщик к Биленкову, но вот пошел голосовой отсчет, и начался он с пятнадцатой цифры. «Отлично, – дернул глазом Андрей, – у меня целых четырнадцать секунд».

– Тринадцать… – поправил его Хэнк.

– Спасибо, сволочь!

У журналиста был только один шанс, только один выстрел. Если он промахнется, то холм земли погребет под собой на одного человека больше. Он заходил Хэнку за спину, а тот буквально отсчитывал его шаги:

– Десять…

А до самого Хэнка – метров пятнадцать. Значит, если он не прекратит издевательство над жертвами раньше или вдруг зачастит, стрелять Андрею придется с расстояния в шесть метров. Это много. Желательно подобраться к убийце вплотную. И он ускорил шаг.