Текст книги "Коммод. Шаг в бездну"

Автор книги: Михаил Ишков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Не рабское это дело, господин, отдавать приказания римскому префекту.

Император задумался.

– Хорошо, поднимай Витразина. Секретарь он или нет?

Он тут же вскочил, рысцой пробежался по комнате, радостно подергал пальцы.

– Это будет потеха из потех! – воскликнул Коммод. – Витразин спокойно дрыхнет. Вдруг топот, стук в дверь, шум, крики! Вставай, Витразин, цезарь срочно требует тебя к себе! Я сам проору что‑нибудь хамское – измененным, конечно, голосом, – чтобы у сынка гладиатора сердце в пятки… Вызывай наряд, не менее десятка преторианцев, с факелами, обязательно с центурионом во главе, при полных регалиях. Пусть поют трубы. Тревога, тревога! Затем беготня, удары в дверь рукоятками мечей. Подъем!! Замечательно! Я сам распоряжусь.

Он вскочил с постели, забегал по спальне, вызвал стоявшего на часах Вирдумария.

– Тревога! Вирдумарий, дежурного центуриона ко мне. Сейчас будем будить Витразина. Послать гонца к префекту Переннису! Быть ему немедленно во дворце! Пусть центурион поднимает людей, ведет их сюда, к моей опочивальне.

Распорядившись, повернулся к Клеандру.

– Мое оружие!.. Быстро!.. Панцирь, меч, – он на мгновение задумался. – Интересно, сумеет Витразин содрать мзду с римского префекта? Обязательно надо послушать. И если сумеет, то за что? Только смотри, ни слова этому прыщавому юнцу, что я все слышу. Действуй, Клеандр!

* * *

Вызванный заполночь в ставку префект Переннис ждал чего угодно, только не приказа сниматься с места и не позже третьего дня выступать на край земли, в Аквитанию.

Когда мчался верхом в сопровождении двух всадников по темным опустевшим улочка Виндобоны, сердце от радости рвалось из груди. Выходит, понадобился императору, тот помнит о нем. Забыта холодность, с какой Коммод отнесся к его нерадению на переговорах. Это был очень трудный момент, и Переннис едва удерживал себя, чтобы, невзирая на разность в чинах, не поспорить с Лонгом и Летом за право первого голоса в беседах с варварами. Вовремя сообразил, утвердишь себя – возглавишь поход, а вот это уже совсем ни к чему. Менее всего он опасался превратностей войны, руки пока крепки, просто по зрелому размышлению пришел к выводу, что экспедиция за сокровищами Дубового урочища – бессмысленная затея. Как выражаются его звери–всадники – дохлый номер. Нет у варваров тех сокровищ, о которых пел Бебий. Не может быть! Ему, прослужившему столько лет на северной границе, это было известно лучше, чем кому бы то ни было. Янтарь? Что такое янтарь! Слезы деревьев. Его, провинциала, не проведешь! Что бы там Бебий не говорил, кто поверит, что этот хлипкий камень так высоко ценится в Риме. Бебий первым упомянул о сокровищах, пусть он и расплачивается за авантюру. Император охладел к нему, Тигидию? Пусть лучше холодность, чем голова с плеч. К тому же после афронта, который потерпят эти двое, цезарь неминуемо вновь обратит свой взор на Перенниса. Других вояк у него не останется. Выходит, пробил его час. По–видимому, пришли нерадостные известия из Богемии и его, скорее всего, пошлют на выручку этим столичным выскочкам.

Однако уже рев труб во дворце, мелькание факелов, крики и возбужденные возгласы в пределах бастиона, где располагалась ставка; сама встреча у ворот, где начальник караула, центурион преторианцев, приказал ему спешиться и сам провел его в дом для гостей, заставил Перенниса насторожиться. Неужели началась война и кто‑то посмел напасть на Виндобону с тыла? Он попытался выяснить обстановку у знакомого преторианца, однако тот не ответил.

Окруженного воинами, при свете факелов, префекта доставили в гостевой дом, где в обширной зале, в котором иногда устраивались пиры для вольноотпущенников, не проспавшийся, но вполне официальный, облаченный в тогу Витразин, зачитал ему приказ о передислокации Первой Ульпиевой алы Контариоров в южные области провинции Аквитания для помощи местному гарнизону в установление мира и спокойствия и пресечения вылазок разбойничьих шаек, которые обильно расплодились в тех местах.

Пока сынок гладиатора читал приказ, шум в полевом дворце стих. Витразин в конце зевнул и, прикрыв рот ладонью, добавил.

– Поверь, префект, не могу понять, зачем такая спешка. Приказ мне передал Клеандр. Поднял с постели, заявил, что дело не терпит отлагательства. Даже до утра? – поинтересовался я. Даже до утра. Так что собирайся в дорогу. Видишь, здесь указано « к третьему дню быть готовым к выступлению».

– Послушай, Витразин, я готов выполнить приказ, тем более такого великого цезаря как Луций Коммод. Но меня беспокоит, верное ли это решение? Не явилось ли этот приказ результатом происков могущественных сил, умышляющих не только против меня, но и против…

Тигидий с намеком указал пальцем в потолок. Витразин не ответил, еще раз зевнул, тогда префект продолжил.

– Я молчал, как рыба, когда в претории кое‑кто из старших начальников начал расспрашивать меня, с какой целью выступил Бебий Лонг и зачем Квинт Лет спешно подбирает себе отчаянных молодцов?

Витразин вновь не удержался от зевка, потом, немного смутившись, заявил.

– Ты верно поступил, префект. Если бы ты развязал язык, я думаю, тебе пришлось бы усмирять негодяев в Аиде.

Тигидий сразу отметил, как этот молокосос обратился к нему. Выходит, Витразин уже исключил его из членов коллегии Венеры Виндобонской. Это была плохая примета, однако сдаваться Переннис не собирался.

– Послушай, Витразин, – угрюмо, с затаенным, но явственно проступившим на лице страхом начал Переннис, – ты, верно, не придал значения моим слова о том, что меня расспрашивали в претории. Их интересовали не только Лет и легат Бебий. Эти люди испытывают любопытство и в отношении дальнейших планов цезаря. Более того, они спрашивали, кого чаще других приглашают во дворец, какие люди пользуются любовью цезаря, кому он доверяет, кого допускает до своей особы.

– Это естественно. Многие хотят воспользоваться любовью цезаря и не прочь побывать во дворце на дружеском триклинии.

– Да, Витразин, если при этом они испытывают сердечную симпатию к государю. А если их помыслы обращены совсем в другую сторону? Что, если кому‑то из самых могущественных величин в армии не по душе самостоятельность цезаря, его дальновидность в вопросах внутренней политики, в методах управления войсками. У меня сложилось впечатление, что решение договориться с варварами сломало все их планы, нацеленные вовсе не на верную и беспорочную службу молодому правителю. Знаешь какой вопрос насторожил меня более всего? Обыскивают ли посетителей при входе в ставку

– Говори яснее, – предложил Витразин. – Час поздний, и мне хочется спать. Назови имена, факты, сообщи, кто свидетели.

– Об этом я готов доложить императору лично.

– Говори, у меня хорошая память.

– Витразин, мне известно, как высоко ценит твои усердие государь, однако есть сферы, куда тебе лучше не заглядывать…

Витразин пристально взглянул на явно взволнованного префекта и покачал головой.

– Конечно, такие сферы есть. Но в этом случае я ничем не смогу помочь тебе, Тигидий. Даже по старой дружбе.

Префект пристально глянул на секретаря.

– Возможно, мы сможем договориться?..

– Послушай, Тигидий, ты пришел просить меня устроить аудиенцию у императора и в то же время учишь, куда мне стоит совать нос, куда нет. Я прошу тебя всего лишь быть последовательным и толково объяснить, по какой причине ты хочешь увидеться с цезарем. Я могу предположить, что ты как раз и относишься к числу тех, кто испытывает недобрые чувства к молодому цезарю.

– Выходит, мне не на что рассчитывать? – спросил Тигидий.

– Ну, я бы так не сказал…

– А пятьдесят золотых монет смогли бы проложить путь к ушам цезаря?

– Пятьдесят не уверен, а вот сто звенят более впечатляюще. Но, Тигидий, тебе придется взять меня в долю. Все, что будешь знать ты, должен знать и я. Ни в коем случае не Клеандр.

– Договорились. Деньги тебе передадут завтра.

Переннис сделал паузу, повел себя вольнее.

– Раз уж мы с тобой договорились, я хотел бы знать, в чем моя вина? Зачем меня отправляют в такую глушь? Скажи, Витразин, может, мне лучше было бы отправиться с Бебием и Квинтом в поход в Дубовое урочище?

Витразин почувствовал себя важным царедворцем и, хотя и сам не мог понять, по какой причине Тигидий подвергся опале, веско заметил.

– Аквитания не глушь, а очень богатая провинция и наместником там старый приятель моего отца Фуфидий Руф. Он очень влиятельный человек. Полагаю, если ты достойно выполнишь задание цезаря, можешь рассчитывать на сытое место в каком‑нибудь городке. Могу сказать по секрету, твое задание не такое пустяковое, как тебе кажется. На словах мне было передано, что цезарь очень желает, чтобы в пути ты особенно приглядывал за Матерном.

– Взять его в железо? – уточнил Тигидий. Он разом успокоился, стал деловит.

Витразин пожал плечами и, входя в роль, сурово предупредил.

– Не суетись. Сказано – приглядывай. Конкретные инструкции ты получишь перед выходом.

Когда Переннис и Витразин покинули зал, Клеандр, сидевший возле цезаря в маленькой каморке, куда отчетливо долетали голоса из зала, многозначительно поднял палец.

– Так рождаются заговоры, – потом с ухмылкой добавил. – Тигидий – пес, никого не пожалеет. Никто из старших с ним не разговаривал.

Цезарь вскочил.

– Что ты мне все – Тигидий, Тигидий!.. Лярвы с ним, с этим Тигидием! Пора за Кокцеей. Прикажи Вирдумарию, пусть подберет людей.

– Ни в коем случае, господин! – вскинул руки спальник.

– Опять? – угрожая голосом, спросил Коммод и начал наступать на сидевшего на полу раба. – Что на этот раз, негодяй?

– Завтра с гонцом передашь ей сотню золотых аурелиев. Как бы в знак возмещения ущерба, который она потерпела по твоей милости. Вроде как разводные. Издашь указ, все честь по чести.

– Ты с ума сошел?! Где я возьму сто золотых? Казну стерегут три сенатора и Помпеян.

– Я в своем уме, господин. Пока Матерн поблизости, нам нельзя трогать его сестричку. Уйдет подальше – тогда пожалуйста. Ожидание наслаждения есть лучшее, чем может одарить нас наслаждение. Само блаженство – пустяк. Вспомнить не о чем, а вот предвкушение приятности – это да.

– Это да! – восхищенно повторил Коммод, затем игриво добавил. – Смотри, раб, доиграешься когда‑нибудь.

Он вытащил меч, рукояткой которого колотил в дверь спальни Витразина, приставил острие к горлу Клеандра. Тот не шелохнулся, буквально оцепенел, потом, сглотнув комок, выговорил.

– Не я.

– Что не ты?

– Не я, а мы доиграемся.

Император задумался, убрал меч.

– В этом ты прав, паскуда. Значит, говоришь, попредвкушать?

– Ага, господин. Попредвкушайте.

Император неожиданно громко расхохотался. Заметив удивленный взгляд Клеандра, объяснил.

– Вспомнил, как будили Витразина. Как сынок гладиатора перепугался. А Саотер даже расплакался со страха. Ну, дела! Сейя под кровать забилась. Вот навели шороху!

Утром в бане Коммод потребовал у секретаря передать ему полученные от префекта сто золотых. При этом добавил.

– Никаких аудиенций! Поскольку ты верно сообразил насчет Матерна, десять монет возвращаю. В следующий раз, когда начнешь торговать моим временем, бери меня в долю.

– Господин! – взволновался Витразин. – Я пытался выяснить, что затевают в претории твои недоброжелатели?

– Выяснил? – усмехнулся Коммод.

– Не успел. Полагал, что Тигидий поделится со мной…

– Поделился?

– Пока нет…

– Худо служишь, Витразин. Забираю десять золотых назад. В следующий раз будешь настойчивее. Зевать мы все не прочь, а вот верно служить – это искусство. В какой бы поздний час тебя не подняли.

* * *

На следующий день Клеандр в сопровождении Вирдумария и двух преторианцев доставил в маленький домик на берегу Данувия государев дар и официально объявил, что Отец народа Цезарь Луций Коммод Антонин, Победитель германцев и сарматов, великий понтифик, восемнадцатикратный трибун, двукратный консул, трехкратный император дает развод своей супруге, гражданке всаднического сословия Кокцее Матерне. Отдавая должное несравненным достоинствам Матерны, император награждает бывшую супругу почетным титулом «Ублажающая и Достойная жена», а также присваивает ей и ее будущим детям всадническое достоинство независимо от сословной принадлежности будущего мужа. Местным властям предписано оказывать ей всяческое уважение, предоставить почетное место в местном театре и во время торжественных церемоний оказывать ей знаки внимания, перечень которых приводится ниже. Посягательство на права и достоинство Ублажающей и Достойной Матерны должно караться смертной казнью, о чем магистрат Виндобоны будет извещен особо. Кроме того, цезарь и повелитель одаривает свою возлюбленную супругу денежным даром и предоставляет ей возможность посещать Рим на государственный счет, когда ей будет угодно.

Виктор Матерн, озлобившийся при виде посланцев императора, по мере оглашения указа, заметно менялся в лице. Сначала сошла зверская гримаса, изломившая губы, затем он опустил длинный кинжал. Скоро в глазах появилось непонимание, затем изумление, которым он как бы поделился с своей матерью, в чьих глазах тоже вспыхнуло удивление, и вышедшей, наконец, из глубины дома Кокцеей. В конце оглашения указа их лица совсем разрумянились, и Матерн уже не знал, куда девать свой кинжал – сунул его под стоявший в углу комод.

Клеандр закончил и обратился к Виктору.

– Ты, контариор, старший в роде?

– Да.

– Прими деньги.

После чего делегация также торжественно удалилась. Кокцея бросилась в свою спальню и бурно разрыдалась. Мать поспешила за ней.

– Что ты, что ты, родная. Вот все и закончилось. Хвала богам, император поступил как благородный и честный человек.

– Я не хочу здесь оставаться, – жарко зашептала Кокцея. – Я хочу во дворец. Аид с ней, с Клиобелой! Я больше не могу видеть эту грязную хижину. Я хочу в Рим. Скажи, – жарко зашептала она, прижимаясь к матери, – ты слыхала о Палатинском дворце? Нет? А я слыхала. Клеандр рассказывал, что там на каждом шагу чудеса. Зачем мне эти деньги, я хочу к нему. Я сейчас отправляюсь в Виндобону. Буду стоять у ворот, пока он не выедет. Я должна его увидеть. Обращусь к Витразину. К Саотеру! Я ноги им обмою, только бы они допустили меня к Луцию. Я сумею убедить его. Он не откажет, он не сможет выгнать меня…

Она вновь зарыдала.

Стоявший в дверях Виктор опустил голову, вернулся в гостиную, вытащил из‑под комода кинжал, сунул его в ножны. Приблизился к полке над домашним очагом, где были выставлены домашние боги и изображения предков: отца, деда, божественного Октавиана Августа, Всемогущего Юпитера, защитницу женщин Минерву, небольшой бюст Марка Аврелия. Спросил – как быть? Он уже совсем собрался дезертировать из армии и переселиться в германские земли. Там обосноваться. У него немало друзей среди квадов и боев. Проживут. Но теперь этот поступок означал, что он ставит крест на будущем сестры. С таким‑то указом у нее от женихов отбоя не будет. Ее будущее, считай, обеспечено. Значит, придется топать в Аквитанию.

Так распорядилась судьба.

Глава 11

Последнее известие от Лета пришло в конце июня. В нем сообщалось, что сокровища взяли. Не так много, как ожидалось, но среди груды янтаря есть редчайшие диковинки, способные затмить груды золота. Была в этой новости некая светлая, возбудившая Коммода струя, однако день шел за днем, обнадеживающих известий с той стороны больше не поступало, и меланхолия вновь овладела цезарем. Теперь он вообще перестал появляться на людях. Гонцов из претория стража сразу заворачивала обратно.

Руководство армии, личный состав легионов всколыхнулись после июльских ид (15 июля), когда император Луций Коммод Антонин внезапно объявил о намерении совершить обряд жертвоприношения, чтобы почтить отеческих богов и выпросить у них милость и благоволение. В назначенный день у алтаря храма Юпитера в Виндобоне были принесены в жертву бык, баран и кабан. Император как верховный жрец сам главенствовал на церемонии. Сначала на алтаре Юпитера он принес жертву из вина и ладана, затем принялся освящать отобранных животных. Пронзительно запели тибии,* (сноска: духовые инструменты, похожие на современные флейты и фаготы) из военного лагеря донесся рев боевых туб и корницинов, игравших «Слава отцам–победителям». Сначала Коммод, наряженный в костюм верховного понтифика, полил головы животных смесью ключевой воды с вином, потом сам попробовал смесь и дал попробовать присутствующим, затем насыпал на голову жертвы толченную поджаренную полбу с солью, выстриг часть волос на голове животных и бросил в огонь. Потом провел ножом черту ножом ото лба наискось к хвосту и словами «macta est» закончил церемонию.

Жертвогадатели осмотрели внутренности убитых животных и нашли, что будущее сулит императору радость и приятную долгую дорогу, войску победу, а жителям провинции обильный дождь. Подобный прогноз понравился императору и с того дня в ставке жертвоприношения начали совершаться ежедневно и почти всегда с благоприятным исходом. Когда же жертвогадатель обнаружил разрез на печени и объявил эту приметы недобрым знаком, император возмутился и на правах верховного жреца, заодно обозвав гадателя «шарлатаном и проходимцем», приказал считать найденный разрез не дефектом, а знаком свыше, утверждавшим, что скоро сбудутся надежды принцепса.

Надежды не сбывались, и в канун августовских календ (1 августа) было официально объявлено о намерении подписать договор с приграничными племенами варваров. Также было сказано, что сразу после заключения мира император отбывает в Рим.

Коммод, поставив печать на свитках договора и, ожидая доставки обещанного золота – на Лонга и Лета он уже не рассчитывал, – два дня не вылезал из спальни. В компании с Витразином и Саотером без меры глушил вино. Будущее возвращение в столицу страшило его – с чем же он появится перед жителями Вечного города?

С пустой казной, выпотрошенной его отцом–философом?

С клочком бумаги?

Оставив за плечами взбудораженную, так и не вступившую в дело армию, офицерский состав которой тоже рвется домой, в Италию?

Друзья попытались успокоить Луция, расшевелить его напоминанием о скачках, гладиаторских играх, праздниках, женщинах, изысканных угощениях, неслыханных удовольствиях, которые обещал правителю царственный Рим. Коммод кивал, поддакивал, затем, кривясь, договорил – прибавьте также мятежи, пожары, кривые мечи, убойные стрелы, крепкие дротики, удавки, яд. Упомянул даже подушку, которой небезызвестный Гай Каллигула придушил родного дядю Тиберия. Вот что ждет его в Риме, уныло пожаловался Луций. Здесь привычнее, все под рукой – ключевая вода, кусок хлеба, Клиобела, дружище Саотер. Здесь армия, она защитит. А чем встретит его Палатинский холм, застроенный домами Тиберия, Каллигулы, Нерона, Домициана, где на каждом шагу чудеса, статуи, картины, шепот приближенных, бесконечное подглядывание друг за другом и бессчетное обилие комнат и помещений? Он, наследник, со дня рождения проживавший в этом роскошном логове императоров, мальчишка бойкий, дерзкий, так и не сумел облазить все закоулки колоссального дворцового комплекса, пройти всеми его коридорами, заглянуть в каждую комнату. По ночам там всегда темно. Сколько ни натыкивай факелов, все равно не успеешь разглядеть убийцу. Если же на каждом углу ставить часового, преторианской гвардии не хватит, да и не каждому гвардейцу можно доверить свою жизнь. Знавали в Палатине и Макрина, и Херею, и Клодиана* (сноска: Макрин – префект претрианцев, задушивший подушкой императора Тиберия; Херея – префект преторианцев, зарубивший Калигулу; Клодиан – помощник центуриона, убивший Домициана.). Страшна и свора вольноотпущенников, бесстыдно покушавшихся на жизнь своих патронов. Пугают и разъевшиеся рожи приближенных к власти государственных рабов.

– А спальники! – подхватил Витразин. – Сколько их было, кормившихся от господина, а затем предавших его.

– И спальники тоже, – кивая, речитативом подхватил. Коммод. – Не мед и сыновья гладиаторов, вознесенные до всаднического сословия.

Витразин отшатнулся, на его лице нарисовался несмываемый страх, а Луций с тем же угрюмым видом продолжал.

– …и управляющие дворцами, и челядь, и жены, все как на подбор распутницы и отравительницы, вспомнить хотя бы ту же Мессалину и, конечно, Агриппину Младшую. Помянем, други, недобрым словом и недостойных детей, особенно племянников, а также дальних и ближних родственники. Каждый метит угодить в горло принцепса чем‑то острым, подсыпать ему в пищу что‑нибудь непереваримое, накрыть его голову подушкой.

Коммод принялся отчаянно дергать себя за пальцы, потом закричал.

– Разве вам дано это понять?! Это невыносимо!

Други притихли, на их лицах ясно обозначился испуг. Коммод вскочил на кровати, сделал страшное лицо и закричал.

– Во–он!!

Управляющий и секретарь, подобрав тоги, стремглав бросились к дверям.

Император зычно окликнул

– Клеандр! Где ты, подлый спальник?

– Тут я, господин, – выпустив царских друзей, вприпрыжку помчавшихся по атрию, в спальню вошел Клеандр.

– Что ты припас для меня? Какое оружие? Говори, раб?

– Что припас? Кокцею припас.

Коммод сразу сбавил тон, удивленно глянул на изобразившего крайнюю степень угодничества спальника.

– То есть? – спросил цезарь.

– Здесь она, простушка. Напросилась на разговор с тобой. Я прикинул, почему бы и нет. Братец ее уже далеко, отсюда не видать.

– Это просто наглость! – возмутился Коммод. – Я не хочу ее видеть.

– Как знаете, господин. Прикажете отправить ее домой?

Коммод задумался.

– Подожди. Позови ее.

Кокцея тут же вбежала в спальню, сразу бросилась к ногам императора, обняла ноги, расплакалась. Ее слезы потекли по голеням Коммода. Он изумленно посмотрел на нее сверху вниз, затем обвел взглядом комнату, вновь посмотрел на девушку, наконец выговорил.

– Достаточно. Встань. Верю.

Кокцея, перебирая руками по телу цезаря, встала. Пока поднималась, на лице Коммода обозначилась гримаса отвращения. Он оттолкнул женщину, вскрикнул.

– Не смей прикасаться ко мне.

– Но почему, Луций? – спросила Кокцея.

– Тебе мало, что ты осмелилась грозить мне кинжалом? Клеандр, ты обыскал ее? У нее нет оружия?

– Как ты мог подумать такое, Луций?! – лицо Кокцеи потемнело от гнева.

– Гляди, Клеандр, она опять распаляется, – несколько оробев, закричал цезарь.

– Нет, нет, любимый, – Кокцея прижала руки к груди. – Я буду тиха и покорна как овечка. Только не гони меня.

Коммод пристально и недоверчиво глянул на нее.

– Тиха и покорна?

– Да.

– А не врешь?

– Ты мне не веришь?..

– Верю, верю… – заторопился Коммод. – Ступай Клеандр, мы сами разберемся.

Когда спальник вышел, Коммод не поленился подойти к двери, закрыть ее на задвижку. Потом улегся на кровать, долго и мрачно смотрел на женщину. Та не смела двинуться, потом наконец, скинула плащ, тунику и обнаженная осторожно, как кошка, влезла на постель, примостилась возле императора. Обняла его, прижалась, шепнула.

– Не гони…

Император резко сел на постели, отвернулся, свесил ноги на пол.

– Ты не понимаешь, я не могу взять тебя в Рим. Ты не нужна мне в Риме. Я сам отправляюсь в столицу не в блеске славы, а жалким приживалой. Мой триумф будет тощ и постыден. Что мне показать дерзкому плебсу, что швырнуть в глаза продажным и наглым всадникам. Чем заслужу уважение у надменных и коварных сенаторов? Мало того, что заключил мир с германцами, так еще и приволок жену. Мне будут постоянно напоминать о том, что я поддался на твои ухищрения и позволил себя соблазнить. К лицу ли подобная слабость сыну божественного Марка? Что я смогу ответить ненасытной на чудеса и развлечения толпе? К тому же ты не люба мне.

Кокцея прильнула к нему сзади.

– А ты попробуй. Возьми меня. Я словом не обмолвлюсь, что являюсь твоей супругой, пусть даже разведенной. Ты не найдешь более преданного и верного себе человека, разве этого мало?

– Что такое верность и преданность? Слова… У тебя есть золото? Ты умеешь пророчить судьбу? Сможешь помирить меня с Римом? Зачем ты мне?

Кокцея вскочила на кровати, воскликнула.

– Если ты бросишь меня, я покончу с собой.

– Только не на кровати. Где‑нибудь в углу и попробуй без крови

Кокцея удивленно глянула на него и зарыдала. Медленно сошла с кровати, подняла тунику, столу. Так со слезами на глазах направилась к двери. Отодвинула задвижку, дверь сама собой распахнулась. Она шагнула в темноту.

В спальню боком втерся Клеандр. Приблизился к Коммоду, тот по–прежнему сидел на кровати. Заметив спальника, уныло сказал.

– Не люба она мне.

Клеандр стоял потупившись, долго молчал. Наконец тихо выговорил.

– Ее нельзя выпускать из дворца.

Луций не ответил.

– Ее нельзя выпускать из дворца, – настойчивее выговорил раб.

– Почему? Пусть прозябает в своей Виндобоне. Она получила развод, и никакая собака в Риме не сможет попрекнуть меня неравным браком.

– Он беременна. Если родится мальчик, могут возникнуть осложнения в будущем.

– Ты уверен?

– Нет, не уверен, но судя по всем обстоятельствам, она ждет ребенка. Пора доказать, что ты достоин быть императором.

– Кому?

– Самому себе.

– То есть? – император заинтересовался, хотя на лице по–прежнему стыла меланхолическая гримаса. Он начал дергать себя за пальцы. Клеандр ударил его по рукам.

– Ты совсем как мать, – глухо выразился Коммод.

– Сейчас не время вспоминать вашу матушку. Решай.

– Почему я?

– А почему я? Чтобы ты потом обвинил меня в убийстве своей бывшей супруги?

– Полагаешь, что без этого нельзя?

– Нельзя, и ты сам это знаешь. Будь честен с самим собой. Отдай приказ.

– Кому?

– Мне.

– И кто же его исполнит?

– Желающие найдутся.

– Это забавно, – усмехнулся император. – Представь, она выходит из дворца и где‑то в темной подворотне, за углом ее поджидает ужасная смерть. Короткий протяжный крик. – Он помедлил, потом спросил. – Где? В городе? На выходе из города?

– Лучше в родном доме. Вместе с матерью. Потом подожжем дом, и все будет шито–крыто.

– Как‑то это все неожиданно. В лоб, – засомневался Коммод. – Я больше никогда не увижу ее?

– Никогда.

– Это звучит заманчиво, – он поднял голову, глянул куда‑то в даль, простер руку в жесте, которым он приветствовал войска. – В душе пусто, нет жажды мщения, нет ненависти, нет любви. И что хуже всего, выбора нет. Пора ставить точку и предать забвению дерзкую поселянку. Какая трагическая сцена! Ты предлагаешь поджечь дом? Но в этом случае сбегутся соседи. Они здесь очень активные, крепко держатся друг за дружку. Нет, все необходимо проделать в порыве страсти, на пределе сил, ведь именем моим негоже заслоняться. И кто же я, как не избранник, как не властитель судеб…

Он начал заговариваться. Клеандр терпеливо ждал. Наконец цезарь провозгласил.

– Да будет так! Верни Кокцею. Скажи – тебя вернуться просят. Он ждет. Он жаждет неги, готов омыть тебя слезами. Только не ерничай. Скажи просто, как лучший из актеров, которому доверена страшная роль на этом торжище жизни. Все должно быть красиво, иначе скука, страх, ожидание смерти.

Он улегся на кровать. Дождался, когда Кокцея вбежала в спальню.

– Иди ко мне! – дрожащим голосом позвал император и протянул руки.

Девушка бросилась к нему.

Он любил ее долго, настойчиво и исступленно. Когда все кончилось, свел пальцы на ее горле, сжал их. Женщина забилась, пытаясь вырваться, потом вытянулась, с хрипом втянула в последний раз воздух и замерла.

Император позвонил в колокольчик. Вошел Клеандр. Коммод рывком сел на кровати, взглядом указал на обнаженное тело Кокцеи.

– Займись, раб, – приказал император.

Клеандр долго не отвечал, наконец с дрожью в голосе возвестил.

– Ты велик, император! Я принес тебе добрую весть.

Коммод словно не слышал. Руки держал на высоте груди, пальцы были растопырены. Брезгливо тряхнул руками, огляделся, словно отыскивая, чем можно было вытереть их. Потом обтер их о край простыни, признался.

– Убивать легко.

Он сделал паузу. Молчал долго, тупо смотрел в стену, затем встрепенулся.

– Что там еще?

– Гонец от Квинта Эмилия Лета и Бебия Корнелия Лонга. Они в дне пути от Виндобоны. Гонец сообщил, что взяли несравненно больше, чем ожидали. Не хватает мулов и лошадей.

Цезарь покивал, однако ответил странно, словно самому себе. Он как бы не обратил внимания на сообщение Клеандра. Начал заговариваться.

– Но нет в том радости. И в чем величие смерти? В пустоте. И жизнь не более чем времяпровождение. Все, чем полна она, есть ожидание смерти, ведь смертному предел назначен. Но это смертному, а как насчет владыки? Ужели тот же счет? К лицу ли мне, в чьей власти тысячи, милльоны жизней… Разве что ради шутки?.. – он опять помолчал, потом, спохватившись, переспросил. – Что там насчет мулов?

– Обнаружилась нехватка транспортных средств для перевозки трофеев, захваченных в Дубовом урочище.

– Послать им дополнительно мулов и лошадей. Помнишь преторианцев, которые секли меня в детстве?

– Да.

– Отыскать. Засечь до смерти.

– Но, господин…

– Не рассуждать. Будешь говорить, когда тебя спросят.

Пауза, затем Коммод отменил приказ.

– Стоп. Пока повременим с преторианцами. Рано.

Он помолчал потом вполне запросто спросил.

– Полагаешь, это знак свыше?

– Что, господин?

– Явление Бебия и Квинта. Выходит, боги на моей стороне?

– Безусловно, господин.

Он вновь покивал, потом указал на труп Кокцеи.

– Эту убрать. Дом сжечь, чтобы никаких следов. Через три дня отправляемся в Рим. С помпой! Под крики черни! Чтобы сенат в полном составе встречает меня на Фламиниевой дороге. Пусть Витразин займется. Он ловок на устройство всяких зрелищ.