Текст книги "Athanasy: История болезни"
Автор книги: Михаил Мавликаев
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Петер Эстергази
19 июля
Франк настаивает на увеличении дозы нанохирургов: «Мы осматривали Чандралала до и после инъекций. Порезы зажили, но саркома никуда не делась. Её не должно быть».
Я объясняю ему снова и снова: дело не в количестве. Надо тренировать нанохирургов на каждую новую задачу. С надзором, точным контролем, симуляциями. Дело на пару месяцев, не меньше.
«Тогда нам нужен качественный переход!» – кричит Франк.
Отвечаю: «Вы понимаете, чего это потребует?..»
Не понимает. Не хочет понять! И не приложит к этому ни малейшего усилия.
30 июля
Руководство сходит с ума. Требуют скорейшей выработки универсального нанохирурга. Стучат уже с самого верха – даже не AmHun, а из Wirion. Вцепились в успешный проект, а вместо благодарности сели на шею. Хотя бы ресурсы увеличили, и на том спасибо.
Неужели им настолько нужна именно эта разработка? Куда делись радостные микробиологи с верхних этажей, обещающие справиться с мировым голодом благодаря синтезированному мясу? Голод – гораздо более острая проблема, чем болезни.
Впрочем, как раз это объяснимо. Конечно же, инвесторам проблема голода не близка. А вот болезни, в отличие от голодающих, не удержишь за забором с колючей проволокой.
31 октября
Впервые за долгое время снова добрался до дневника…
Палинка ей понравилась.
Спрашивает: «Вы правда научились лечить рак, док?»
Мы научились лечить практически всё. Самообучение – вот ключевое слово.
Разумеется, больше года предварительной работы пошло коту под хвост. Кошки, кстати, так и орут где-то за стенкой. Это что-то новенькое: осенняя течка?
Переход с суперконденсаторов на централизованное питание и управление магнитными волнами даже упростил устройство молекулярных машин и ускорил их самосборку. После месяцев напряжённой работы программирование почти подошло к концу. Вместо того, чтобы использовать пополняемые базы данных всех возможных отклонений, нанохирурги будут сами учиться норме. Для каждого организма своей.
Ким смущённо что-то пробормотала про заказ, который наконец пришёл ей «с материка», и протянула мне растение в горшке. К сожалению, не знаю, что это за вид, а спросить некого. Кто бы мог подумать, что альгологи плохо разбираются в сухопутных растениях. Впрочем, мы все здесь узкие специалисты. Все, кроме нанохирургов, ха-ха.
3 ноября
Разговорился с индусами. Горячо благодарили за вылеченного Чандралала. Они особенно его почитают. У него прямо посередине лба большая фиолетовая родинка. С самого рождения он отмечен тилакой.
Религиозная принадлежность Чандралала очень неопределённая. Говорят, что он какой-то агхори – мне в этом слышится вообще что-то греческое. Видимо, это кто-то вроде почитаемого блаженного, святого деревенского дурачка.
7 ноября.
Сегодня орал на Франка.
Говорил, что тестирование новой версии, которую мы готовили с начала августа, преждевременно. Что четыре месяца – ничтожный срок для разработки, несмотря на годы подготовки. Что мы на скаку меняем лошадь на непредсказуемую химеру.
Скороговоркой рассказывал ему про новый подход. Про эмерджентность функций. Про то, что теперь нанохирурги сами ищут свою функцию в системе. Что сперва потребуется обучение, отладка, что нужно долго пробовать на кошках и только после этого…
Кажется, убедил.
17 ноября
Кошки чувствуют себя нормально. Едва живая кошка-альбинос с перебитым позвоночником и раковой опухолью теперь мягко расхаживает по своей клетке. И где только такую нашли? Первый день она была такой растерянной, как будто снова вывалилась из материнского живота на эту грешную землю.
Франк торжествует: «Вы понимаете, что мы открыли, Эстергази? Вы понимаете, что мы вместе открыли?»
Нет, я не понимаю. Пока что я вижу только исцелённую кошку, которая в любой момент может превратиться в жижу или разрастись огромной раковой опухолью во всю комнату. Но, конечно, Франк выбил тест на индусах. Комитет по этике перестал читать мои письма. Кажется, они теперь сочиняют протоколы экспериментов под копирку.
19 ноября
Он снова торжествует: «Всё ждёте ошибки, Эстергази? А что, если бы Галилей до самой смерти поправлял свои выкладки? Мы бы до сих пор ездили на лошадях, а не летали в космос».
Видимо, он насмотрелся новостей про колонизацию Геба. Никогда не понимал, зачем нужны колонизаторские проекты. Первое поколение, может, и выживет, но дети не смогут нормально развиваться в таких условиях. Чего стоит провал Марсианского проекта.
Впрочем, это головная боль не для меня, а для корпорации Wirion.
21 ноября.
Зашёл к индусам в составе медицинского крыла. Чандралал отвечает на вопросы Веллингтона как-то хмуро. Да и остальные тоже. За индусами раньше такого не водилось. Часть подопытных перевели в изолированные боксы в другой части комплекса. Зачем – Франк не отвечает.
Я помню, как подвыпивший Веллингтон признавался в кафе Франку и Полу Хейдри в особой любви к индусам: «Знаете, что мне в них нравится больше всего? Это последний народ, сохранивший представление об уважении к другому».
Тогда Хейдри, в котором точно есть афроамериканская кровь, мрачно отшил нашего глав-менгеле: «Это всего лишь потому, что мы с вами в дорогих костюмах, Шон. И по нам видно, что мы не будем ночевать в канаве следующей ночью».
25 ноября
Опять обедал напротив Веллингтона. Тот сидел, опустив голову и уткнувшись в тарелку, и старательно делал вид, что меня не существует. Благодаря этому я заметил, что у него пропала лысина! Когда он успел сделать пересадку волос? Вроде из лаборатории не выезжал.
Теперь партии подопытных уводят в боксы каждые два дня. Обратно индусы возвращаются ещё более понурые. Про то, что с ними делали в боксах, не рассказывают.
Забавно. Только что понял, что у меня перестали расти ногти. От стресса, видимо. Чешется опухоль на лице. А чесать нечем.
Кавиани
Глава 9
Глаза как Чистое Небо
Если Главкон и жаждет поглотить мою душу, поднявшись из самых глубин Котлована, то лучше бы ему сделать это прямо сейчас.
Объявленное Сулайманом повышение оказалось ещё более неофициальным, чем я думал. Повседневные обязанности с меня так никто и не снял. Более того, на меня неожиданно свалилось нечто гораздо более тяжёлое и страшное, чем управление Теневой Машиной в подвале. Взаимодействие с гражданами.
За что мне это наказание? В чём я провинился?
– Господин Кавиани, но я совсем не понимаю, что мне делать… – пробормотал сидящий передо мной человек. – Кабинет номер тысяча… триста… Тысяча четыреста… Оказался закрыт, и я вернулся к Вам.
– Да, я уже объяснял вам, что у данного специалиста отпуск в честь Усекновения Головы Павла Гедерского, – устало ответил я.
– Д-да, но сколько эту голову усекали-то, не всю же шестерицу? Это же… Чик! И всё…
Несколько мгновений я просто разглядывал посетителя – грузного и невысокого, постоянно терзающего шейный платок. Боязливая, почти раболепная вежливость в нём удивительным образом смешивалась с дерзкой наглостью, как будто в любую секунду он может сорваться на крик, со скандалом пытаясь выбить из меня немедленное решение всех его проблем.
И эта мелкая, повседневная ересь про один из главных праздников… Спорить готов, что этот человек соблюдает все посты и ходит к исповедальне каждый день. Он искренне считал себя исправной деталью, и в то же время он – один из тех самых дизайнеров-модельеров, растащивших выписанный грант. Эта история возвращается ко мне снова и снова, чтобы опять укусить в зад.
Я повторил:
– Праздничные дни – это повод для активной домашней работы и время для похода на обязательные добровольные демонстрации и сборища.
– Но Вы же сами сказали, что я обязан сформировать комиссию в течение этой шестерицы!
Выписанный бюджет растворился среди этих людей, словно кубик пищевого концентрата в кипятке. И теперь они же формируют комиссию по расследованию своей же растраты. А я расчерчиваю для них линии на песке – ничего не значащие, не имеющие реальной силы. Жители Города боятся переступить эти линии, злятся на собственный страх, злятся на меня.
– Вы обязаны собрать все необходимые документы в течение шестерицы, – сказал я, – но неважно, какой именно шестерицы.
– Но эти подписи действительны только пять дней, – недоумённо ответил он. – На следующей шестерице мне придётся начинать всё заново!..
– Да, всё верно.
Посетитель вскочил, переполненный всё той же абсурдной смесью злости и осторожной вежливости.
– Зачем всё это придумано?! Мы же люди, почему нельзя договориться по-людски?
– Это не для людей, – я ткнул пальцем вверх, – это для Машин.
На выходе он попытался хлопнуть дверью, но покорёженный лист пластика снова застрял, уцепившись нижним краем за бетон пола. Вместо хлопка раздалось только жалкое «кр-рак» снова раскрывшейся трещины.
Небольшая и неожиданная польза от чего-то сломанного.
Словно вслед за пластиком, жизнь расщепилась на три неравные части: ночной кошмар, наполненный вкрадчивым шёпотом бесформенной плоти; утро, превратившееся в бесконечную череду посетителей и рабочих задач. И Машина.
После обеда я ритуально запирал жалкие останки двери кабинета, проходил уже привычным маршрутом по коридорам своего этажа, нервно потея и стараясь не привлекать лишнего внимания, и отпирал другую дверь, гораздо более прочную. Весь остаток дня заполнялся скрипом педалей и привычными расчётами. Точно такие же числа, как и там, наверху, но за ними таился совершенно другой мир.
Из трёх частей дня Теневая Машина незаметно превратилась в самую приятную. Никаких людей, никаких скандалов и, вопреки её ужасной, еретической сущности, никаких кошмаров. Странным образом эта Машина была совершенно… нормальной. Голый скелет из шестерёнок и цепей проглядывался насквозь, и никаких демонов Главкона в нём не обнаруживалось.
Я вводил необходимые числа и формулы, после чего бездумно крутил педали, наслаждаясь порциями благословенного эндорфина. Пока ноги бежали в никуда, мысли замирали на месте, даруя истерзанному мозгу невероятно ценные и редкие мгновения отдыха.
Глаза следили за переплетениями ремней и передач Машины, не вглядываясь в детали. Как же она похожа на меня. Или я создан по её образу и подобию? Каждый мой день, нет, вся моя жизнь – это бесконечный цикл программы, последовательность утомительных действий, которые я обязан совершить, чтобы упасть на кровать и спустя краткий период бессознательности начать всё заново.
Единственное, что разбивало этот цикл – это походы в парк и следующее за ними ожидание.
Сколько записок я уже отнёс туда? Сколько встреч назначил? Видимо, я всё-таки разочаровал Полианну. Сказал что-то не то, совершил ошибку. Ввод одной неправильной переменной – и разрушилось всё то, что мы строили вместе.
Или мне всё это привиделось. Ничего мы не строили. Нет никаких «вместе». Всего лишь игры воображения глупого, одинокого Джоза.
Сегодня один из тех дней, дату которого я торопливо нашкрябал в записке. Дата, время… И место. Наше с ней место. Только ради этого я наконец прошёл все круги бюрократии и получил пропуск на министерский монорельс.
Редкие прохожие с завистью оглядывались на то, как я открываю пропуском дверь в основании решетчатой башни. Если бы они только знали, что этот нервный и тощий чиновник ни разу так и не поднялся до самой вершины.
Привыкшие к педалям ноги сами понесли меня по ступеням к «Железному Темплу». Мозг, почувствовав знакомую стимуляцию, тут же расслабился и отпустил руль сознания. Если я могу дремать, сидя в седле управления Теневой Машиной, то смогу ли я спать, поднимаясь по ступеням?
Погрузившись в прострацию, я открыл дверь «Железного Темпла» и недовольно уставился на лишнего посетителя, уже сидящего за одним из двух столов.
Какое же невезение – клиент именно здесь, именно сейчас. Занимает место, крадёт у меня спокойное одиночество. Да кто он вообще такой? Худой, низкий, наглые вихры каштаново-рыжих волос…
– Не смотри на меня так, а то мне страшно становится, – с улыбкой сказала Полианна.
– Ты!..
– Может, присядешь? Я закажу что-нибудь. Не нервничай, сегодня я заплачу за себя сама.
Я рухнул на табуретку, почти не почувствовав её металлической жёсткости. Некоторое время Полианна молча улыбалась, но постепенно её улыбка стёрлась и выцвела; словно застывший портрет на медленно гаснущем люминофоре экрана.
За едой она так и не встала.
– Я была очень занята, пойми, – сказала она после длинной паузы.
– Тебе не нужно оправдываться.
– Но почему-то я хочу оправдываться.
Я издал лёгкий смешок, но она не поддержала веселья.
– Ладно, – сказал я, проглотив остатки смеха. – Так что, тебя задержала внезапная вспышка рождаемости в Городе?
– Да… – Полианна резко прервалась и сжала лежащую на столе руку в кулак так сильно, что я почувствовал вибрацию её мышц сквозь металл. – Нет.
– Конечно, нет.
– Ты обижен?
– Конечно, нет.
– Ты повторяешься.
Пришла моя очередь сжимать руку в кулак – только на этот раз под столом. Сколько же всего я хотел, нет, хочу ей сказать… Но слова не идут. Вместо них только раздражение и злость: я злюсь на неё, злюсь на себя, точь-в-точь как гражданин, гневно выскочивший из моего кабинета сегодня утром.
Но какие линии нарисованы между нами?
– Возьму чего-нибудь с лапшой, – я встал, намереваясь отправиться к раздатчику, но Полианна схватила меня за рукав:
– Знаешь, я…
– Да?
– Я бы взяла еду с собой.
– Мы куда-то собираемся?
– Да. Ко мне домой.
Я замер, не дойдя до стойки. Как сердце может стать холодным и горячим одновременно?
– Хо-хо. А почему не ко мне?
– К тебе мы можем пойти в следующий раз.
Она снова улыбнулась, и на этот раз её улыбка явно не собиралась исчезать так просто. Вот так просто все линии были снова отвергнуты и отброшены; пока я мучительно вспоминал правила, Полианна просто перешагнула их и протянула руку мне навстречу.
У меня нет выбора. Отказываться от приглашения в гости было бы совсем неприлично.
Старый сектор. Узкие улицы, почти превратившиеся в тоннели из-за густого переплетения проводов и труб над головой. Жалюзи витрин опущены, двери закрыты наглухо. Даже лампы горят через одну, создавая непривычный полумрак. Скоро этот район снесут и застроят заново; Город, словно огромное животное, лениво повернётся, стряхнёт с себя отмершие чешуйки и отрастит новые.
В детстве я бы счёл прогулку по такому сектору за волнующее приключение. Теперь же хотелось убраться с улицы поскорее. Слишком черны провалы окон, слишком мало прохожих, слишком тёплый и неприятно живой запах – как будто кто-то забыл помыться и теперь лежит в большом коробе вентиляции прямо над головой.
Я мимоходом пнул мусорный холмик, заползший краем на тротуар. Под слоем хрупкого от старости пластика обнаружилось грязное и обшарпанное кресло без колёсиков. Чёрт. Кажется, кто-то ограбил мой кабинет, но не донёс добычу домой.
– Ты не думала переехать в сектор получше? – сказал я Полианне; та уже успела уйти вперёд.
– Господин чиновник, неужто вы предлагаете бедной одинокой девушке переезд в двухместные апартаменты? Как неприлично! – она изящно помахала рукой в воздухе, даже не оборачиваясь.
– Х-хватит.
– Одна большая кровать или две раздельные? Это повлияет на моё решение!
– Всё, всё, молчу.
Посмеявшись, она резко остановилась у дома, такого изношенного, что сомнений не оставалось – ранее увиденное кресло было вытащено отсюда. Я потыкал стену пальцем; с неё тут же шуршащим водопадом обрушились острые пластинки сухой краски.
– Эй, не ломай моё жилище! – возмутилась Полианна. – Раз уж ты не определился с кроватями, то мне тут ещё жить и жить.
– Но этот сектор скоро снесут…
– Это «скоро» длится с самого моего детства. Кстати, а почему это так? Отдел Достойного Жилья ведь в твоём Столпе!
– Документы собирают, – уверенно ответил я.
– Но для кого? Для самих себя?
– Даже не спрашивай.
И без того узкая лестница оказалась завалена мусором и старыми вещами, в спешке брошенными прежними жильцами. Полианна быстро и ловко переставляла ноги, маневрируя между мусорными ловушками; я почувствовал жар на щеках и с трудом оторвал взгляд от движения её бёдер.
– Добро пожаловать домой! – она распахнула дверь квартиры и легонько толкнула меня вперёд.
На мгновение закружилась голова. Я замер, пытаясь понять, что происходит, но тут же чуть не рассмеялся от облегчения: стол справа, а кровать слева. Словно зеркальное отражение моей комнаты – точная копия, вывернутая наизнанку.
– Консьерж, сделай свет ярче! – сказал я.
– Будет сделано, господин, – ответил робо-слуга голосом Полианны, после чего хихикнул.
Я с недоумением оглянулся на хозяйку квартиры:
– Ты сделала своему консьержу свой собственный голос?
– У меня дома нет этой штуки, – ответила Полианна, поворачивая реостат выключателя.
– То есть… Это ты мне ответила?
– Да, господин.
– Но с кем ты тогда разговариваешь, когда ты дома? – спросил я, снова ощущая прилив крови к щекам.
– С тобой, например. Что, неужели ты разговариваешь со своей мебелью долгими одинокими вечерами?
– Нет… Да, – внезапно признался я.
Полианна схватила меня за руку и сжала её в тонких, твёрдых ладонях:
– Кажется, мы оба заимели дурную привычку говорить правду. Давай продолжим это. Хотя бы сегодня.
Так же быстро и неожиданно она отпустила мою руку и отвернулась к кухонному раздатчику. Я растерянно присел на диван-кровать, не зная, куда деться и чем заняться. Без робо-консьержа даже не с кем завести разговор, пока хозяин жилища чем-то отвлечён…
Так ничего и не придумав, я принялся разглядывать комнату. Никакого беспорядка, но в то же время повсюду следы присутствия хозяйки – небольшие плакаты с рисунками на стене, мелкие вещи, странные и очень старые на вид, аккуратно расставленная посуда. Словно комната превратилась во вторую одежду – потёртая и изношенная в удобных местах, украшенная самодельными вставками и оттого только ещё более уютная.
Мне никогда не добиться такого результата. Вещи в моей комнате всегда выглядели так, как будто какому-то излишне исполнительному робо-консьержу приказали создать имитацию жилища: он тщательно воссоздал форму, не понимая сути.
Взгляд зацепился за странную картонную папку, лежащую на одной из полок:
– А это что такое?
– Ты о чём? – Полианна оглянулась через плечо. – А… Это книга. Будь осторожнее.
– Книга?! – я нервно отдёрнул руку. – Книги вне Библиотеки запрещены!
– И что теперь? Вызовешь кланков? Лучше полистай её сам. Только осторожнее, повторяю.
Покрывшись холодным потом, я приподнял запрещённый предмет и прочитал вслух слова на обложке:
– Первая книга о животных… Первая? Это самая первая книга человечества?!
– Очень смешно, Джоз, – недовольно ответила Полианна; но потом со смешком добавила: – Наверное, тут имеется в виду, что эту книгу о животных ребёнок получает в подарок первой. Получал когда-то там, наверху.
Животные… Почти забытое слово. Я с любопытством раскрыл книгу и принялся листать страницы, хрупкие, словно высушенные листья водорослей.
Простые и яркие цветные рисунки; странные и удивительные образы – какие-то милые, какие-то страшные. Крупные буквы под ними складывались в смутно знакомые слова. Какие-то из этих слов мы изучали в детстве. Но большинство я видел в первый раз.
Рисунок на одной из страниц поразил меня своей уродливостью: две искажённые мохнатые фигуры, отдалённо похожие на человеческие, сидели на земле и скалились огромными клыками. Я с трудом прочитал подпись:
– П… П-павиани… Ну спасибо, Бридж.
– У Вас ещё будет время ознакомиться с моей личной библиотекой, господин чиновник.
Полианна повернулась ко мне и поставила на прикроватный столик две странные чашки – ровные цилиндрики без ручек из тонкого прозрачного стекла. Я вернул книгу на место, взял одну из чашек и пригляделся. На её боку почему-то была нарисована вертикальная шкала с пометками-числами.
Позади шкалы, в прозрачном водорослевом чае медленно вращался серебристо-чёрный вихрь. Омерзительно живой, он отказывался опадать на дно чашки, подёргиваясь и цепляясь за стеклянные стенки.
Я аккуратно поставил чашку обратно на столик, пытаясь не содрогнуться слишком сильно.
– Ты меня отравить решила?
– Джоз, это просто сома.
– Я знаю, что это, у меня этой дряни две бутылки под кроватью валяется.
– Это ты так похвастался? – Полианна уселась на кровать рядом со мной, сжимая свою чашку в руках. – Если ты знаешь, что это, то в чём проблема?
– Ну… Моя сома… Не принадлежит мне. Я эту гадость не пью.
Полианна повернулась ко мне. Невозможно прозрачная голубизна её глаз смущала, притягивала и в то же время отталкивала своей странностью, своей неуместностью в зелёном полумраке Города. Как будто два осколка Чистого Неба.
– Джоз… – начала она, сначала неуверенно, но с каждым словом её решимость словно росла. – Мы можем выпить это. И поговорим без лжи, без смущения или страха, открыто до самого конца. Или мы можем выпить чаю, поговорить о погоде, о жизни и смерти, и ты пойдёшь домой, но следующую записку в парке ждать не будет уже никто.
– Но я уже говорю с тобой без лжи. Надеюсь, ты это заметила.
– Да, я заметила! Спасибо тебе за это. Но можешь ли ты быть уверен, что я тоже говорю правду? В чашке единственный способ быть уверенным в этом.
Я замер, поражённый неотразимой логикой такого довода. Какой невыносимый соблазн, какие жестокие условия! Полианна может сказать мне всё, что она думает; всё, что она чувствует на самом деле… Но только в том случае, если я скажу то же самое.
– Выпьешь ты, и выпью я, – негромко проговорила она.
Мне есть что скрывать. Я не имею права взваливать на неё всё то, что узнал. Судя по всему, ей и без того хватает своих тайн и тревог. Но я так устал молчать.
Выбор только за мной.
Я схватил цилиндрик странной чашки, зажмурился и опрокинул его в рот. Тёплая, словно чуть шероховатая жидкость легко скользнула в горло и… как будто исчезла. Растворилась, впиталась в тело. Никаких мерзких и скользких сгустков жидкого металла, отчаянно цепляющихся за язык. Опять мои ожидания оказались страшнее реальности.
Глаза распахнулись сами и уставились в собственное зеркальное отражение, едва видимое в прозрачной глубине. Передо мной два окна, два экрана – сегодня по ним передают Чистое Небо. Голубые ободки – это она. Тёмные кольца внутри. Это, конечно, я. И поблёскивающие серебром озёрца по центру. Это сома.
– Отличный день для прогулки… – прошептал я, – да и погода неплохая.
– Ты так считаешь?
Кто-то из нас рассмеялся. Кто-то забрал из наших рук опустевшие чашки и поставил их на столик. Кто-то мягко толкнул нас в плечи, заставляя прилечь на диван.
Её рука коснулась моей – её тонкие пальцы провалились в мою ладонь, словно в воду. По предплечью прошлась волна, поднимая волоски на коже дыбом; я судорожно вздохнул, когда она докатилась до сердца.
– Ч-что происходит? – сумел проговорить кто-то из нас.
– Кажется, я налила слишком много, – ответил ему другой голос.
– Тогда нам стоит поторопиться.
– Ты куда-то торопишься?
С медленной басовитой вибрацией мир размылся по краям; чёрный дым закрутился вихрем, поглощая всё лишнее, брошенное и мёртвое. Навстречу ему зазвучало биение сердец – каждый удар как вспышка света, выхватывающая из тьмы то, что реально и живо.
– Я тороплюсь узнать ответы.
– Тогда спрашивай.
«Док-док!» – и лучи света отбирают у тьмы два реальных и живых тела. Я уставился на свою десятипалую руку и попытался сжать её в кулак.
– Эй, это всё ещё мои пальцы! – рассмеялась она. – Управляй своими.
– Ты любила его? – задал я вопрос, грызущий моё сердце.
– Кого?
– Того, кто умер слишком рано.
– Наверное.
– Ты должна говорить правду…
– Это и есть правда.
«Ток-ток!» – два сердца слились в одно. Большое, страшное, ветвистое и могучее, оно отправило волну света-крови, осветившую всю комнату – и стены, и пол, и потолок, реальные и живые.
– Что ты почувствовала? – спросил один голос.
– Я очень, очень расстроилась, – ответил другой.
– И это всё?
– Разве этого недостаточно? Чувствам не обязательно быть сложными, чтобы стать важными.
«ТОМП-ТОМП» – вдруг ударило в комнату что-то огромное: снаружи, сверху и снизу, отовсюду вокруг, просветив два сердца насквозь, словно чудовищное Солнце, ищущее заблудившиеся огоньки, чтобы вернуть их домой.
– А меня?.. – я не смог договорить самый важный вопрос. Но двуединое тело само отправило разряд тока, словно написав мурашками по общей коже недостающее слово.
– Наверное.
– Ты должна говорить п…
– Это правда, – пожала она всеми четырьмя плечами.
– Тогда зачем это всё?
– Потому что ты мне нужен.
– Почему, зачем?
Свет-кровь испуганно отпрянул, сжался из тела-комнаты обратно в сердца. Под бетонной кожей содрогнулись трубы, теряя обретённую жизнь; хрипнула напоследок вентиляция, втягивая последний вдох.
– Я из Непротивления, – испуганно признался один голос.
– Я догадался! – рассмеялся другой.
Чёрный вихрь бросился на оставленную добычу. Поле зрения раскрошилось по краям, обваливаясь кусками мира во тьму. Два сердца оторвались друг от друга, неохотно и недовольно перебирая органы и части тела, разделяя их на две кучки.
– Моя сестра чуть не погибла, помогая вам, – сказало одно сердце только что найденными губами.
– Я знаю, – снова ответило другое. – Что ты почувствовал?
– Страх. Но не за сестру, – горько признался голос, – а за себя.
– Чего ты боишься? Что ты узнал?
– Город наполнился ересью. Машины сошли с ума и покинули нас, скрывая от нас правду. Я не хочу оставаться один.
– Ты не один.
С тонким визгом свет сошёлся в ослепительно яркую точку; с рвущим уши хлопком он исчез. Сожрав видимый мир, темнота добралась до моего тела, теперь болезненно одинокого – всего одно сердце, всего лишь один набор скучных органов, спрятанных под тесной оболочкой.
– Что-то тебе плохо. Когда ты последний раз принимал сому?
– Никогда.
– Ох, Джоз, почему ты не сказал!..
Кто-то погладил меня по голове, но тьма тут же забрала и это ощущение. Она забрала уши, превратив голос в тишину. Она забрала глаза, превратившись в пустоту. Кусок за куском она обгладывала тело со всех сторон, пока не остался только я.
Пустота ворвалась в мозг и принялась обшаривать каждый уголок в поисках того, что ещё можно забрать. Перфокартами из коробки разлетелись воспоминания, сгорая одно за другим: сначала лица, знакомые с детства, потом связанные с ними имена. Последним мелькнуло лицо, странно знакомое – с чёлкой, закрывающей глаза, худое и грустное. На обороте этой перфокарты было торопливо начёркано имя: «Джоз».
Вслед за памятью в пустоту отправились слова. Я с облегчением отпустил слово «страх» – без него стало только легче. Слово «время» не желало уходить – оно тянулось и тянулось, вызывая только нетерпение и скуку. Как только пустота вытянула это слово в себя, всё закончилось.
Последним лёгким усилием пустота забрала слово «я».
