Текст книги "«Вдовствующее царство»: Политический кризис в России 30–40-х годов XVI века"
Автор книги: Михаил Кром
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 55 страниц) [доступный отрывок для чтения: 23 страниц]
По-иному расставлены акценты в более раннем Постниковском летописце, рассказ которого содержит немало ценных подробностей: «Июля 21, назавтрее Ильина дни, велел князь велики на Коломне у своего стану перед своими шатрыказнити бояр своих князя Ивана Ивановича Кубенского да Федора Демида Семеновича Воронцова, да Василья Михайловича Воронцова же, что был попрем того дмитровской дворецкой, за некоторое их к государю неисправление. И казнили их – всем трем головы посекли, а отцов духовных у них перед их концем не было. И взяша их по повеленью по великого князя приятели их и положиша их, где же которой род кладетца. А боярина и конюшего Ивана Петровича Федоровича в те же поры ободрана нага дръжали, но Бог его помиловал, государь его не велел казнити за то, что он против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил. А сослал его на Белоозеро, а тягости на него не велел положити. А животы их и вотчины их всех велел князь велики поймать на себя. Тогды же после тое казни и неодиножды был на Коломне на пытке Иван Михайлович Воронцова» [1162]1162
ПСРЛ. Т. 34. С. 27.
[Закрыть](выделено мной. – М. К.).
Перед нами явно свидетельство современника, а возможно, и очевидца этих страшных событий, записанное всего лишь через несколько лет после коломенских казней [1163]1163
По мнению С. А. Морозова, Постниковский летописец восходит к недошедшему до нас памятнику, который ученый условно называет Летописцем 1547 г. В статье о событиях, произошедших летом 1546 г. «на Коломне», как полагает тот же исследователь, отразились некоторые личные воспоминания составителя летописи. См.: Морозов С. А. К изучению источников Постниковского и Пискаревского летописцев // Летописи и хроники, 1984 г. М., 1984. С. 62, 67–68.
[Закрыть]. Он обозначил место действия – у стана великого князя, перед его шатрами – и, в отличие от всех последующих летописцев, точно указал придворные чины тех, кто подвергся пыткам и казням: бояр кн. И. И. Кубенского и Ф. С. Воронцова, дмитровского дворецкого В. М. Воронцова, боярина и конюшего И. П. Федорова. Только Постниковский летописец сохранил зловещую деталь, которая, надо полагать, произвела особенно сильное впечатление на современников: перед казнью жертвам не позволили исповедаться («…отцов духовных у них перед их концем не было»). Важна и другая подробность, помогающая понять мотивы жестокости юного государя: объясняя, почему И. П. Федоров избежал казни, летописец замечает: «…государь его не велел казнити за то, что он против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил». В этом эпизоде, как и в упомянутом выше «урезании» языка Афанасию Бутурлину в сентябре 1545 г., проявилась свойственная Ивану IV уже в молодом возрасте абсолютная нетерпимость к любому возражению, прекословию. Демонстрация покорности, наоборот, могла сохранить опальному жизнь.
Внезапная и жестокая казнь трех сановников стала, как легко можно предположить, шоком для их родных и близких. Сохранилось утешительное послание старца Иосифо-Волоколамского монастыря Фотия, адресованное вдове кн. И. И. Кубенского – старице Александре. Фотий убеждал ее не роптать и смириться перед Божьей волей: «А о том, государыни, не ропщи и не смущайся, еже государь князь Иван Ивановичь государя великаго князя опалою горкую и лютую смерть пострадал […]. Занеже, государыни, возлюбил вас Господь Бог и устроил тому тако быти, яко без Божиа промысла ничтоже не случается человеком…» [1164]1164
Послание к старице Александре волоколамского инока Фотия // ЛЗАК. 1861 г. Вып. 1. СПб., 1862. Отд. II. Материалы. С. 32.
[Закрыть]При этом для автора послания (как, очевидно, и для его корреспондентки) кн. И. И. Кубенский – невинная жертва, мученик: «Господь Бог благоволением своим и человеколюбием своим государя князя Ивана аще и горкою смертию скончял, но кровию мученическоювся грехи его омыл…» [1165]1165
Там же. С. 31.
[Закрыть](выделено мной. – М. К.).
Родным оставалось только молиться за упокой души казненных: 29 августа 1546 г., на сороковой день после гибели кн. И. И. Кубенского и Воронцовых, Авдотья, жена боярина И. С. Воронцова, дала вклад в Троицкий монастырь по своем девере – Федоре Семеновиче Воронцове [1166]1166
ВКТСМ. С. 52.
[Закрыть]. В той же Троицкой книге записан и вклад старицы Александры по муже, кн. И. И. Кубенском [1167]1167
Вклад был сделан 28 января 1548 г. (Там же. С. 69).
[Закрыть].
Подтверждаются и слова летописца о конфискации имущества («животов») и вотчин казненных бояр: в их числе, в частности, оказалось два села кн. И. И. Кубенского в Ярославском уезде, завещанные им Спасскому монастырю [1168]1168
См. жалованную грамоту Ивана IV архимандриту Спасского Ярославского монастыря Иосифу от 29 апреля 1550 г.: ИАЯСМ. М., 1896. № XV. С. 15–16.
[Закрыть], и его же вотчина в Можайском уезде, которая позднее была дана в Московский Новоспасский монастырь по душе кн. М. Б. Трубецкого [1169]1169
См. жалованную грамоту Ивана IV архимандриту Новоспасского монастыря Нифонту от 22 сентября 1549 г.: АРГ/АММС. № 106. С. 242–243.
[Закрыть]. А из жалованной грамоты Ивана IV кн. И. Ф. Мстиславскому от 2 декабря 1550 г. выясняется, что государь пожаловал князю Ивану Федоровичу три села с деревнями в волости Черемхе Ярославского уезда, «что была вотчина и поместье Федора Воронцова» [1170]1170
АФЗХ/АМСМ. № 100. С. 111.
[Закрыть].
Примечательно, что прекрасно осведомленный о событиях июля 1546 г. Постниковский летописец намеренно уклонился от обсуждения причин случившегося: о вине жертв государева гнева он высказался в самой уклончивой форме: они-де были казнены «за некоторое их к государю неисправление». Но в летописании второй половины царствования Ивана Грозного подобные недомолвки были уже недопустимы. Как уже говорилось, в Летописце начала царства – памятнике начала 50-х гг. – расправа с боярами объясняется кознями дьяка Василия Гнильевского. В более поздней редакции этого текста (конца 50-х гг.), отразившейся в продолжении Никоновской летописи, часть вины была переложена на самих казненных бояр: оказывается, великий князь «положил на них гнев свой и опалу» по «словесам» дьяка Василия «и по прежнему их неудобьству, что многые мзды в государьстве его взимаху в многых государьскых и земскых делех» [1171]1171
ПСРЛ. Т. 13, ч. 1. С. 149.
[Закрыть].
Эта эклектичная версия была повторена в летописном памятнике конца грозненской эпохи – так называемой Царственной книге. Но этого редактору показалось мало, и в приписках к соответствующей летописной статье появился следующий рассказ: «государю великому князю выехавшю на прохлад поездити потешитися, и как бысть государь за посадом, и начаша государю бити челом пищалники ноугородцкия, а их было человек с пятдесят, и государь велел их отослати; они же начаша посланником государским сопротивитися, бити колпаки и грязью шибати, и государь велел дворяном своим, которые за ним ехали, их отослати; они же начаша болма съпротивитися, и дворяне на них напустили. И как примчали их к посаду, и пищалники все стали на бой и поняли битися ослопы и ис пищалей стреляти, а дворяне из луков и саблями, и бысть бой велик и мертвых по пяти, по шти на обе стороны; и государя не пропустили тем же местом к своему стану проехати, но объеха государь иным местом. И государь о сем бысть в сумнении и повеле о сем проведати, по чьему науку бысть сие съпротивство, а без науку сему быти не мощно; и повеле о сем проведати дияку своему Василию Захарову, понеже он у государя бысть в приближении. Он же, неведомо каким обычаем, извести государю сие дело на бояр его на князя Ивана Кубенскаго и на Федора и на Василия Воронцовых…» [1172]1172
ПСРЛ. Т. 13, ч. 2. С. 448–449 (правый столбец).
[Закрыть]
Конец этой истории в ее официальной версии нам уже известен: великий князь, «поверя дияку своему, учял о том досадовати и […] с великиа ярости положил на них гнев свой и опалу по его словесем», а также «и по прежнему их неудобьству, что многые мзды в государьстве его взимаху во многых государьскых и земьскых делех, да и за многие их сопротивства»* [1173]1173
Там же. С. 449 (правый столбец).
[Закрыть](выделенные мною слова добавлены редактором Царственной книги: в продолжении Никоновской летописи второй половины 50-х гг. их еще не было. – М. К.).
Но можно ли доверять этой поздней и тенденциозной версии событий? Отметим прежде всего, что единственное, хотя и важное дополнение к сообщению Летописца начала царства о коломенских казнях, которое появляется в приписках к тексту Царственной книги, – это красочное повествование о выступлении новгородских пищальников. И хотя записан этот рассказ был спустя несколько десятилетий после событий 1546 г., есть основания полагать, что он не был просто плодом досужего вымысла составителя [1174]1174
Д. Н. Альшиц поставил под сомнение реальную основу рассказа Царственной книги о выступлении новгородских пищальников в 1546 г.: ученый предположил, что этот рассказ – лишь тенденциозная переделка летописных известий о расправе царя с псковскими челобитчиками, приезжавшими к нему в 1547 г. ( Альшиц Д. Н. Источники и характер редакционной работы Ивана Грозного над историей своего царствования // Труды Государственной публичной библиотеки имени М. Е. Салтыкова-Щедрина. Т. I (IV). Л., 1957. С. 133–135). И. И. Смирнов убедительно показал несостоятельность этой гипотезы и привел аргументы в пользу реальности выступления пищальников в 1546 г. ( Смирнов И. И. Очерки политической истории. С. 108, прим. 25 а). Эти наблюдения исследователя приведены мною ниже в данной главе.
[Закрыть].
И. И. Смирнов обратил внимание на следующий пассаж из Новгородского летописца по списку Н. К. Никольского, который, по мнению ученого, имеет отношение к выступлению пищальников летом 1546 г. [1175]1175
Смирнов И. И. Очерки политической истории. С. 109.
[Закрыть]: «…в том же году 54, перепусти зиму, в лете возиле к Москве опальных людей полутретьяцати человек новгородцов, што была опала от великого князя в том, што в спорех с сурожаны не доставили в пищалникы сорока человек на службу; и животы у них отписали и к Москве свезли, а дворы их, оценив, на старостах доправили» [1176]1176
ПСРЛ. Л., 1929. Т. IV, ч. 1. Вып. 3. С. 618.
[Закрыть].
Как явствует из приведенного летописного отрывка, среди новгородских посадских людей возникли разногласия о норме раскладки пищальной повинности, и в результате 40 пищальников были недопоставлены на службу. Очевидно, как разлетом 1546 г. разбирательство по этому делу было в разгаре: опальных доставляли в Москву, а их имущество подвергалось конфискации. Поэтому весьма вероятным представляется предположение И. И. Смирнова о том, что челобитье, с которым, согласно тексту приписки к Царственной книге, обратились к Ивану IV новгородские пищальники, находилось в связи с упомянутым разбирательством о ненадлежащем исполнении новгородцами пищальной повинности [1177]1177
Смирнов И. И. Очерки политической истории. С. 109.
[Закрыть].
Отметим также, что поведение великого князя, каким оно изображено в приписках к Царственной книге, полностью соответствует летописной традиции, сохраненной Пискаревским летописцем, упомянувшим о коломенских «потехах» государя (пахоте вместе с боярами, хождении на ходулях и т. д.): по словам автора приписок, Иван IV выехал из города на «прохлад поездити – потешитися»; он не захотел прервать это приятное времяпрепровождение ради челобитчиков-пищальников и велел их «отослати».
До этого момента все звучит более или менее правдоподобно; тенденциозность проявляется в рассказе Царственной книги тогда, когда дело доходит до кровавой развязки: дьяк Василий Захаров, которому великий князь приказал выяснить, «по чьему науку бысть сие сопротивство», « неведомо каким обычаемизвести государю сие дело на бояр его» – Кубенского и Воронцовых. Выделенная мною оговорка летописца, казалось бы, свидетельствует о том, что бояре были непричастны к выступлению пищальников и что дьяк, следовательно, их оклеветал. Но далее выясняется, что великий князь велел их казнить не только «по словесам» коварного дьяка, но «и по прежнему их неудобьству»: за мздоимство и «за многие их сопротивства» [1178]1178
ПСРЛ. Т. 13, ч. 2. С. 449 (правый столбец).
[Закрыть].
Последняя формулировка, возможно, повторяет официальный приговор казненным боярам, но весь пассаж в целом явно содержит в себе противоречие, возникшее в результате соединения различных версий: слова дьяка оказались клеветой, но бояре тем не менее были наказаны за реальные вины: мздоимство и многие «сопротивства». Однако это противоречие вовсе не было плодом собственного творчества редактора Царственной книги: как уже говорилось, он просто заимствовал версию, содержавшуюся в поздней редакции Летописца начала царства конца 50-х гг. Между тем неприглядная роль, которая отведена в этом рассказе дьяку Василию Захарову, вызывает немалое удивление: дело в том, что в 50-х гг. XVI в., когда составлялся Летописец, Василий Григорьевич Захаров-Гнильевский продолжал службу в качестве царского дьяка и до времени опричнины об его опале ничего не слышно [1179]1179
О службе дьяка В. Г. Захарова-Гнильевского в 50-х – начале 60-х гг. и его предполагаемой казни во время опричнины см.: Веселовский С. Б. Дьяки и подьячие XV–XVII вв. М., 1975. С. 118–119.
[Закрыть].
Стремясь выявить истинных виновников коломенской драмы, И. И. Смирнов выдвинул предположение о том, что в действительности «падение Кубенского и Воронцовых явилось делом рук… Глинских, воспользовавшихся выступлением пищальников для того, чтобы свалить своих противников» [1180]1180
Смирнов И. И. Очерки политической истории. С. 112.
[Закрыть]. Отсутствие прямых указаний источников на сей счет исследователь попытался заменить цепочкой умозаключений: хотя в разрядной росписи коломенского похода 1546 г. Глинские не упоминаются, но в аналогичной записи, относящейся к июлю 1547 г., первым среди сопровождавших царя лиц назван кн. М. Глинский; исходя из этого, ученый утверждает, что «нет никаких оснований считать, что около Ивана IV в Коломне в 1546 г. не было Юрия и Михаила Глинских (или одного из них)» [1181]1181
Там же.
[Закрыть]. Вот кто, стало быть, руководил тогда следствием по делу о возмущении пищальников и обратил гнев Ивана IV на Кубенского и Воронцовых! Однако логика в приведенном рассуждении явно нарушена: из того факта, что М. В. Глинский сопровождал царя в походе на Коломну в июле 1547 г., еще не следует, что он был там и пользовался таким же влиянием в предыдущем году, т. е. летом 1546 г. Верно только то, что Глинские сумели воспользоваться обстановкой, сложившейся при дворе послеколоменских казней, и к началу 1547 г. выдвинулись на первые места в окружении юного государя; но какова была их истинная роль в июльских событиях 1546 г., за отсутствием свидетельств источников сказать невозможно [1182]1182
Между тем С. М. Каштанов отнесся к гипотезе И. И. Смирнова как к твердо установленному факту и, не приводя никаких дополнительных аргументов, утверждал, будто дьяк Василий Григорьев (Гнильевский) «был, конечно, лишь орудием в руках могущественной боярской группировки, возглавлявшейся, по-видимому, Глинскими» ( Каштанов С. М. Социально-политическая история. С. 359).
[Закрыть].
* * *
18 августа великий князь вернулся в Москву, но не прошло и месяца, как он снова собрался в дорогу: 15 сентября 1546 г., как сообщает Летописец начала царства (а согласно Постниковскому летописцу – 16 сентября [1183]1183
ПСРЛ. Т. 34. С. 28.
[Закрыть]), государь отправился на богомолье в Троице-Сергиев монастырь. Оттуда он заехал в свои села Воробьево [1184]1184
Постниковский летописец отмечает, что в Воробьеве государь провел два дня (см.: Там же).
[Закрыть], Денисьево и Починки, а затем продолжил объезд монастырей: съездил в Можайск – «к Николе помолитися», посетил Иосифову обитель на Волоке; его дальнейший маршрут пролегал через Ржеву и Тверь и завершился в Великом Новгороде и Пскове. Посетив Печерский монастырь, великий князь 12 декабря вернулся в столицу [1185]1185
ПСРЛ. Т. 29. С. 49. Постниковский летописец в качестве даты его возвращения в столицу называет 10 декабря и даже указывает точное время суток: «в третьем часу нощи с субботы на неделю» (ПСРЛ. Т. 34. С. 28). Но воскресенье пришлось тогда на 12 декабря; следовательно, в числе месяца Постниковский летописец допустил ошибку, а правильная дата приведена в Летописце начала царства.
[Закрыть]. Очевидно, это было первое посещение Иваном IV крупнейших городов на северо-западе страны: в Летописце начала царства соответствующая статья озаглавлена «О поезде великого князя в Новгород» [1186]1186
ПСРЛ. Т. 29. С. 49.
[Закрыть]. Неудивительно, что приезд государя нашел отражение в новгородском и псковском летописании. Удивляет, однако, что в сообщениях местных летописцев об этом событии проскальзывает почти не скрываемое разочарование, если не сказать раздражение.
Так, краткий Новгородский летописец Никольского отметил под 7055 г.: «На Филипово заговено [т. е. начало Филиппова поста, 14 ноября. – М. К.] приехал князь великый Иван Васильевичь всея Руси в Великый Новгород, смирно и тихо пожи в Новегороде три дни, а после трех день все его войско начя быти спесиво. А с ним был брат его родной князь Георгий, да княжь Ондреев сын Ивановичь князь Володимер, дяде его сын. А поклону велел доправити на старостах три тысячи золотых болших, опришно сурожан; а псарей воротил к Москве от Твери; а с ним было людей немного: тысячи с три или с четыре. А ественая проторь не была, понеже ел у владыкы и у наместников, и у дворецкого, и у дьяков, а жил немного» [1187]1187
ПСРЛ. Т. IV, ч. 1. Вып. 3. С. 618–619.
[Закрыть].
Итак, пребывание государя в их родном городе запомнилось новгородцам «спесивым» поведением его воинства, а также взысканием с них особого побора («поклона») по случаю великокняжеского приезда. А вот отклик псковского летописца: «В лето 7055. Князь великий Иоанн Васильевич да брат его князь Георгей быша в Новегороде и в Пскове, месяца декабря 28, в неделю, одну нощь начевав и на другую нощь на Ворончи был, а третью нощь был у Пречистей у Печере, паки в Пск[о]ве в среду, и быв не много, и поеде к Москвы, с собою взем князя Володимера Ондреевича, а князь Юрьи, брат его, оста, и той быв не много и поеде и той к Москвы, а не управив своей отчины ничего. А князь великий все гонял на ямских [1188]1188
В Строевском списке, по которому издана Псковская III летопись, ошибочно «мсках»; исправлено по Эрмитажному списку.
[Закрыть] , а христианом много протор и волокиды учиниве» [1189]1189
ПЛ. М., 1955. Вып. 2. С. 230–231.
[Закрыть](выделено мной. – М. К.).
Интересно, что процитированные строки были написаны в том самом Псково-Печерском монастыре, который поздней осенью 1546 г. посетил Иван IV и который он тогда, как отметил другой летописец (Постниковский), щедро пожаловал: «И даде к Пречистой в Печеры 90 деревень» [1190]1190
ПСРЛ. Т. 34. С. 28.
[Закрыть]. Но этот факт, как видим, никак не повлиял на оценку псковским летописцем последствий пребывания государя и его свиты в Псковской земле.
За исключением ошибочной даты, которая корректируется показаниями других летописей, это свидетельство Псковской III летописи вполне созвучно приведенному выше сообщению Новгородского летописца по списку Никольского: великий князь ни в чем «не управил своей отчины»; его поездка в Новгород и Псков обернулась для жителей лишь «проторами» и волокитой. Читая эти упреки, адресованные государю новгородцами и псковичами, как-то трудно поверить в образ юного самодержца – «строителя своего царства», нарисованный Иваном Грозным в послании Андрею Курбскому, цитатой из которого я начал данную главу.
Новое увлечение великого князя – ямской гоньбой – отмечено не только Псковским летописцем. О том же подробно повествует Постниковский летописец: проследив путь Ивана IV со свитой от Москвы до Твери, он далее отмечает: «А изо Тфери на подводах гонял, был в Новегороде в Великом да во Пскове, да во Псковском же уезде у Пречистые в Печерах… А от Пречистые ис Печер был во Псковском пригородке в Вороначе у Бориса у Сукина, что был Борис наместник на Вороначе. А из Воронача был во Пскове, а изо Пскова в Русе, аз Русы в Новегороде в Великом, а из Новагорода у Пречистые на Тихвине. А от Пречистые от Тихвинские перенялся прямо на ям на Волочек. И пригнал на Москву на подводахдекабря в 10 день в третьем часу нощи с суботы на неделю безвестно» [1191]1191
ПСРЛ. Т. 34. С. 28.
[Закрыть](выделено мной. – М. К.). Причину подобной спешки великого князя летописец объясняет полученными от бежавших из крымского плена людей известиями об ожидавшемся набеге хана: «От Пречистые от Тихвинские к Москве в пол-4 дни [т. е. за три с половиной дня. – М. К.] перегнал для того, что чаяли по полоняниковым вестем крымского царя или царевичев к Москве» [1192]1192
ПСРЛ. Т. 34. С. 28.
[Закрыть].
Но, возможно, стремительное возвращение Ивана IV в столицу имело и другие причины. Уже на следующий день после приезда в Москву, 13 декабря, великий князь объявил о своем намерении жениться и советовался о том с митрополитом Макарием. По этому случаю 14 декабря, во вторник, Макарий отслужил молебен в Успенском соборе. «Да во фторник же, – продолжает свой рассказ летописец, – у митрополита все бояре были, и те, которые в опале были, по митрополине по них посылке. И с митрополитом все бояре у великого князя были и выидошя от великого князя радостны» [1193]1193
Там же.
[Закрыть](выделено мной. – М. К.). Процитированные слова, возможно, свидетельствуют о том, что по случаю предстоящей государевой свадьбы опальные сановники получили прощение.
17 декабря великий князь заявил боярам и митрополиту о намерении не искать невесту за рубежом, а жениться «в своем государстве». Вслед за тем по городам были посланы окольничие и дьяки с грамотами о проведении смотрин невест для государя [1194]1194
Часть документации, относящейся к организации смотрин невест и подготовке к свадьбе Ивана IV, дошла до нашего времени, см.: Назаров В. Д. Свадебные дела XVI в. Док. № 3–19. С. 117–123.
[Закрыть]. Дочерей бояр и других придворных Иван Васильевич смотрел сам; его выбор пал на дочь Романа Юрьевича Захарьина Анастасию [1195]1195
ПСРЛ. Т. 34. С. 28.
[Закрыть]. Свадьбу сыграли 3 февраля 1547 г., а незадолго перед тем, 16 января, Иван Васильевич был торжественно венчан на царство. Стали ли, однако, эти события переломным моментом в жизни царя и возглавляемого им государства?
В исторической литературе принято считать 1547 год последним годом «боярского правления». Некоторые авторы усматривали переломный момент в акте царского венчания. Так, Я. С. Лурье полагал, что принятием царского титула «еще раз подчеркивалось стремление Ивана IV „самому строити свое царство“ и полностью покончить с „боярским правлением“» [1196]1196
Очерки истории СССР. Период феодализма. Конец XV – начало XVII в. М., 1955. Гл. 1, § 8а (автор раздела – Я. С. Лурье). С. 115. В современной литературе о царском венчании как о переломном моменте, «исходной точке реформ» пишет А. И. Филюшкин, см.: Филюшкин А. И. История одной мистификации: Иван Грозный и «Избранная Рада». М., 1998. С. 35.
[Закрыть]. Но большинство исследователей связывают окончание этой эпохи с июньским восстанием 1547 г. в Москве [1197]1197
Бахрушин С. В. Иван Грозный // Бахрушин С. В. Научные труды. М., 1954. Т. II. С. 268; Смирнов И. И. Очерки политической истории. С. 135–136; Скрынников Р. Г. Иван Грозный. М., 1983. С. 29–30; Альшиц Д. Н. Начало самодержавия в России. Государство Ивана Грозного. М., 1988. С. 34; Шапошник В. В. Церковно-государственные отношения в России в 30–80-е годы XVI века. 2-е изд. СПб., 2006. С. 51.
[Закрыть]. Однако ни с одной из этих датировок невозможно согласиться. Если исходить из сущностных черт «боярского правления» – фактического неучастия Ивана IV в государственных делах и длительной политической нестабильности, проявлявшейся в череде «дворцовых бурь», – то в этом отношении никаких принципиальных изменений до конца 1547 г. обнаружить не удается.
Венчание Ивана Васильевича на царство 16 января 1547 г., безусловно, имело серьезные последствия в идеологии и внешней политике [1198]1198
О символике царского венчания см.: Miller D. The Coronation of Ivan IV of Moscow // JGO. 1967. Bd. 15. S. 559–574; Щапов Я. H. К изучению «Чина венчания на царство» Ивана IV // Римско-константинопольское наследие на Руси: Идея власти и политическая практика. М., 1995. С. 213–225; Успенский Б. А. Царь и патриарх: харизма власти в России (Византийская модель и ее русское переосмысление). М., 1998. С. 109–113. О борьбе за признание царского титула Ивана IV на международной арене см.: Филюшкин А. И. Титулы русских государей. М.; СПб., 2006. Гл. VI. С. 124–151.
[Закрыть]. Но каких-либо резких перемен в течение придворной жизни эта церемония не внесла: юный царь по-прежнему находился под влиянием временщиков (на этот раз – Глинских), которые использовали его в качестве орудия в сведении счетов со своими противниками.
За две недели до царского венчания произошло событие, о котором официальные летописи грозненской эпохи ни словом не упоминают. Зато в Постниковском летописце после сообщения о наречении Анастасии Романовны Захарьиной невестой государя помещено следующее известие: «Генваря в 3 день положил князь велики свою опалу на князя Ивана на княж Иванова сына Дорогобужского да на князя Федора на княж Иванова сына Овчинина Оболенского, велел их казнити смертною казнью: князю Ивану головы ссечи, а князя Федора велел на кол посадити; и животы их и вотчины велел на себя взяти» [1199]1199
ПСРЛ. Т. 34. С. 29.
[Закрыть].
Некоторые подробности этой жуткой казни сообщает продолжатель Хронографа редакции 1512 г.: «Тое же зимы [7055/1547 г. – М. К.], генваря, велел князь велики казнити князя Ивана княжь Иванова сына Дорогобужского да князя Феодора княжь Иванова сына Овчинина Оболеньского, повелением князя Михаила Глиньского и матери его княгини Анны. И князя Феодора посадили на кол на лугу за Москвою рекою против города, а князю Ивану головы ссекли на леду» [1200]1200
Шмидт С. О. Продолжение Хронографа редакции 1512 г. С. 291.
[Закрыть](выделено мной. – М. К.).
В своем «мартирологе» погубленных царем жертв Андрей Курбский упомянул и этих двух «благородных княжат»: «…князь Иоанн Дорогобужский, с роду великих княжат тверских, и Феодор, единочадный сын князя Иоанна, глаголемаго Овчины, с роду княжат торуских и оболенских, – яко агнцы неповинно заколены еще в самом наусии» [1201]1201
Андрей Курбский. История о великом князе Московском. С. 224.
[Закрыть]. Курбский имел в виду, что погибшие княжичи были еще детьми, у которых только-только начали пробиваться усы. Вероятно, ради достижения желаемого эмоционального эффекта он несколько преуменьшил возраст казненных: у нас есть определенные данные о том, что князь Иван Иванович Дорогобужский был уже женат. В Дозорной книге Тверского уезда 1551–1554 гг. упомянуто принадлежавшее ему село Ивановское, которое после смерти князя перешло к его вдове Марье [1202]1202
ПМТУ. С. 260.
[Закрыть]. В той же книге фигурирует еще одно село (Бели) и ряд деревень, в свое время принадлежавших кн. И. И Дорогобужскому, а к началу 1550-х гг. оказавшихся в руках новых владельцев, в том числе – князя Ивана Федоровича Мстиславского и его слуг [1203]1203
Там же. С. 309, 310.
[Закрыть].
Указанный факт косвенно подтверждает справедливость приведенного выше свидетельства Постниковского летописца о том, что вотчины казненных в январе 1547 г. князей были отписаны на государя. Как видим, они были пущены в раздачу. В этой связи можно высказать предположение о том, что и село Ивановское перешло к вдове кн. И. И Дорогобужского Марье отнюдь не сразу после гибели ее супруга. Вероятно, село было возвращено княгине Марье по особому распоряжению царя в конце 40-х – начале 50-х гг. [1204]1204
Возможно, часть вотчины покойного мужа была возвращена княгине Марье одновременно с пожалованием ей села Городище и деревень, принадлежавших ранее бабушке кн. И. И. Дорогобужского – княгине Орине (вдове кн. Иосифа Андреевича Дорогобужского). Об этом владении в Дозорной книге сказано прямо: «А тем селом и деревнями пожаловал царь и великий князь княиню Марью» (ПМТУ. С. 260).
[Закрыть], когда проводилась кампания по амнистированию жертв репрессий периода «боярского правления» (подробнее об этой кампании пойдет речь ниже).
Но хотя Андрей Курбский явно преуменьшил возраст убитых в январе 1547 г. князей, остается несомненным тот факт, что погибшие были еще слишком молоды, чтобы успеть принять какое-либо личное участие в придворной борьбе. Очевидно, расправа с ними была со стороны Глинских актом родовой мести. Князь Федор Овчинин Оболенский был единственным сыном фаворита Елены Глинской кн. Ивана Федоровича Овчины Оболенского, который, как мы помним, принял непосредственное участие в «поимании» дяди великой княгини – кн. Михаила Львовича Глинского.
Расправа с князем И. И. Дорогобужским явилась ударом по клану Челядниных, с которыми, вероятно, у Глинских имелись счеты еще со времени правления великой княгини Елены. Дело в том, что князь Иван Иванович был сыном Марии Васильевны Челядниной от первого брака с кн. Иваном Иосифовичем Дорогобужским (по прозвищу Пороша). В 1530 г. в бою под Казанью князь Иван Пороша погиб, и Мария Васильевна вышла замуж второй раз – за Ивана Петровича Федорова [1205]1205
Зимин А. А. Формирование боярской аристократии. С. 109.
[Закрыть]. Сохранилась ее данная 1566/67 г. Новоспасскому монастырю на два села с деревнями в Бежецком Верхе – вклад по душе родителей (отца – В. А. Челяднина и матери – старицы Настасьи), первого мужа, кн. Ивана Иосифовича Дорогобужского, и сыновей Ивана и Дмитрия. На обороте грамоты стоит подпись И. П. Федорова: «К сей данной яз, Иван Петрович, в жены сво[ей] Марьино место руку приложил» [1206]1206
АРГ/АММС. № 119. С. 257, 258.
[Закрыть].
Вражда между кланами подогревалась соперничеством за обладание высшими придворными чинами. Со времени правления Василия III должность конюшего была наследственной в роду Челядниных. В годы правления Елены Глинской ее занимал фаворит великой княгини кн. И. Ф. Овчина Оболенский, сестра которого, Аграфена, была замужем за дворецким Василия III В. А. Челядниным. В 1539–1541 гг. с чином конюшего упоминается Иван Иванович Челяднин [1207]1207
ААЭ. СПб., 1836. Т. I. № 184/I. С. 160 (февраль 1539 г.); РГАДА. Ф. 281 (ГКЭ). Кашира. № 4/5766 (январь 1541 г.); ПСРЛ. Т. 29. С. 41 (лето 1541 г.).
[Закрыть]– последний мужской представитель этого рода; а к лету 1546 г. указанный чин перешел к Ивану Петровичу Федорову, женатому, как уже говорилось, на дочери Василия Андреевича Челяднина Марии. Боярином и конюшим И. П. Федоров впервые именуется в сообщении Постниковского летописца о коломенских казнях в июле 1546 г. Топор навис тогда и над его головой, но правильно выбранная тактика поведения («…против государя встречно не говорил, а во всем ся виноват чинил») помогла Ивану Петровичу избежать казни; он отделался лишь ссылкой на Белоозеро [1208]1208
ПСРЛ. Т. 34. С. 27.
[Закрыть]. Исследователи видят за расправой с боярами руку Глинских, но, как уже говорилось, прямых доказательств этого предположения нет.
Как бы то ни было, но к середине января 1547 г. именно князь Михаил Васильевич Глинский, дядя Ивана IV, занял ставшую вакантной после опалы И. П. Федорова должность конюшего. Вероятно, этим чином (вместе с боярством) кн. М. В. Глинский был пожалован по случаю царского венчания: во время самой церемонии 16 января он, названный «боярином великого царя и конюшим», нес сосуд с золотыми монетами, которыми осыпали венчанного государя [1209]1209
ПСРЛ. Т. 29. С. 50.
[Закрыть].
Вообще, кн. М. В. Глинский и его мать, государева бабка, княгиня Анна Глинская, были, по-видимому, самыми влиятельными лицами при дворе в последние месяцы 1546-го и в начале 1547 г. Согласно разрядной книге частной редакции, кн. Михаил Глинский сопровождал великого князя в упомянутой выше поездке в Псков поздней осенью 1546 г. [1210]1210
РК 1605. М., 1977. Т. I, ч. 2. С. 320.
[Закрыть]Вместе со своей матерью, княгиней Анной, он принял самое деятельное участие в подготовке царской свадьбы. На обороте указной грамоты Ивана IV псковскому наместнику кн. И. И. Пронскому о срочном приезде вместе с женой в Москву, датированном 18 декабря 1546 г., есть характерная помета: «Сякову грамоту взял князь Михайло Васильевич Глинской, а послал ее, сказывал, с своим человеком с Неверком декабря 18 же» [1211]1211
Назаров В. Д. Свадебные дела XVI в. № 3. С. 117. Черновик этой грамоты сохранился среди приказной документации, связанной с подготовкой свадьбы Ивана IV.
[Закрыть]. После того как Анастасия Романовна была наречена невестой великого князя и взята во дворец, в ее свиту, наряду с матерью невесты Ульяной (вдовой Романа Юрьевича Захарьина) и вдовой кн. В. В. Шуйского Анастасией, была назначена и бабка государя – княгиня Анна, вдова кн. Василия Львовича Глинского [1212]1212
ПСРЛ. Т. 34. С. 29.
[Закрыть].
Именно Михаил и Анна Глинские, как мы уже знаем, отдали приказ о казни в начале января 1547 г. князей Федора Овчинина Оболенского и Ивана Ивановича Дорогобужского.
Разряд царской свадьбы 3 февраля 1547 г. дает представление о придворной иерархии того времени. Первые места во время свадебных торжеств, согласно протоколу, занимали члены государевой семьи: «в большом месте» за столом сидел в первый день родной брат царя князь Юрий Васильевич; «в материно место» была вдова удельного князя Андрея Ивановича Старицкого Евфросинья, а обязанности тысяцкого исполнял ее сын – двоюродный брат Ивана IV – князь Владимир Андреевич. Дружками жениха были старший боярин Думы кн. Дмитрий Федорович Бельский и боярин Иван Михайлович Юрьев Большой (оба с женами). Сторону невесты представляли дружки боярин кн. Иван Иванович Пронский с супругой (по-видимому, ради исполнения этой важной роли в свадебной церемонии кн. И. И. Пронский, как уже говорилось, был вызван 18 декабря 1546 г. кн. М. В. Глинским в Москву. – М. К.), а также жена Василия Михайловича Тучкова (сам Василий не смог присутствовать, так как накануне «убился с лошади») и Михаил Яковлевич Морозов [1213]1213
РК 1598. С. 10. То же в пространной редакции свадебного разряда: ДРВ. Изд. 2-е. М., 1790. Ч. XIII. С. 30.
[Закрыть].
Почетное место на свадебном пиру было отведено царской бабке Анне Глинской: в списке боярынь, сидевших за столом, она названа первой (за нею в перечне упомянуты еще две Анны – жены соответственно Петра Яковлевича и Василия Яковлевича Захарьиных) [1214]1214
Там же.
[Закрыть].
В целом свадебный разряд зафиксировал своего рода равновесие сил между родственниками царя по материнской линии, Глинскими, и его новыми свойственниками – Захарьиными-Юрьевыми. Так, «у постели» новобрачных сидели боярин кн. Юрий Васильевич Глинский (очевидно, пожалованный боярским чином по случаю царской свадьбы) и казначей Федор Иванович Сукин. Среди боярынь «у постели» на первом месте разряд называет вдову кн. В. В. Шуйского княгиню Анастасию, а следом за ней упомянуты жены князей Юрия Васильевича и Михаила Васильевича Глинских [1215]1215
РК 1598. С. 10. В частной редакции разряда «у постели» упомянута вместе с княгиней Анастасией Шуйской только жена кн. Ю. В. Глинского княгиня Ксения: ДРВ. Ч. XIII. С. 32.
[Закрыть]. Кроме того, из летописи и частной редакции разряда известно об участии в свадебной церемонии и самого боярина и конюшего кн. М. В. Глинского [1216]1216
ПСРЛ. Т. 34. С. 29; ДРВ. Ч. XIII. С. 34.
[Закрыть].
С другой стороны, внушительным было и представительство на свадьбе клана Захарьиных-Юрьевых. Боярин И. М. Юрьев Большой, как уже говорилось, был одним из дружек жениха. Перед государем во время церемонии шел окольничий Данило Романович Юрьев (родной брат невесты) вместе с А. А. Квашниным. Свадебную свечу к церкви несли Иван Михайлов Меньшой сын Юрьева и кн. П. И. Горенский. А брат Ивана, Василий Михайлович Юрьев, нес в процессии «зголовье» (подушку) государя [1217]1217
РК 1598. С. 10, 11.
[Закрыть].
Но отмеченное равновесие оказалось очень хрупким и недолговечным. Придворная среда, как и в начале 30-х гг., оставалась враждебной к «чужакам» Глинским, что ярко проявилось в событиях июня 1547 г.
Весной 1547 г. Иван IV с молодой женой жил за городом, в подмосковных селах [1218]1218
Согласно Постниковскому летописцу, царь с царицей во время апрельских пожаров жили в селе Воробьеве (ПСРЛ. Т. 34. С. 29). Продолжатель Хронографа редакции 1512 г. уточняет, что Иван IV с женой жил «того лета» в Острове, а «после пожару [большого июньского. – М. К.] жил в Воробьеве» ( Шмидт С. О. Продолжение Хронографа редакции 1512 г. С. 292). Последняя версия подтверждается и сообщением Псковской III летописи, согласно которому псковские челобитчики в начале июня явились к царю в село Остров (ПЛ. Вып. 2. С. 232).
[Закрыть]: оставаться в столице было небезопасно из-за частых пожаров. 12 апреля выгорели торговые ряды в Китай-городе; 20 апреля пожар уничтожил чуть ли не все дворы за р. Яузой [1219]1219
ПСРЛ. Т. 29. С. 51; Т. 34. С. 29.
[Закрыть]. Погорельцы искали виновников своего бедствия: поползли слухи о поджогах. По словам Постниковского летописца, «говорили про оба пожара, что зажигали зажигальники. И зажигальников многих имали и пытали их. И на пытке они сами на себя говорили, что они зажигали. И тех зажигальников казнили смертною казнью, глав им секли и на колье их сажали и в огонь их в те же пожары метали» [1220]1220
ПСРЛ. Т. 34. С. 29.
[Закрыть].
В такой обстановке к Ивану IV, находившемуся тогда в селе Остров, явилась с челобитной делегация псковичей. По рассказу Псковской III летописи, в Петров пост «псковичи послаша 70 человек на Москву жаловатися на наместника на Турунтая, и оны, жалобщики, били челом осподарю великому князю на селце на Островке. И князь великей осподарь, – продолжает летописец, – ополелъся на пскович сих: бесчествовал, обливаючи вином горячим, палил бороди и волосы да свечею зажигал, и повелел их покласти нагых по земли; и в ты поры на Москве колокол-благовестник напрасно отпаде, и осподарь поеде к Москви, а жалобъщиков не истеря» [1221]1221
ПЛ. Вып. 2. С. 232.
[Закрыть].
