Текст книги "Если женщина просит"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– На штуку баксов, скажи, – подсказала Катя, гладя пальцами обеих рук по своему худому, перевитому синими жилами горлу.

– На «тонну» баксов готовь, – передала Аня.

– Это нормалек. Вираж по мне. Че, можа впарю «геры» в досыл? Не бу? Три «чека» забанщу. Не?

– Не надо.

– Тогда через полчаса подгребай к стройке на Винницкой. Пятый дом, второй подъезд. Лавэ в отгруз на месте. Отбой.

И Аня услышала в трубке короткие гудки: Кирик бросил трубку.

– Ну что? – быстро спросила Катя.

– Товар будет через полчаса на Винницкой, дом пять, второй подъезд.

– А как он выглядит, этот твой барыга?

Аня быстро описала Кате внешность Кирика, которого она сама-то видела два или три раза, не заостряясь на таких особенностях его облика, как ввалившиеся, обведенные темными тенями глаза и дикий наркоманский взгляд.

Дочь банкира слушала жадно. Мало что в жизни она слушала так внимательно. Ее ненакрашенные бледные губы заметно шевелились, вероятно, повторяя сообщенную Аней информацию.

– Ну что, я пошла? – спросила Аня и, не дожидаясь, пока Катя передаст ей органайзер Юрки, сама взяла его из рук Кисловой.

– Э, Анька... куда?

Аня обернулась: Катя стояла, чуть запрокинув голову назад, и смотрела на нее провалами глаз, из которых окончательно выветрилось все осмысленное.

Но эти глаза были не самым страшным, что смотрело на Аню в упор.

Потому что в руках Катерины был пистолет, и его черное дуло, подергиваясь, наплывало на Анино лицо.

Вероятно, он лежал у нее в заднем кармане джинсовых шорт. Так вот зачем она переодевалась – в халатике-то карманов не было.

– Погоди... – пробормотала Катя. – Стой тут! А вдруг ты меня натянула, прокатила на порожняке? И нет никакого Кирика, а просто ты наговорила что-то в трубку, чтобы...

– Катька, да ты что! Опусти пистолет! – подняв раскрытую ладонь, обращенную к вдове Кислого, заговорила Аня. – Я тебе выдала весь реальный расклад. Ну, хочешь, я пойду с тобой?

– Ты будешь ждать меня здесь, в этой квартире. А если ты меня обманула, – пистолет прыгал в Катиных руках, – то я не прощу тебе.

Она уже не владела собой, это было очевидно. Ну вот, мелькнула в мозгу Ани стремительная, как мгновенно передернутый затвор винчестера, мысль: нарвалась там, где опасности не ждала. Черт его знает, что придет в голову этой сумасшедшей вдовушке. И тем более – что будет, если ее запрут в этой квартире, а потом придет «вмазанная» крэком или обдолбанная коксом Катерина Михайловна и закатит неадекватное окружающей действительности шоу.

И прыгающий в ее исколотых бледных ручках пистолет – не самый хороший реквизит для этого шоу.

Так что надо выяснять все отношения сейчас.

– Хорошо-хорошо, все будет, как ты скажешь, – выговорила Аня. – Убери пистолет. Ты же сама говорила, что я тебе нравлюсь и ты можешь мне доверять.

Лицо Кати перекосилось в кривой усмешке:

– Я сразу поняла, что ты заявилась, чтобы разнюхать что-то... что-то... – Она не сумела подобрать слов и просто топнула ногой, как капризный ребенок. – Ты думаешь, я так просто тебе все и выложу, да? Не-е-ет, ты не так поняла. На Юрку мне на самом деле плевать, и то, что он сдох, это мне так, побоку. Срубили крота, ну так что? Если хочешь знать, я тебе сразу не поверила, когда ты сказала, что он с тобой спал. – Побелевшее лицо Катерины скрутила судорога, прыгнули вверх изломанные брови. – Он не мог с тобой спать. Потому что он со мной за последний год не спал ни разу. Он – извращенец. Он снимал на камеру своих друзей и подружек и дрочил на это. Он в ванной извращался... Поймает муху, оторвет ей ручки и крылышки, одни ножки оставит... а потом ляжет в ванну с пеной, высунет из пены свой хер да муху на него посадит. Она же не может в пену лезть и улететь тоже не может, вот и ползает по его залупе, а Юрка кайфует...

– Господи, – пробормотала Аня, только сейчас до конца понявшая, как перекроена психика этой Кати.

И в этот самый момент – «муха ползает, а Юрка кайфует» – вдруг подступило к самому горлу, как тошнота, отвращение к этой женщине и к тому, про кого она рассказывала. Это отвращение пересилило страх. Аня выбросила вперед руку и схватила Катерину за запястье той руки, в которой был пистолет. Грохнул выстрел.

Пуля угодила в стеклянную лампу на столе, расколотила ее, стукнула в висящую на стене пепельницу в виде толстого железного бруска миниатюрной копии античной колонны и рикошетом просвистела в воздухе над самым ухом Катерины.

Та запоздало вскрикнула, вскинула вверх руки, вероятно, уже думая, что пуля сидит в ее черепе, попятилась, запрокидываясь назад, и упала на валявшуюся на полу кучу мужниной одежды.

Что-то хрустнуло. Катя изогнулась, захрипела, локти прижала к бокам, и руки, слабо шевеля пальцами, поползли на грудь, подвигаясь к белому горлу.

Аня, натолкнувшись спиной на стену, до боли вжалась затылком в ребристую картинную раму, не отрывая глаз от Кати.

Катя конвульсивно дернулась еще два или три раза и затихла.

Ковер под ее головой быстро темнел.

Аня сглотнула и, сделав неверный шаг вперед с растопыренными в разные стороны руками, словно шла по канату, присела на корточки. Схватила Катерину за восковые щеки и повернула голову к себе.

В черепе вдовы Кислова торчал железный штырь с основанием в виде массивного литого шестиугольника. Штырь, который, как Анна видела за несколько минут до того, Катя смахнула со стола мужа. Штырь, похожий на тот, на который в магазине натыкают чеки.

Вероятно, Юрка натыкал на него разнокалиберные бумажки, которые в данный момент были не нужны, но еще могли пригодиться.

Господи!

Аня схватила органайзер Кислова, потом подумала и взяла мобильник. Затем лихорадочно распахнула органайзер где-то посередине, словно там могло быть объяснение случившегося. Глаза побежали по страницам, Аня полистала их туда-сюда, зачем-то, может, для успокоения, читая вслух содержащиеся в записной книжке фамилии:

– Апфельгауз Моня, Ванюков, Рамиз, Кандыбин Кэ Лэ, Краснов Вася, Краснобельмов А Вэ, Кириллов Кирик...

На этой фамилии Аня споткнулась, а потом и вовсе впаялась в страницу голодным взглядом, потому что за «Кириллов Кирик» шел телефонный номер.

Тот самый номер, который она только что набирала по просьбе кисловской жены.

Под телефоном Кириллова стояла цифра – $ 16.000. И рукой Кислова было написано: «Выбить до семнадцатого».

Это значило только одно – барыга Кирик Кириллов был должен убитому в «Аттиле» Юрию Кислову шестнадцать тысяч «зеленых». До семнадцатого.

Кислов был убит как раз вечером шестнадцатого. То есть срок платежа истекал сегодня.

Аня окинула труп Катерины успокоившимся холодным взглядом и сказала, поразившись прозвучавшему в голосе собственному цинизму:

– Отдыхай, сука. Я встречусь с барыгой вместо тебя. Мне-то терять нечего. – Взгляд ее коснулся жалкой груди Катерины со сморщенными сосками, потом перебежал на локтевой сгиб, и Аня хрипло договорила, схватившись рукой за горло:

– Ты, впрочем, тоже немного потеряла.

И, схватив вывалившийся из мертвой руки пистолет, ринулась прочь из этой проклятой квартиры.

До истечения срока оставалось тридцать часов.

* * *

Кирика она увидела сразу. Тот сидел на лавочке и, сильно смяв пальцами сигарету, подносил ее к тонким губам, но почему-то не затягивался, а только кусал фильтр. Сигарета тлела, пепел опадал прямо на колени Кирика, затянутые голубыми потертыми джинсами.

Аня подошла и села рядом. Кирик, не поворачивая головы, сказал тихим деревянным голосом:

– Ты звонила?

– Я. Принес?

– А лавэ?

– С собой.

Денег у Ани не было. Не могла же она, в самом деле, учинить обыск в кисловской квартире. Да и не то ее интересовало.

– Перекинь сюда, – бесцветно произнес Кирик и впервые удосужился посмотреть на Аню. Наморщил лоб, отчего по пятнистому его лбу поползли извивающиеся складки. – Где-то я тебя уже вырисовывал. Па-гади... не-а, че-та не смекну. Ладна-а, по барабану. Грузи лавэ.

И он протянул руку.

– Не тут, – сказала Аня. – В подъезд. В новостройку. Давай, пошли.

Кирик встал и, бросив сигарету, сказал:

– Ну, пошли. А чего эт тя перекосило на крэк запасть? «Геринг» тебе хуже, что ли? «Дурь», конечно, финтовая, но...

– Тебе-то какая разница? – грубо оборвала его Аня. – Деятель морального фронта.

Кирик равнодушно передернул плечами и засмеялся. Аня знала, что у него это обозначало смех: он втянул голову в плечи, чуть откинулся назад всем корпусом, заложив руки в карманы, и выдал через нос:

– Кхе-е-е-е...

Они зашли в подъезд новостройки. Поднялись сразу на четвертый этаж. Кирик прислонился к стене и, бросив на Аню глубоко равнодушный пустой взгляд, выдохнул:

– Ну че... бабеус давай.

– Товар покажи, – хмуро сказала она.

Кирик пожал плечами, а потом полез куда-то в штаны, долго там рылся, вероятно, высвобождая хитро заныканную наркоту, и показал Ане маленький полупрозрачный пакетик, через который тускло просвечивал порошок:

– Ну.

Аня кивнула, а потом ее рука скользнула под куртку и вынырнула уже с пистолетом.

Кирик, который вряд ли ожидал такого от девицы в потертом затрапезе, еще больше вжал голову в плечи и, упершись затылком в стену, вдруг снова выдал акт смеховой реакции:

– Кхе-е-е-е... Да ты че, мокрощелка, совсем скурвилась? Да ты за кого меня торкаешь? Ты ж на пять метров от подъезда выщемиться не успеешь, тебя уже в работу возьмут, склеют только так. А там одним разорванным мохнатым сейфом не отпишешься. Ты че, думаешь, я один буду ходить с таким товаром?

Аня ткнула его пистолетом под горло и процедила сквозь зубы:

– Какие дела у тебя были с Юркой Кисловым?

Тщедушный Кирик захрипел и попытался было ударить ее коленом, но тут же получил стволом пистолета по виску и покатился вниз по лестнице.

– А-а, бля-а-а...

Аня спустилась за ним. Никогда еще она не испытывала такого бессмысленного животного ожесточения. Быть может, этот человек, которого она видела едва ли не в первый раз в жизни, ничего конкретного и стоящего не знал, не мог внести хоть какую-то ясность в гибельную путаницу вокруг убийства Юрки... но вся ненависть, накипевшая в ее душе, как навар на стенках посуды, – всей этой ненавистью Аня готова была залить этого Кирика, как линчуемых негров заливали воском и валяли в перьях.

– Вот что, Кирик Кириллов, – сказала Аня. – Кислова убили вчера вечером в «Аттиле». Ты был должен ему шестнадцать «тонн». Мочилово хотят повесить на меня. Так что я ни перед чем не остановлюсь. – Аня перевела дыхание, а потом, не в силах отказаться от жуткого искушения вывалить на Кирика все, что пережила сама, договорила:

– Катька, его жена, тоже склеила ласты. Так что мозги выбиваются обильно, сам видишь.

В голове у нее мутилось. В том числе от собственных слов.

– Не надо стрелять, – быстро заговорил Кирик, и оказалось, что у него очень даже отчетливая дикция. – Я тебя узнал. Ты в «Аттиле» под Дамиром работаешь. Я тоже под... э-э-э... Я скажу. Кислов давал мне наркоту. Я ее реализовывал... толкал. Большими партиями. Он работал с узкоглазыми. Больше я ничего не знаю.

– Кислов торговал наркотой?!

– Тор... торговал. Он через казахов что-то там маркитанил... я не знаю.

– Значит, так, – хрипло произнесла Аня, отчетливо понимая, что не представляет себе, на что колоть Кирика и как именно. Дамир лучше знает, как трамбовать таких кадров.

– Лежи тихо, – сказала она и вынула кисловский сотовый телефон. Стала набирать номер Дамира. Кирик лежал на полу и таращился на нее пустыми глазами.

Не отвечали долго. Аня, на мгновение забыв о том, какая тварь лежит у нее под ногами, вскинула глаза на окно. За окном пучилась, готовясь изойти блеклым осенним дождем, черная туча в серых клочьях. Аня вздохнула, подумав, что Дамир, быть может, говорит по домашнему телефону, и в этот момент внизу ей почудилось какое-то движение – и...

Кирик взмахнул рукой, в которой откуда-то нарисовался нож с выкидным лезвием, и если бы Аня не успела вспрыгнуть на две ступеньки вверх, то получила бы удар в живот. Но и без того нож прошелся по левому бедру, вспорол джинсы и неглубоко, но поранил ногу.

Аня вскрикнула и машинально надавила на курок пистолета, который она минутой раньше демонстративно сняла с предохранителя. Так, как учил ее Дамир.

Бах!

Эхо выстрела скатилось по ступенькам, шероховато огладило стены, ударяясь в двери еще не заселенных квартир и в окна, частью не застекленные. Вслед за эхом скатился по ступенькам и сам Кирик.

Пуля угодила ему прямо в лицо и убила наповал.

Во влажных и еще теплых пальцах его была зажата скомканная бумажка. Вероятно, он вытащил ее вместе с ножом и хотел уничтожить.

Аня, которая была оглушена не столько звуком выстрела, сколько фактом того, что она впервые в жизни убила человека – семейство Кисловых не считается, – хотела было пробежать мимо этого страшного оскаленного трупа. Но, повинуясь какому-то неосознанному импульсу, наклонилась и выхватила бумажку из скрюченных пальцев Кирика. Быстро сунула ее в карман, чувствуя, как закладывает уши, словно при отрыве самолета от земли. А затем пол под ногами дрогнул и поплыл.

ГЛАВА 7
ДВЕ РАЗБОРКИ

«Кажется, он говорил про то, что не пойдет один. Ничего, я вооружена. Но куда мне идти? Домой? К Дамиру? А что я скажу Дамиру, если ко мне прилипло, кроме Кислого, еще два... еще две смерти. Катерина-то сама... но ведь Кирика я убила... я!»

Аня опустила глаза и увидела, что окровавленные джинсы сильно разорваны на том месте, где по ним прошелся нож Кириллова, а сквозь разрез проглядывает кровоточащее мясо. Впрочем, больно не было. Аня коснулась пальцем раны, и он, не встречая сопротивления, вошел в ее тело, погрузился в горячее.

Тут ноги ее подогнулись от жуткой, ватной слабости, и она перегнулась через перила вниз головой. Аню вырвало в лестничный пролет.

Придя в себя, она стала спускаться, держа перед собой пистолет. Если там, у подъезда, ее поджидают, то она так просто никому не отдастся.

«Никому не отдастся» – дурацкое выражение. Чего еще ждать от путаны с трехлетним стажем?

Озираясь, она остановилась на самом выходе из подъезда. Никого. Или этот Кирик блефовал?

На ветке каркнула ворона, и Аня, вздрогнув, выронила пистолет. Тот звякнул о бетон, подскочил и съехал в неглубокую канаву, на дне которой раскинула объятия жирная осенняя грязь, густо замешанная на мазуте. Вероятно, рабочие пролили.

А и черт с ним, с пистолетом! Как там сказал Алешка? «Вспомнила баба, как была девкой»? Так?

Аня закусила губу и, прихрамывая, пошла по улице. Пройдя метров пятнадцать и поравнявшись с новостройкой, она обернулась и увидела трех парней в одинаковых черных курточках и черных же шапочках, расхоже именуемых «пидорками» и натянутых до бровей. Парни, сильно раскачиваясь и вихляя, шли за ней.

И с куда большей скоростью, чем она сама.

Аня ускорила шаг и, свернув в арку старенького пятиэтажного дома, побежала к дороге, где можно было поймать машину и улизнуть из-под носа этой троицы.

В ноге пульсировала боль, кровь упруго выталкивалась наружу, и уже почти вся штанина пропиталась ею. Шумело в голове. Стены домов то приближались, то отдалялись, в ушах лениво перекатывался глухой шум, как звук далекого, но яростного прибоя.

Долго ей так не продержаться.

– Стоять, сука! – грохнуло за спиной.

А вот это, что называется, влипла. Если бы не нога... А впрочем, при чем тут сослагательное наклонение?..

Ко всему прочему она споткнулась о какой-то торчащий из асфальта камень и, не устояв на ногах, упала лицом вниз. К счастью для себя – на груду осенних листьев, вероятно, подготовленных к ритуальному сожжению.

– Эт-та что такое? – басовито громыхнуло прямо над головой.

– А-а, не скажите, Евдокия Иванна. До чего молодежь пошла раззявистая! Под ноги не смотрят даже, все по верхам глазеют. Чегось там глазеть?

Аня подняла голову и увидела перед собой двух почтенного вида пожилых дам. Из весьма распространенной разновидности рода человеческого, именуемой «старушки подъездные vulgarae».

Что означает – старушки подъездные обыкновенные.

Одна из них была добродушного вида толстуха с тремя подбородками и неестественно рыжей шевелюрой уникального цвета, которого, вероятно, добилась посредством допотопной «химии», то есть красного стрептоцита. Она походила на гиппопотама средних размеров, облачившегося в коричневое пальто размером с чехол для БТР и обвешанного полудюжиной сумок, под весом которых прогнулся бы, вероятно, олимпийский чемпион по тяжелой атлетике Наим Сулейман-оглы.

Это именно она произнесла про раззявистую молодежь.

Вторая, высокая жилистая старуха с морщинистым лицом в огромном серо-буро-малиновом берете, из-за которого она походила на гриб-мухомор со ссохшейся шляпкой, бросила на Аню суровый взгляд и открыла было рот, чтобы сказать что-то осуждающее. Дескать, едва с ног не сбила, разиня, но тут на Аню обрушился сильный удар, а потом ее перевернули и, встряхнув, поставили на ноги.

Конец. Больше нет сил. И – как глупо, как глупо...

Сквозь дурнотную пелену и головокружение просочилось короткое:

– Посмотри, она «дурь» у Кирика склеила по ходу. Посмотри у нее.

– Бля, дойки у нее не хилые, размер третий с половиной, верняк!

– А Кирик там валяется с дырявым чердаком!

– Су-у-ука!

Тут в отрывистую, пересыпанную колкой бранью и специфическими словечками речь ублюдков включилось какое-то басовитое бормотание, потом сявканье, потом возмущенный визг, грохот и – вопль:

– Да ты че, старая першня-а-а?!

Аня почувствовала, что падает лицом в опавшие листья, но если при первом падении ей показалось, что они колючие, холодные и жесткие, то сейчас словно ласковая, пуховая подушка приняла в себя ее щеку и лоб.

Она не видела, что происходило вокруг нее.

А посмотреть было на что.

Проходившие мимо старушки, дамы отнюдь не самых-самых весовых категорий, просто-напросто вмешались в безобразие: трое парней подскочили к упавшей девушке, один из них ударил ее ногой по голове, двое других заломили руки, а потом тот, кто бил, задрал ей футболку и начал шарить по телу, не обращая никакого внимания на онемевших старух.

– Госсподи, – дребезжащим голосом выдавила похожая на гиппопотама. – Евдокия Иванна, да у нее ж вся нога в крови. Сволочи!

«Мухомор со сморщенной шляпкой» Евдокия Ивановна ничего не ответила, а просто уронила в кучу палых листьев одну сумку, а со второй, увесистой, набитой до отказа, шагнула к трем подельникам Кирика и с размаху вытянула того, что обыскивал Аню, по голове так, что тот схватился обеими руками за «пидорку» и, смешно повернувшись вокруг собственной оси, свалился на асфальт.

Вот тут-то один из державших Аню, увидев, как падает его товарищ, и испустил вопль про «старую першню».

Толстая старуха, последовав примеру своей товарки, надвинулась на хулиганов, но средством воздействия на них она избрала несравненно более опасное оружие.

– Да ты че, бабка, давно мозги не полоскала, что ли, – начал было тот, что поменьше ростом, отпуская руку Ани и пятясь.

Но возмездие настигло его.

С неожиданной для ее тучной фигуры прытью бабуля налетела на парня и со всего размаху толкнула его животом. Вероятно, так доблестные рыцари таранили стены замков в Средневековье. Незадачливый хлопец полетел на землю, перекувырнулся и на глазах у остолбеневших уличных котов загремел головой о мусорный контейнер.

Целая куча зловонных отходов, бутылок, склянок, просто аморфного мусора обрушилась ему на голову.

Третий, вероятно, сочтя, что на сегодня впечатлений более чем достаточно, оттолкнул Аню и бросился бежать.

Толстая бабуля, войдя в раж, бросилась за ним вдогонку, крича: «Вот тебе, ска-а-атина!», а вторая методично колотила сумкой того, что первым получил на орехи, и приговаривала:

– Вот тебе дивиденды! Вот тебе дивиденды!

По всей видимости, эта дама была пострадавшим вкладчиком одной из финансовых пирамид и представляла, что колотит г-на Мавроди или подобного ему «Хопер-инвеста».

Аня пришла в себя от того, что кто-то провел шершавой теплой ладонью по ее щеке и произнес:

– Как они тебя, девонька... Ну-ка вставай.

– В больницу ее надо.

– Нельзя мне в больницу, бабушки, – пробормотала Аня, открывая глаза.

– А от нее водкой несет, как от нашего дворника Макеева. Может, и на самом деле в больницу не надо. В вытрезвитель, а?

– Грешно так шутить, Евдокия Иванна. Видишь, что у нее с ножкой-то?

– Да вижу, чай, не слепая.

Аня провела мутным взглядом по лицу склонившейся над ней женщины и произнесла:

– Здравствуйте, бабушка. Вы меня не узнали? Я Аня Опалева. Я с вашим Алешей... не узнаете?

– А и правда Аня, – выговорила старуха и пожевала губами. – То-то я смотрю: лицо знакомое. Ты ж Кольки-учителя дочка?

– Да.

– И где только наших, текстильщицких, не встретишь! Я всегда говорила, что нету им покоя, нашим-то. Непутевые все, шебутные. Взять хотя бы Ваньку мово, болвана чумурудного. Ваньку мово...

При упоминании этого имени суровая бабка вдруг распустила строгие сухие губы и всхлипнула.

Это была Евдокия Ивановна Каледина – родная бабушка Алексея.

* * *

Дамир Сафин мерил широкими шагами свою гостиную. На его лице были написаны раздражение и тревога.

Из отпущенного Вайсбергом срока осталось всего ничего – один вечер. И Дамир прекрасно понимал, что ничего не успеет сделать. Ничего. Потому что убийца – о, убийца Кислова прекрасно известен Вайсбергу. Дамир был уверен в этом, как и в том, что эта Анька Опалева, хорошенькая дура, на которой он по глупости чуть не женился три года назад, – что эта Анька вообще не при делах.

Дамир был уверен, что Вайсберг и организовал убийство собственного зятя. Не исключено, что у банкира и Юрки были какие-то трения, и потому он решил убить сразу двух зайцев: первым зайцем был, разумеется, нежеланный Юрка, а в статусе второго жертвенного длинноухого зверька выступал клуб «Аттила» и лично он, его владелец Дамир Сафин.

Тем более что после убийства Кислова куда-то бесследно исчезли два охранника клуба. Причем один из них был тот самый Леонид, что стоял на выходе и по распоряжению Дамира не выпускал из «Аттилы» никого.

Вот он-то как раз убийцу, быть может, и пропустил.

Дамир посмотрел в зеркало, из которого на него смотрело осунувшееся и потемневшее лицо уставшего и вдосталь нахлебавшегося за эти двое суток человека, и подумал, что он, Дамир, если действия будут развиваться такими темпами, скоро будет выглядеть хуже иного покойничка.

То есть станет почти таким же страшным на харю, как этот рыбьемордый Ледяной.

Да что Вайсберг... Дамира куда больше волновал Андроник. Этот третейский судья городского криминала, который мнил себя последней инстанцией и самыми справедливыми полагал законы вендетты. Кровной мести.

А сам!

Конечно, можно было обратиться в ФСБ или РУБОП за помощью, кое-какие знакомства имелись, но туда Дамир Маратович хотел обращаться менее всего. Нет, туда нельзя. Да еще если учесть эти проблемы с налоговой и недавние рамсы с деятелями из ОБНОНа, которые устроили облаву и выдернули двух каких-то обдолбанных субъектов с чудовищными запасами кокаина и крэка в карманах. На несколько десятков доз. Конечно, Дамир тогда сказал обноновцам, что за клиентуру он не отвечает. Не может же он, в самом деле, каждого обыскивать, кто в «Аттилу» приходит.

Но все равно – неприятно.

Впрочем, Дамир уже предпринял кое-какие меры.

Он нервно взглянул на часы: двадцать двадцать семь. В половине девятого должен звонить Ринат. Пусть знает этот тесный еврейско-кавказский союз, что его, Дамира Сафина, просто так голыми руками не возьмешь.

И еще эта дура Анька... Где шляется эта шалава? Мало того, что уже сутки не была в «Аттиле», так ведь и дома, то есть на квартире, которую снимал ей Дамир, не появляется – и не звонит! Перекрывается, стерва? Свою собственную маленькую игру замесила, клава?

Застрекотал сотовый.

– Ринат? Ну что?

– Набили «стрелы» на Трофимовском тракте. На Грязном. На одиннадцать. Менты дорожные тамошние в курсах, в тему влезать не будут. Я им присоветовал, чтоб никуда не высовывались с Трофимовского КП.

– С кем ты говорил? С Андроником?

– Нет, с Тиграном.

– Ильдар с тобой?

– Пошарил он насчет твоей Опалевой. Нет ее нигде. Пацаны нарыли там, что она вчера в «Белой горе» была, узнали, с кем. Только дома его нет, этого Никифорова Леонида Александровича. Знаешь, кто он такой? Никогда не угадаешь. Попом он приколбасился в церкви.

– Значит, Опалевой не обнаружили?

– Да куда она денется, твоя будка? Кушать захочет, нарисуется. Подгребай на Трофимовский к одиннадцати. Грязный мост. Будем разруливать твою непонятку с Ледяным.

* * *

Трофимовский тракт был длинным безлюдным шоссе на самой окраине города. По одну сторону от него чернел лесок, за которым в некотором отдалении высилось несколько типовых девятиэтажек. Меж них затесалось пять или шесть ТЭЦ-»озер», в которые сливали мазут и отходы; по другую сторону тракта простиралась степь.

Трофимовский тракт был излюбленным местом для «стрелок» городской братвы. В особенности братки отличали тот фрагмент тракта, где он проходил по мосту через маленькое грязное озерцо, чьи берега утопали в вязкой, глинистой жиже.

Это был так называемый Грязный мост.

К одиннадцати часам вечера восемнадцатого октября сюда начали съезжаться иномарки, из которых кучками выходила молчаливая и сосредоточенная братва.

Дамир со своим личным телохранителем Вадимом приехал едва ли не последним. Ильдар, рослый татарин с широким хмурым лицом, подошел к нему и сказал:

– Подъедет сам Ледяной. Только что узнал. К чему бы это, не знаешь? Ледяной просто так по «стрелкам» мотаться не будет, он же тебе не «бык» и не «разводящий».

– Не знаю, – сказал Дамир. – Меня другое беспокоит. Где эта жаба?

– Которая? Ты в последнее время себя таким количеством жаб окружил, что так сразу и не поймешь, про кого говоришь. Опалева?

– А кто же еще!

– Ладно, пора, – сказал Ильдар. – Они на месте. Пошли, Дамир.

Они оторвались от группы своих бойцов и, взойдя на освещенный фарами сразу нескольких машин мост с одной стороны, пошли навстречу двум невысоким кавказцам, в которых Дамир без особых колебаний признал Андроника и его дальнего родственника Тиграна Копельянца.

Разговор начал Тигран.

– Ви нащли таво щякала, что замочил Кислова?

– Я думаю, что ты неправильно начал разговор, – сказал Ильдар. – Ты Тигран, да? Так вот, Тигран, я утверждаю, что наезд на Дамира совершен не по понятиям. Мы признаем, что он должен Ледяному двести «тонн» баксов. Долг он вернет. Нам показалось, что Ледяной сам сорвал разговор по этому долгу, поставив ультиматум насчет мочилова. Никакой дурак не станет убирать человека в собственном клубе, да потом еще предупреждать его тестя.

– Все это только слова, – нетерпеливо сказал Тигран и сплюнул. – Не гони порожняк.

– Вот что, – медленно заговорил Дамир, который чувствовал на себе холодный взгляд Андроника и неуловимый, обжигающий – Тиграна, – я хочу сказать, что я, конечно, не могу воскресить Кислова. Но я могу компенсировать его жизнь жизнью другого человека.

– Той бабы, которая была с Кисловым? – презрительно усмехнулся Тигран. – Бросовый товар предлагаешь?

Тут Дамир не выдержал: несмотря на то что Ильдар предостерегающе сжал ему запястье, он чуть подался вперед и заговорил тоном, в котором читалась откровенная угроза:

– Не знаю, что ты называешь бросовым товаром, Тигран, но только, по-моему, гниляк этот вокруг Юрки соорудил сам Вайсберг. Ему выгодно опустить меня до уровня «шестерки» или того лучше – до уровня двумя метрами ниже могильной плиты. Я хотел с ним договориться, но он сам все запоганил. От долга я не отказываюсь. Я верну его. С теми процентами, которые были оговорены вашим жидом. Но больше от меня ничего не ждите.

И он произвел ответный плевок, который едва не попал Тиграну на ботинок.

Вопреки ожиданию реакция армян была достаточно спокойной. Вопреки ожиданию – это потому, что со всех сторон уже послышался металлический лязг изготовляемого к бою оружия, как только рядовые бойцы просекли, что у боссов разговор не клеится и что склеить его, этот разговор, куда сложнее, чем склеить ласты.

Заговорил молчавший до тех пор Андроник:

– Хорошо, дорогой. Я вижу, говорить ты умеешь. Но умеешь ли отвечать за свои слова?

– Ты мне не экзаменатор, – не без холодка в спине ответил Дамир.

Ильдар снова предостерегающе сжал ему запястье.

– Это верно, – спокойно отозвался Андроник. – Не экзаменатор. Но у меня к тебе есть два вопроса. Первый: когда и как ты собираешься возвращать долг, если известно, что нала у тебя нет?

– А второй?

– Ты сначала на пэрвий ответь, да, – нагло сказал Тигран.

Дамир посмотрел на Ильдара, сглотнул и с видимым усилием заговорил:

– Завтра по старому и проверенному каналу я получаю товара на полмиллиона долларов. На реализацию уйдет не более недели. И тогда я смогу рассчитаться.

– Что за товар? Откуда?

– Через Казахстан. Большего сказать не могу.

Тигран презрительно скривился и бросил:

– А большего и нэ надо, дарагой. Наркош прикармливаешь, да? Да нэ парься ты, я сам всо панымаю. На сколько, говоришь, товара?

– На пятьсот «тонн». Примерно.

Тигран переглянулся с Андроником, и последний сказал:

– И теперь второй вопрос...

В этот момент за спиной раздался визг тормозов, и Андроник, неспешно развернувшись всем корпусом, не завершил свою фразу, перейдя на другое:

– Да, кажется, я поспэшил. Думаю, что второй вопрос задам тебе не я.

Дамир посмотрел поверх головы низкорослого кавказца: прямо на них в развевающемся по ветру черном пальто, в котором фигура этого высокого худого человека выглядела еще более высокой и худой, шел Михаил Моисеевич Вайсберг.

Приезд банкира на бандитскую «стрелку», мягко говоря, был прецедентом из ряда вон выходящим. Это можно было объяснить только какими-то чрезвычайными обстоятельствами, и поэтому Ильдар и Дамир напряглись, предчувствуя, что все это неспроста.

Вайсберг подошел к «разруливающим», быстро взглянул на Андроника, и тот, полуприкрыв глаза воспаленными веками и не глядя на Дамира, сказал:

– А второй вопрос желает задать уважаемый Михаил Моисеевич.

Вайсберг шагнул вперед, приблизил свое худое лицо к лицу хозяина «Аттилы» так, что длинный хищный нос банкира едва не коснулся лба его оппонента.

Тонкие бескровные губы Ледяного искривились, и он выговорил скрипучим, нарочито спокойным голосом, в котором, впрочем, можно было уловить, словно сдерживающие речь, упругие металлические нотки ярости:

– Ты и теперь будешь утверждать, что непричастен к убийству Кислова? И твоя сучка тоже? Очень хорошо. Мне уже успели передать, что ты обвиняешь в убийстве Кислова меня. Эта версия показалась мне оригинальной, но отнюдь не забавной. Ну ладно, допустим, что Кислова убили по моему заказу, и ты со своей расписной подстилкой Опалевой не при делах. Подставили вас. Но тогда... – Ледяной сделал невольную паузу, в горле его что-то коротко хрипнуло, но он быстро овладел собой и договорил: