Текст книги "Государственный киллер"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 10
А что это ты несешь, Красная Шапочка?..

Свиридов не знал, сколько могло пройти от момента падения в багрово-алую пропасть... Может, час, может, несколько минут, но только он почувствовал, что находится все-таки в этой реальности оттого, что чьи-то грубые руки схватили его и, крепко тряхнув, поставили на еще не слушающиеся ватные ноги.

– Какой камуфлет, разъети его в лодыжку, – прогрохотал над ухом громовой голос. Свиридов посмотрел в ту сторону, откуда раздались звуки всех семи труб Апокалипсиса, и увидел ухмыляющееся лицо лейтенанта Бондарука. Вероятно, еще серьезно сказывались последствия отравления, потому что голос Бондарука никогда не отличался громовой мощью...

А через плечо Бондарука он увидел такое, что заставило его содрогнуться всем телом.

У стены лежал сильно обезображенный скрючившийся труп. Лица, по сути, не было, потому что оно было выжжено до костей. Из разорванной артерии на шее текла кровь, и ее собралось на полу уже целое озерцо, в котором четко отпечатался чей-то жирный черный след.

Козенко...

В метре от Свиридова высилась громадная полусогнутая фигура отца Велимира, которому уже надели на запястья наручники.

– Ну что, парни, – сказал Бондарук, – босс велел передать вам, что плохая, дескать, у вас маскировка. Это только Купа наш купится, – и он хлопнул по плечу наглотавшегося отравляющего вещества на общих правах со всеми Купцова и захохотал над своим плоским каламбуром, – а настоящие спецы раскусят в два счета. Ладно, выводите их.

– Плохая маскировка, говоришь... – обратился к нему уже немного оклемавшийся Владимир. – А кто прошел в двух шагах от радикулитного деда и заботливо поддерживающего его сына и даже не оглянулся?

Бондарук закусил губу от злости.

– Так это были... вы? Ну, чего уставился? – рявкнул он на остановившегося свиридовского конвоира и хлопнул того по спине. – Давай... выводи этого козла травку пощипать!

...Их привезли в уже знакомое серое здание, но направили не в КПЗ, как раньше, а в мрачный подвал. Провели длинным сырым коридором, скудно освещенным светом двадцатипятиваттных лампочек, и сопровождающий их Бондарук приказал:

– Так... этого в шестую, – он показал на Фокина, – а этого, героя, ежкин кот...– он выразительно сплюнул в направлении Свиридова, – во вторую.

– Но там же... – начал было конвоир, но Бондарук перебил его коротким и внушительным:

– Все!!!

Массивная дверь на рыжих от ржавчины мощных петлях распахнулась, и Владимира втолкнули в почти наглухо затянутое тьмой помещение. Судя по этому мраку, да еще пронизывающей – прямо-таки колодезной – сырости, оно освещалось и одновременно обогревалось только одним тусклым огоньком умирающей лампочки возле входа.

– Вот тут и посиди, – добродушно напутствовал его на прощание лейтенант Бондарук. И дверь хлопнула, отрезав Свиридова от жизни.

Он прошелся по убогому квадратному помещению и только через минуту заметил, что у стены, в груде непотребного серого тряпья лежит какой-то человек. Свиридов некоторое время постоял на месте, размышляя, что бы это могло значить, потом вспомнил недоговоренную фразу конвоира: «Но там же...» – и решительно шагнул к своему соседу по преисподней. Он протянул было руку, чтобы потрепать того за плечо и разбудить, но в этот момент человек сам зашевелился и повернул к Владимиру равнодушное бледное лицо.

– А, Свиридов, – выговорил он после нескольких секунд пристального осмотра вновь прибывшего, – мне почему-то все время казалось, что это рано или поздно произойдет... ты окажешься здесь со мной.

Владимир медленно отвел занесенную над человеком руку и тряхнул головой, словно не веря, что все происходящее – не морок и не последствие отравления в «Менестреле».

Перед ним был тот, кого официально считали мертвым и объявили об этом на всю страну.

Это был подполковник Панин...

* * *

Удивление – чувство, конечно, здоровое, но не в таких условиях, в которых в данный момент находились Свиридов и его неожиданный сосед. Владимир присел на корточки возле Панина и глухо произнес:

– Значит... жив? Интересный получается ватерклозет, как сказал бы лейтенант Бондарук.

– Ну, чем порадуешь? – спросил Панин. Спросил так буднично, точно они расстались накануне, а сейчас встретились, скажем, на футбольном матче и теперь обсуждают перспективы будущей игры.

Владимир сел на жалкое подобие топчана у противоположной стены и ответил:

– А разве это я должен радовать, а, Панин? По-моему, это ты втравил меня в эту занимательную историю... Такая, знаешь ли, алгебраическая задачка со всеми неизвестными. Так что ты и рассказывай.

– Зря ехидничаешь, – ответил тот. – Знаешь, Свиридов, давай лучше помолчим... из болтовни никогда ничего хорошего не выходило. Ну, откуда я знаю, что тебя нарочно не подсадили ко мне, а?

– Бывший офицер спецотдела ГРУ в роли «наседки»? – саркастически протянул Свиридов. – Что-то раньше ты был обо мне более высокого мнения.

– Ну, так раньше мы и сидели не здесь, а в моем кабинете тремя уровнями выше.

– Вот с твоего кабинета все и началось.

После этой фразы в камере на добрые полчаса воцарилась гробовая тишина. Каждый думал о чем-то своем. Свиридов размышлял о том, что, по всей видимости, Кардинал не очень-то доверял Купцову, если предусмотрел такой провальный для его подчиненных вариант. Ведь Кардинал просчитал, что Свиридов и Фокин явятся в «Менестрель» и выставят свои условия. Наверно, этот самый Кардинал-Адриан действительно был в клубе... Подумал, что Купцов слишком задерживается для того, чтобы все было благополучно, и дал Козенко примерно следующую инструкцию:

– В критический момент подними крышку прибора, и все будет благополучно разрешено.

И в самом деле, ситуация была разрешена. Правда, Кардиналу пришлось пожертвовать крупной фигурой в своей игре, а именно – вице-мэром Козенко, но сделал он это вполне осознанно, и в конечном итоге жертва будет выглядеть оправданной.

Скорее всего, именно такой ход событий и был предначертан волей загадочного супертеррориста... или кто он там на самом деле.

Все чаще и чаще Свиридов задумывался над тем, почему именно он и его ближайший друг Фокин подверглись таким жестоким нападкам этого могущественного человека. Трудно предположить, чтобы это происходило просто так, без всяких на то оснований. И существовали веские причины думать, что разгадка этого кроется в его, Владимира, прошлом.

Кто-то уже говорил ему что-то подобное. Фраза «Разгадка кроется в вашем прошлом» уже имела место быть. И тут он вспомнил.

– Вы не думаете, что убийство Горбункова связано с вашим прошлым? – сказали ему три дня назад. И если раньше это касалось только убийства Горбункова, то теперь оно получило новые отправные точки – после того как Владимир увидел сестру Семена в обществе убийц ее брата и похитителей матери. Что-то незаметно, чтобы она находилась там по принуждению.

А главное – Владимир вспомнил, кто сказал ему эту фразу про убийство Горбункова. Этот человек сидел сейчас перед ним.

– Слушай, Панин, – проговорил Свиридов, – ты в самом деле тоже считаешь, что люди, убившие Горбункова, хорошо меня знают?

Тот, по-видимому, тоже углубившийся в какие-то свои воспоминания, вздрогнул и поднял голову.

– Что? А, вот ты о чем? Да, я уверен, что так оно и есть.

– Где же я мог перейти дорогу этому Кардиналу? Слушай, Панин, у тебя есть имя? А то все Панин, Панин... прямо как на допросе.

– Андрей.

– Ну так вот, Андрей... Конечно, я понимаю, что ты можешь повторить свою замечательную фразу про «наседку», но и у меня есть ровно столько же оснований для аналогичных мыслей. Даже больше... в самом деле, подполковник ФСБ в камере ФСБ же! Так вот... Что там все-таки произошло на территории Ельховского комбината?

Панин еле слышно вздохнул.

– Все было просчитано с самого начала, – произнес он, – непонятно, как это могло ускользнуть от меня, но все было разыграно как по нотам. Теперь ясно, что Горбункова убили именно по указанию самого Кардинала и с ведома вице-мэра, а потом...

– Ты же говорил, что в милицию позвонили соседи!

– Какая теперь разница, откуда звонили? – устало отмахнулся подполковник. – Я сказал, что мне велели из мэрии... звонили оттуда. Оттуда же поступила рекомендация привлечь тебя к операции... Помнишь, Козенко строил из себя эксперта по спецподготовке. Меня ознакомили с некоторыми материалами твоей биографии и биографии Фокина, и я подумал, что людей, прошедших такую школу, в самом деле целесообразно привлекать к таким опасным мероприятиям. Дали мне прослушать записи телефонного разговора, в котором Кардинал называл время и место... мне даже в голову не пришло, что слишком мала вероятность того, что террорист столь высокого класса может проколоться так глупо – дать прослушать свой важнейший разговор.

– Материалы на меня и Фокина собирал Кардинал, – пробормотал Свиридов. – А может, он знал все с самого начала... Скорее всего, так оно и есть.

Панин внимательно посмотрел на Владимира.

– Ты в самом деле участвовал в сверхсекретной операции в Чечне?

– Ты же с таким апломбом утверждал это на допросе...

– Я делал и говорил то, что мне приказывали, – медленно проговорил Панин. – А это правда, что ты и Фокин имеете отношение к ликвидации генерала Дудаева?

Владимир молчал.

* * *

...Свиридов даже наедине с собой предпочитал не отвечать на этот вопрос определенно: да или нет.

...Их снабдили новейшей военной техникой и забросили в горы, где они провели пять недель на грани существования. Их – это капитанов ГРУ Владимира Свиридова и Альберта Чекменева, старших лейтенантов ГРУ Алексея Виноградова, Афанасия Фокина и Руслана Окрошевского. Все – бывшие государственные киллеры спецотдела «Капелла». Впервые, наверное, Владимир понял, как чувствовали себя партизаны в Великую Отечественную в глубоком тылу у гитлеровцев...

Он помнит, как надолго получил почти физическое отвращение к женщинам – после того как воочию увидел белокурых прибалтийских снайперш-наемниц, которые, смеясь, стреляли по «яйцам русских щенков». Свиридов знал литовский язык и понял эту фразу, а один из его напарников, Леша Виноградов, вероятно, знал его еще лучше, потому что услышал что-то совершенно дикое, и дрогнула его ороговевшая от равнодушия к человеческой крови и чести душа.

Прибалтийки не успели даже пискнуть. И с тех пор он не мог до конца простить весь прекрасный пол за то, что среди них, женщин, встречаются вот такие.

Он никогда не забудет, что после того как все кончилось, они пробирались к своим – хотя было непонятно, кто в этой войне свой, а кто чужой. Их осталось четверо – Свиридов, Алик Чекменев, Виноградов и Афанасий Фокин. Они прошли через ад, а на выходе оттуда их встретил безусый русский солдат, который принял их за чеченцев и выстрелил из гранатомета.

Конечно, они могли не допустить этого, но даже их тренированное чувство самосохранения не подсказало, что смерть, так упорно обходившая их стороной, нежданно-негаданно выскользнула из рук неопытного русского мальчика, их брата по крови, который, быть может, впервые взял в руки оружие, чтобы эту кровь пролить.

Чекменева тогда разорвало в клочья, Виноградова тяжело ранило, а сам он, Владимир Свиридов, оказался в госпитале с черепно-мозговой травмой и частичной потерей памяти. Он выжил, но его поспешно комиссовали – то ли потому, что он в самом деле был больше непригоден к службе в элитных спецслужбах, то ли сочли его миссию выполненной и поспешили сплавить на «гражданку»...

* * *

– Я понимаю, – сказал Панин после короткой паузы, – на такие вопросы не отвечают, но, по некоторым данным, Кардинал имеет отношение к чеченским полевым командирам, более того, его мать – с большой степенью вероятности – чеченка, так что я подумал... Может, ему заказали тебя?

– А зачем взрывать завод и проводить в СМИ эту великолепную рекламную кампанию, где я вывожусь под именем Кардинала? Конечно, это можно объяснить... Скажем, он решил исчезнуть из России так, чтобы его считали мертвым. А мертвым на самом деле буду я – под именем Кардинала. Решил, так сказать, убить сразу двух зайцев – и выполнить задание, и поставить крест на собственной столь печально известной биографии. Но это все теория. Думается, практика сильно отличается от этих логических построений.

Свиридов улегся на бок и посмотрел на внимательно прислушивающегося к его словам Панина:

– Расскажи-ка мне лучше, Андрюха, как тебя-то сюда водворили. Это, вероятно, очень занимательно.

– Да уж куда занимательней, – махнул рукой тот. – Когда мы прибыли на завод... ты же помнишь, раньше вас на двадцать минут... я полез на крышу корпуса с Купцовым и парой бойцов. Осмотрели крышу, огляделись вокруг. Оттуда все просматривалось прекрасно, и я решил руководить операцией именно оттуда. Потом приехали вы, к вам подошел майор Малышев, и тогда Купцов выстрелил в него из снайперской винтовки. Тут я начал понимать, что к чему... бросился на Купцова, и им удалось меня вырубить.

– Я одного не понимаю, – сказал Владимир, пристально глядя на Панина. – Почему они тебя не убили на самом деле, как о том Козенко проинформировал журналистов, а держат вот здесь?

– Я тоже думал об этом, – сказал Панин. – Хотя о том, что меня «убили» в прессе, узнал только от тебя. Наверно, есть на меня какие-то планы... все-таки я не какая-нибудь мелкая сошка... Может, Козенко привлечет к сотрудничеству...

– Козенко? Козенко уже не привлечет.

– Это почему же? – медленно выговорил Панин и наклонился вперед, словно стараясь разглядеть скрытое полосой мрака лицо Свиридова.

– Потому что сегодня ночью он был убит в клубе «Менестрель».

После этого сообщения Свиридова снова повисло тяжелое молчание. Его оборвал Владимир, который вскочил со своего места и энергично прошелся по камере, а потом сказал:

– Эта ночь принесла еще два трупа. Убили Колю Морозова... мне бы не особенно о нем печалиться, потому как это именно он навел на мою квартиру людей Кардинала. И вот еще Андрей Дмитриевич... Тоже не самый плохой человек, которого я когда-либо знал, хотя у меня больше оснований для радости, чем для печали.

– Значит, ты воевал в Чечне, – задумчиво протянул Панин, который, казалось бы, и не слышал самых последних разглагольствований Владимира, или они попросту не произвели на него впечатления. – А я вот воевал в Боснии. Я же на самом деле не Панин.

– А кто же ты? – настороженно спросил Свиридов.

– Панич, – ответил тот. – Мой отец был серб. Точнее, наполовину серб. Габор Панич. А я вот счел нужным русифицировать свою фамилию.

– Серб? – проговорил Свиридов. – Тогда тебе нужно сидеть в одной камере не со мной, а с Афоней Фокиным. Он у нас проюгославский националист и, мягко говоря, ярый недоброжелатель НАТО. Неделю назад чуть не подрался с американскими туристами, которых угораздило вовремя отсюда не уехать. Они вроде как говорили, что самые лучшие люди на земле – это американцы, самые лучшие американцы – это ковбои, а самые крутые ковбои живут в Оклахоме. Ну, Афоня и предложил им убираться в свою Оклахому, пока он им не показал, где на земле живут самые миролюбивые и незлобивые священники. Он же был в облачении.

– Понятно, – сказал Панин. – Ладно, давай пока что спать. Что-то я утомился.

– Да и я тоже... – начал было Свиридов, но в этот момент в двери лязгнул ключ, и она медленно отворилась, противно при этом скрежеща ржавыми петлями.

Вошел лейтенант Бондарук с ручным фонарем.

– А, ватерклозет пришел, – весело приветствовал его Свиридов. – Чего тебе тут надо?

Бондарук угрюмо посмотрел на него и открыл было рот, чтобы заговорить, но Свиридов перебил его:

– Слушай, Бондарук, устрой мне встречу с твоим шефом. Я, конечно, понимаю, что он парень серьезный... Козенке уже на этом свете устроил замечательное адское пламя, разве что сковороды не хватало... но все-таки хотелось бы видеть человека, который выговорил нам с Паниным это милое местечко.

Панин поднялся с лежака и встал за спиной Владимира.

– Это верно, – коротко и внушительно сказал он.

– Значит, тебе нужен Кардинал? – с перекосившимся от странной сардонической улыбки лицом произнес Бондарук. – Значит, ты хочешь видеть Кардинала, не того, который по телевизору и по газетам... А который настоящий?

– Я же сказал, – ответил Свиридов. – Я понимаю, что он как-то не особо жаждет сюда спускаться, но все же...

– Почему же не жаждет? – ответил Бондарук. – Хочешь увидеть Кардинала, посмотри. Обернись – и посмотри.

Свиридов машинально повернул голову и увидел выплывшее в полосе света улыбающееся лицо подполковника Панина. И тут Владимира пронзило, прострелило навылет звенящим холодом... Быть может, это были последствия того белого ядовитого тумана в «Менестреле». А может, и что иное...

– Я же сказал, что несколько русифицировал свое имя, – проговорил тот. – Моя фамилия действительно Панич. Адриан Панич.

– Значит, ты и есть Кардинал? – пробормотал Свиридов. – Но... зачем весь этот маскарад?

– Ты знаешь, у меня слабость к театральным эффектам. Так же, как, впрочем, и у тебя. Мне ведь никогда не приходилось сидеть в тюремной камере, и я решил устроить себе такие именины сердца. А чтобы не показалось тоскливо, обзавелся таким замечательным соседом, как ты.

Он повернулся к Бондаруку и спросил:

– Ты принес, что я приказывал?

– Да.

– Дай сюда. Держи Владимира Антоновича под прицелом, он – человек, любящий неожиданные шутки и розыгрыши.

Впрочем, в этот момент Владимир едва ли был способен на подобное. Его словно ударили обухом по голове. То, что казалось минутой ранее неясным, смутно угадывающимся и тревожным, выплыло наружу и сомкнулось вокруг фигуры Панина, так неожиданно – в самом деле скорее по законам театральной сцены, а не реального течения жизни – оказавшегося тем самым роковым противником, который сумел переиграть его, Свиридова, дважды, а сам не пропустил ни одного ответного удара. Кардиналом. Адрианом Паничем.

– А почему Кардинал? – скорее механически спросил он, причем этот вопрос, вероятно, был самым излишним и глупым из всех, какие он только мог задать.

Панин ловко пропустил руки под мышками Владимира и защелкнул на его талии кожаный пояс, похожий на ремень, но с чрезмерно толстой пряжкой и железными бляшками по всей длине пояса. Потом произнес:

– Почему у меня такое имя? Нет, ты не подумай чего... насчет католической церкви. Просто у меня в свое время была такая любимая фраза... когда какой-нибудь олух начинал нести околесицу, я говорил: «А что это ты такое несешь, Красная Шапочка?» Красная шапочка, красная шапочка... А это символ кардинальского сана, вот один грамотей... покойный, – прибавил Адриан тоном Шефа из «Бриллиантовой руки», – он меня и прозвал Кардиналом. Смешно, правда?

Свиридов продолжал молчать, зато Бондарук хрюкнул от сдерживаемого смеха и прикрыл лицо рукой.

– В общем, так, Свиридов, – продолжал Панич, – выходи отсюда и следуй за Бондаруком, но помни, что я снабдил тебя вот этим ремнем, в который вмонтировано сто граммов пластита, и все это контролируется взрывателем, находящимся у меня в руке. Бомба направленного действия, не заденет и мухи, которая будет бегать по твоему брюху, а вот тебе придется несладко. Я думаю, никому не будет приятно соскребывать твои кишки с потолка и стен. Так что веди себя хорошо.

– Твоя фамилия Шевченко, – вдруг сказал Владимир, – почему тогда Панич?

– У меня много фамилий, – ответил Кардинал, легонько подталкивая Свиридова в спину, – Андрей Панин, Антон Шевченко и так далее. Панич – фамилия моего отца, Шевченко – его же фамилия по его матери, моей бабушке, а она была с Западной Украины. Но самое интересное – фамилия моей матери. Дудаева... Двоюродная племянница генерала. Так что, по большому счету, у меня нет ни настоящего имени, ни настоящего лица. А теперь поехали.

– Куда? – спросил Свиридов.

– Я думаю, для начала в клинику пластической хирургии, – последовал невозмутимый ответ.

Глава 11
Последние метаморфозы Кардинала

Еще не начало светать.

У здания областного управления ФСБ под ярким фонарем стоял тот самый «Кадиллак», что ночью был замечен на стоянке возле «Менестреля». Возле него находились два омоновца с автоматами.

Бондарук сел за руль, а Свиридов и Кардинал в салон, где уже находились Купцов и двое парней весьма криминального вида, лица которых показались Владимиру смутно знакомыми. В самом деле, в последнее время он видел столько кардиналовских ублюдков, что наверняка многих примечал уже по второму разу.

– Что, Купцов, очухался? – весело спросил Панич.

– Ну и шуточки у тебя, Адриан! – пробормотал тот. – Ну, зачем ты подорвал несчастного Козенку?

– Если бы я не подорвал несчастного Козенку, то вот этот милый гражданин, который, кажется, уже изрядно поучил тебя правилам хорошего тона, сделал бы из тебя и твоих уродов дуршлаг и при этом даже не поморщился бы.

– Ну, это мы еще посмотрели бы, кто из кого, – пробормотал тот.

– В общем, я очень тобой недоволен, Купцов, – подвел итог Панич, – еще один прокол – и ты немедленно меняешь прописку и перемещаешься на Елшанское кладбище.

– Ого, у нас даже риторика сходная, – пробормотал Свиридов. – Я говорил Купцову примерно то же самое.

– Мы вообще очень похожи, – сказал Кардинал. – Разве ты не заметил?

– Но...

– Ни слова больше! – крикнул на него Кардинал. – У тебя еще будет время поговорить.

– Куда едем, Адриан? – спросил сонный Купцов, который, по всей видимости, никак не мог очухаться от последствий того злополучного взрыва. Шеф взглянул на него искоса, но ничего не сказал. По лицу Купцова было видно, что он хотел переспросить, но не осмелился.

Они остановились у входа в «Менестрель». Напротив него высилось внушительное девятиэтажное здание, которое при коммунистах именовалось «Горстройпроект», а теперь характеризовалось фразой «Кто в лес, кто по дрова». Имеется в виду, что в стенах несчастной девятиэтажки находилась масса разнокалиберных учреждений – от похоронного агентства с названием вроде сакраментального «Ты меня никогда не забудешь, ты меня никогда не увидишь» до микрорайонного управления канализации и общественных отхожих мест.

Именно сюда направился Кардинал, а за ним последовал Купцов и двое телохранителей, конвоирующих Свиридова. Адриан шел с таким беззаботным видом, словно направился куда-нибудь в тир стрелять по мишеням, а не ставить какие-то эксперименты на живых людях.

На проходной сидел охранник, который, увидев небрежный жест Панича, отвернулся и уткнулся взглядом в поверхность стола, на которой наличествовал журнал, изобилующий изображениями голых силиконовых дам.

Они поднялись на седьмой этаж, и в лифте Купцов снова недоуменно спросил:

– Куда мы, Адриан?

– Тебя это никоим боком не касается, – холодно ответил Кардинал. – Основной разговор будет вот с этим молодым человеком. – И он небрежно кивнул в сторону бледного, но спокойного Свиридова.

– Спать хочется, – глубокомысленно заметил Купцов и в подтверждение своих слов зевнул. – Всю ночь мечемся, как загнанные хорьки. Уже четвертый час, е-мое.

– Ничего, – не глядя на него, сказал Кардинал, – тебе недолго осталось.

Свиридову эта последняя фраза показалась довольно зловещей...

Они вышли из лифта и пошли по длинному темному коридору, который показался бесконечным, по всей видимости, не только одному Свиридову. Наконец повернули налево, и в конце коридора показался свет.

– Ну что, – сказал Кардинал, не оборачиваясь, – вот мы и пришли. Эй, Склифосовский, ты тут?

Произнося эти слова, он широко распахнул неплотно прикрытую дверь, через которую и просачивалась полоска молочно-белого слепящего света.

– Я здесь, Андрей Григорьевич.

Человек, появившийся на оклик Кардинала, бесспорно, не носил фамилию Склифосовский, но столь же бесспорным следует признать его несомненную принадлежность к искусству медицины. Он был невысок ростом, с реденькой полуседой бороденкой и в очках в изящной дорогой оправе.

– Это случайно не вы давали интервью корреспонденту РТР, в котором утверждали, что делали последнюю пластическую операцию Кардиналу, то есть мне? – с нахальным видом спросил Свиридов.

– Как же, именно он, – засмеялся Панин. – Ну как, Владимир Антонович, он был убедителен?

– Более чем.

– Других не держим, – картинно заявил тот. – Ну что, Александр Егорович, вы все подготовили, как я просил?

– Конечно. Но не забудьте, Андрей Григорьевич, что я говорил: у нас нет надлежащего оборудования, а у меня мало подобного опыта. Так что...

– Не журись, эскулап, – перебил его Адриан, – тебя никто не просит воссоздавать Аполлона Бельведерского во плоти. – Произнося имя древнегреческого бога, он усмехнулся: наверно, вспомнил профессора Бланка. – Тем более что тебе только бутафорию навести, все равно в расход...

– Но все-таки это не Детройт или Филадельфия, где Кардинал, по всей видимости, делал себе последнюю операцию на самом деле, – сказал Свиридов.

– Почти угадал, – ответил Панин. – Чикаго. Александр Егорыч, забирайте.

Владимир искренне полагал, что материал для «проб пера», так сказать – это он. Однако, к его удивлению, доктор даже не посмотрел в его сторону, а взял за руку одного из телохранителей Кардинала и повел за собой. Только сейчас Свиридов отметил, что между этим парнем и им самим немало сходства. В его мозгу, как молния, мелькнула догадка.

Но не сказал вслух.

– Купцов, остаешься за старшего, – сказал клюющему носом капитану Панин. Потом внимательно посмотрел на него и погрозил кулаком:

– Смотри у меня... проспишь, не сносить тебе головы! – Он взглянул на часы и добавил: – Сейчас половина четвертого... Так вот, в пять вы должны быть в «Менестреле». Я думаю, ты знаешь, где меня там искать.

– Так точно, товарищ подполковник! – вытянулся Купцов и краем глаза посмотрел на Свиридова: произвела ли его выходка впечатление или нет?

* * *

Они сидели друг против друга в огромном пустом зале на втором этаже ночного клуба. Где-то внизу грохотала музыка, но сюда она доходила слабыми резонирующими отголосками.

Чуть поодаль, в углу, на роскошном диване, сидела и пила вино девушка, за судьбу которой Свиридов еще несколько часов назад испытывал определенное беспокойство, но оказалось, что оно было напрасным. Ольга сделала свой выбор...

– Вот Ольга, – негромко говорил Кардинал, не отводя от нее сверкающих темных глаз, – она относится к категории женщин, у которых любовь к мужчине помогает переступать не только через семейные узы, но и через трупы. Даже если это труп ее брата.

– Так за что же ты приказал убить Горбункова? – спросил Свиридов и хватил здоровенный глоток кальвадоса, который принесли ему по заказу Кардинала. – Ведь он был такой мелкой сошкой... и вряд ли мог помешать столь мощной организации, как твоя.

– Спасибо за комплимент. Конечно, я мог бы воздействовать на него иными методами, но он сам выбрал то, что случилось. Этот паразит постоянно лез не в свое дело. Мои ребята дали ему понять, что он никто, но этот идиот не унимался. Я никому не навязываю смерть, люди сами тянутся к ней, не осознавая, что делают последний выбор.

– Так что же он все-таки сделал? – недоуменно спросил Свиридов.

– Он залез в бумаги Морозова, где наткнулся на фальшивую документацию на квартиры, – сказала из угла Ольга, – и всякие другие бумажки... В общем, он понял, что бизнес «Аметиста» не такой чистый и пахнет откровенной уголовщиной.

– Я не желал его смерти, – произнес Панин. – Просто Морозов позвонил Купцову, а тот, недолго думая, потащил его в «Менестрель» на разъяснительную беседу и так увлекся, что не заметил, как Горбунков отдал богу душу. Он перепугался и позвонил мне... Я велел выждать, а утром позвонила Ольга, сказала, что мать волнуется и пошла к тебе, Свиридов, за помощью, благо ты брат ее соседа. Тогда я сделал контрвыпад и велел доставить труп Горбункова на твою новую квартиру. Я долго думал, как привлечь тебя к участию в моем театральном представлении с терактом на территории комбината, а тут вдруг все так замечательно сложилось! Ну, а дальше ты знаешь...

Кардинал перегнулся через стол и негромко добавил:

– Я и с Ольгой-то познакомился в основном потому, что она соседка твоего брата. Нащупывал плацдармы, так сказать, совмещал полезное с приятным.

Свиридов допил кальвадос, а потом печально усмехнулся и пощупал двумя пальцами пояс с вмонтированным в него пластитом и произнес:

– Но главного-то ты мне не сказал... зачем все это тебе? Почему ты начал вокруг меня и Фокина эту свистопляску?

– А я тебе уже говорил, – отозвался тот, – тогда, во второй камере подвала.

– Этот бред про заказ чеченцев... типа кровная месть за убитого Дудаева? Но это же чушь, нелепица... приключенческая литература для бедных.

– Не знаю, как насчет приключенческой литературы, но все остальное сказал и я, когда совет полевых командиров постановил дать мне заказ на смерть всех пятерых, причастных к этому делу. Пятерых, подорвавших Дудаева. Мне сказали: сынок, это твоя кровная месть... твоя мать носила фамилию Дудаева, и ты обязан выполнить свой долг.

– Альтруист, – сказал Свиридов, саркастически усмехаясь. – Только ошибочка вышла. Осталось не пятеро, а только трое причастных к этой операции. Окрошевский и Чекменев погибли.

– Да, трое, – глухо сказал Кардинал. – Виноградов убит в перестрелке с частями генерала Дустума два года назад. Он служил у талибов наемником. Все верно... трое.

– Виноградов убит? Тогда получается, что не трое, а двое, – сказал Свиридов. – Я и Фокин.

– Трое, – упрямо повторил Кардинал.

– А кто же третий? Окрошевский убит еще во время той операции, Виноградов убит в Афганистане, Чекменев...

– Вот именно, – перебил его Кардинал. – Капитан ГРУ Андрей Чекменев. – И, сделав несколько искусственную паузу, добавил: – Именно под таким именем я значился в документах, когда работал в «Капелле».

– Чего? – почти шепотом произнес Свиридов, отваливаясь от спинки кресла и подаваясь вперед. – Ты что, Андрюха, перехватил с бухлом или что поосновательнее употребил? Чекменева разорвало в клочья из гранатомета, который какой-то идиот всучил тому сопляку!

– Нет, только изуродовало, – ответил Кардинал, – правда, не осталось и живого места. Потом меня подобрали чеченцы, приняли за своего... я в самом деле им почти свой, родился в Грозном, говорю если не по-чеченски, который боевики сами не ахти, так уж на смешанном вейнахском наречии свободно. А когда я назвал им свою мать... После этого я сделал ряд серьезнейших пластических операций в Штатах на деньги чеченцев... по сути дела, перекроил себя заново, потому как на мне живого места не было... А потом уехал на заработки в Боснию... все-таки мой отец серб. Там я и стал Кардиналом.

Свиридов сидел, в который раз придавленный и ошарашенный рассказанным.