Текст книги "Равнение на президента!"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Больше ни ногой из части, все время в парке, в парке, в парке...

* * *

Скребок, снимая несколько сантиметров плотного снега, двигался от одного конца плаца к другому. Фрол пыхтел как паровоз, стараясь усидеть на узенькой кромке огромного инструмента. А за скребком размеренно шел Леха и все время ругался на маленького Валетова:

– Ну че ты шарабонишься-то из угла в угол? Мне же тяжело.

– Да ты че? – недоумевал мелкий, глядя на двухметровую широкоплечую машину, которая расчищала выпавший за ночь снег, причем скребла до асфальта, используя в качестве утяжелителя, для того чтобы скребок уходил глубже и снимал лучше, своего товарища.

Леха и думать-то уже забыл, что эта блестящая идея как раз и пришла в голову мелкому в тот самый момент, когда он увидел объем работы, который им необходимо было выполнить до завтрака. Проклиная лейтенанта Мудрецкого и самого главного командира в части, Фрол принялся натужно шевелить мозгами и наконец убедил Леху, что самый лучший вариант – это если он взберется на скребок. Мол, так будет всем лучше: Леха будет больше снимать, а соответственно, плац будет чище, значит, похвалят обоих; а если Фрол на скребок не сядет, значит, Леха будет работать не так эффективно – в результате они благодарности от командования не заслужат и их заставят еще что-нибудь чистить. А выполнять работу сверх нормы Леха не любил, поэтому он с готовностью согласился посадить своего более умного приятеля на рабочий инструмент и принялся кроме того, что снег чистить, так еще и катать мелкого из стороны в сторону.

Стойлохряков стоял около окна в своем кабинете и, прихлебывая утренний чаек с лимоном, сделанный ему дежурным офицером, глядел на великолепную и слаженную работу парочки химиков. Любо-дорого смотреть за плавными и мощными движениями Простакова, за тем, как за огромным скребком остается черная полоса, а вся белая каша сгребается к краю плаца, где ее уже раскидывают на кусты ефрейтор Резинкин и остальные.

Пройдя десяток раз туда-сюда и очистив примерно треть, Леха остановился.

– Ты че?! – набросился на него Валетов. – До завтрака пятнадцать минут, давай быстрее!

– Не, – покачал головой Простаков, – я младший сержант, ты рядовой. Теперь ты бери скребок и ходи с ним из стороны в сторону.

Валетов вытаращил на Леху глаза и, оглядевшись по сторонам и, естественно, не найдя себе никакой поддержки, обмяк:

– Ты че, здоровый? Этот скребок весит столько же, сколько и я.

– Ну прям. – Леха взял в одну руку скребок, а в другую – сгреб Валетова и оба тела поднял над землей. – Нет, ты больше весишь, – не согласился Простаков, поставив мелкого на место и вручая ему инструмент. – Ты еще и врешь.

Комбат отошел от окна и уселся за стол. Зазвонил телефон. Подняв трубку, он узнал голос человека, с которым должен был сегодня встретиться:

– Понял, что в пути. Хорошо.

Положив трубку обратно на рычаг, Стойлохряков по полевому телефону вызвал к себе командира разведвзвода старшего лейтенанта Бекетова.

Наголо выбритый череп, возвышающийся над выпуклой грудью, предстал перед комбатом спустя полчаса. Подполковник, разглядывая этого жилистого и выносливого старшего лейтенанта, отмечал, что не зря тот является командиром разведвзвода. По неофициальной традиции, у разведчиков командир взвода практически переносил те же самые нагрузки, что и рядовой, и сержантский состав. В результате, уважением он пользовался куда большим, чем офицеры в других подразделениях. Комбат просто любил профессионалов и не забывал про Бекетова, когда необходимо было подписать документы на какие-либо денежные выплаты.

– У тебя что сегодня по плану? – справился Стойлохряков. А у Бекетова, у него постоянно в плане то беготня, то стрельба, то рукопашный бой, то ориентирование на местности. На сегодняшний день его взвод должен был выдвинуться в небольшой лесок, находящийся в десяти километрах, – естественно, все это происходит в быстром темпе, – и там начать обучать молодежь ориентированию.

Стойлохряков прищурился:

– Вот ты как, старшой, считаешь? Можешь ты быть командиром роты, если, скажем, недельки через две я переведу тебя на должность, а?

Дело в том, что отдельный батальон – организация маленькая, и движение офицерского состава вверх не всегда проходит гладко для всех и каждого. И попасть на должность комроты можно лишь только в том случае, если: во-первых, будет вакансия, а во-вторых, желание комбата. Бекетов обрадовался такому намеку, потому как капитанское звание у него было не за горами, а получить его можно, только занимая соответствующую должность. Кроме этого, прощай, физические нагрузки, – они ему уже надоели. Естественно, командир разведчиков был готов слушать Стойлохрякова очень и очень внимательно.

В половине десятого, когда весь цвет отдельного батальона, то бишь господа химики, продолжил заниматься так и не убранным до завтрака плацем, к штабу подъехала серебристая «Нексия».

Из автомобиля вышли папа с сыном. Оба в дорогих дубленках, огромных меховых шапках. Стойло-хряков ждал гостей и встречал их, соответственно, как и всех остальных – заваренным дочерна чаем. Рассадив Звонаревых в кабинете, комбат развел огромные руки в стороны:

– Ну что ж, вот и служба вроде закончилась ваша. Где вы у нас там по спискам проходите? – Он пролистал для виду журнал, хотя все помнил наизусть. – А, ну вот! Звонарев Павел Игоревич – целый снайпер во втором взводе второй роты. Сегодня у нас с вами, что называется, конец службы.

Звонарев-старший, прожигающий собственную жизнь на ниве народного депутатства, договорился со Стойлохряковым очень даже легко по поводу прохождения службы его сына в батальоне, находящемся в ведомости Стойлохрякова. «Мертвая душа» приехала вместе с папашкой получать печать в военном билете, после чего мальчишечке можно являться в военкомат и докладывать о том, что он отслужил свои два года, как и положено.

После того как чашечки чайку были выпиты, Стойлохряков намекнул как бы папе, чтобы сынок немножко погулял по окрестностям, дабы они могли спокойно поговорить. Счастливый, готовый закончить дело батянька выпроводил своего пацана из кабинета.

– Ну, – Стойлохряков заулыбался, – с вас, насколько я помню, Игорь Валентинович, двадцать штук.

– Ну-у-у, – протянул народный депутат, – какие ж проблемы? – и отсчитал двадцать тысяч деревянных.

– Да нет, – огромная лапа загребла деньги. – Двадцать тысяч за год.

– Как так? – вытаращил глаза Звонарев. – Мы ж договаривались...

– А мы и договаривались, что по двадцать тысяч за год. Дело давнее, вы, видать, запамятовали.

– Поставьте печать в военном билете, и мы поедем!

– Ну куда же вы поедете, – не соглашался Петр Валерьевич, – надо платить за прохождение сыном службы на домашнем диване.

– У нас дела, у нас бизнес.

– Ну-у тем более, – протянул Стойлохряков, – раз бизнес у народного депутата, а это, если мне не изменяет память, не положено...

– У сына бизнес, – поправился Звонарев.

– Ну тем более, еще двадцать тысяч, и я вот прямо сейчас на ваших глазах ставлю печать, расписываюсь, и вы возвращаетесь обратно в Самару с прекрасными документами.

– Ты, – вскочил со своего места Звонарев, – да ты знаешь, из кого ты деньги тащишь! Да я... Да ты здесь не усидишь, тебя, вон, в лейтенанты разжалуют!

– О-о-го! – пробурчал Стойлохряков. – Нехорошо это, приезжать в гости и хамить в чужом доме.

Дорогой гость вышел из кабинета и стал, спускаясь по штабу, кликать сына:

– Павел! Пашка, поехали!

Но Пашки не было. Он подумал, что сынок стоит курит у машины. Глядь на улицу, а там над автомобилем какой-то здоровый солдат склонился и смотрит через боковое стекло на приборы.

– Эй, отойди от машины! – рявкнул разозленный народный избранник.

Простаков выпрямился и поглядел на хорошо одетого дядьку:

– Да че кричать-то, я ниче не трогаю. Просто смотрю, че внутри, приборы какие. Там, поди, у вас и спидометр есть.

Звонарев нервно закурил и огляделся.

– Ты тут пацана в штатском не видел?

Леха почесал затылок:

– Извините, мне работать надо. – Опираясь на здоровенную лопату, Леха вернулся к тяжелой и монотонной работе.

Не докурив, гражданский вновь влетел в кабинет Стойлохрякова. Подполковник удивленно задрал вверх брови:

– Что-то не так?

– Куда вы дели моего сына?

– Да вы что? – Петр Валерьевич медленно встал. – Да о чем вы говорите? Платите двадцать тысяч за второй год, так сказать, обучения его жизни заочно и можете быть свободны. Я вам все документы выправлю – комар носа не подточит.

– Вы вымогатель! – взвизгнул папаша.

– Ну?! Я бы сказал, что вы в данном случае еще хуже. Сами в свое время родину не защищали и сына своего от этой обязанности откупаете. Вы представляете, если я скажу кому-нибудь, что вы предлагали мне деньги за то, что я, так сказать, отмажу вашего сынка?

– Так вы взяли эти деньги!

– Это кто сказал? – не унимался Петр Валерьевич, продолжая давить на депутата. – Вы вот видели, что я деньги ваши брал?

– Видел! – взвизгнул Звонарев.

– А я не видел, – спокойно ответил Петр Валерьевич. – Еще двадцать тысяч, а потом, может быть, мы начнем поиски вашего запропастившегося мальчика.

– У меня нет с собой сейчас этой суммы.

– Ну? Ха-ха-ха! – Стойлохряков опустился довольный в собственное кресло. – Это ж мелочь – съездить до Самары, взять денег и вернуться. Вот давайте, скажем, через три часа. Вы приезжайте, а я пока тут вашего сынка поищу. Глядишь, папка приедет – и сынок его ждет. Как все здорово!

Раскрасневшийся от злости папан вылетел из штаба, сел в свою «Нексию» и умчался в город.

Резинкин, наблюдая за тем, как машина идет по ледяной корке, прошептал:

– Шипованная. Хорошая обувь, и тачка ничего.

Валетов, сидя в сугробе, наблюдая за без остановки работающим Простаковым, поделился несколько иными соображениями:

– А вот Леха наш, он может вместо машины быть.

Простаков тут же остановился, подошел к мелкому и вынул его из снега, вручил лопату и посоветовал ему немедленно начать пародировать небольшую снегоуборочную машину. Валетов отбрыкался от младшего сержанта и с обидой в голосе произнес так, чтобы это слышали все:

– Че, здоровый, ты немерено поднялся, заставляешь хилых и немощных трудиться. А сам че теперь будешь – сопли стоять жевать? Тебя, смотри, природа какой дурью наградила, и не надо ее просто вот так вот разбазаривать в долгом простое, угнетающем здоровье. Ты все время в движении должен находиться, только тогда ты здоровым и останешься. Вот ты мне скажи, охотиться, наверное, каждый день ходил?

– Ну почти, – согласился Леха.

– Ну так поэтому ты здоровый и вырос, что ты свежим воздухом дышал и постоянно двигался. Так что ты лучше не прекращай работать, а то потом, лет через десять, станешь такой же, как я. Да нет, – тут же поправился Валетов, – через десять лет я тебя просто завалю, потому как ты станешь даже меньше меня в два раза, понял? Будешь как младенец, и кости у тебя будут хрупкие, и пузо вперед, и кожа желтая.

– Да ну тебя, – не поверил Леха, но все же снова вернулся к работе.

Резинкин, слушая всю эту галиматью, лежал, сотрясаясь от смеха.

* * *

Звонарев вернулся обратно в Чернодырье с запрошенной комбатом суммой. Отдав деньги, он нетерпеливо постучал пальцем по столу:

– Ну так давайте мне мальчишку моего, террористы.

Комбат, качая головой, положил денежки в стол и снял трубку полевого телефона. Называя позывные, он наконец добрался до старшего лейтенанта Бекетова.

– Ну че, все нормально? – спросил комбат.

– Все нормально, – ответил старший лейтенант.

– Давай его сюда.

– Кого «его»? – не понял Бекетов. – Мы никого не забирали.

Стойлохряков очень постарался не меняться в лице во время разговора.

– Ну, ладно. Давай-давай, – приветливо продолжил он.

Но старший лейтенант то ли играл с ним в злые игры и не хотел стать командиром роты, что вряд ли, то ли же на самом деле случилась некая заминка, и этого Павла Игоревича придется искать, потому как он делся просто-таки из-под носа у разведчиков. А они должны были, между прочим, перехватить его непосредственно в приемной у дверей кабинета комбата. И что же получается? Что взяли пацана и не довели его до Бекетова? Не может быть такого!

Стойлохряков слушал в трубку высказывания старшего лейтенанта о том, что ему никто никаких людей не приводил. Стойлохряков не выдержал:

– Ну ты выделял парней на дело?

– Выделял, – согласился старший лейтенант.

– Ну и где они?

– Вернулись ни с чем – сказали, что никого не было, из кабинета из вашего никто не выходил.

– Да вы что там, вашу мать! – взъерепенился Стойлохряков и бросил телефонную трубку.

Звонарев вскочил на ноги.

– Я вас под суд отдам! Где мой ребенок?

Комбат закурил.

– Спокойно, папаша, не надо плакать. Все сделаем, найдем твою дитятю.

– Вы тут все террористы, преступники, а вам еще оружие доверили!

– Ага, – согласился Петр Валерьевич. – Природа нам доверила член, бабы – грудь, а правительство – автомат. Так и живем. И если какой-либо из этих пунктов по жизни не выполняется, то быт настоящего солдата, находящегося в казармах на постое, становится невыносимым.

– Верните ребенка! – кричал отец.

– Успокойтесь. – Комбат распорядился, чтобы папе налили еще чайку, а сам вышел на крылечко в одной форме.

Несмотря на минус десять и большую влажность, он простоял на крыльце несколько минут, размышляя над сложившейся ситуацией и разглядывая, как химики справляются со снежными завалами. Как говорится, человек любит наблюдать три вещи: как течет река, горит огонь и работают другие. Ни огня, ни реки не было, а вот с работающими солдатиками у Стойлохрякова в батальоне все было в порядке.

Комбат докурил сигаретку, подошел и аккуратно бросил бычок в урну.

– Валетов, ко мне!

Фрол вылез из сугроба и, подтягивая на бегу ватные штаны, подбежал к Стойлохрякову:

– Товарищ подполковник...

– Отставить. Вы тут давно кружитесь?

– После самого завтрака, товарищ полковник. А почему другие роты не работают? Почему все время химики?

– Разговоры! – осадил оборзевшего рядового Стойлохряков. – Видел здесь пацана в штатском?

– Это того, который вот с мужиком на серебристой «Нексии» приехал? – Фрол показывал рукой на стоящую около штаба машину.

– Да-да, он, – подтвердил Стойлохряков, ожидая услышать от солдата подробный доклад.

– Нет, не видел. Только с утра видел, как они в здание входили. А че, пропал, да?

– Ну-ка, друга своего позови сюда.

Фрол не мог гаркнуть с такой же силой, как комбат, и ему пришлось бежать к Простакову. После чего они оба вернулись пред «папины» очи. Леха говорил тихо и четко, словно на исповеди, глядя кристальными глазами на комбата.

– Да что вы, товарищ полковник! Как можно было подумать, что я какого-то там штатского замочил?

– Что?! – не поверил своим ушам Стойлохряков. – Ты, вообще, понимаешь, о чем говоришь-то? Ну-ка, признавайся, где Пашка?

– Какой Пашка? – не понимал Простаков, потупив глаза в землю. – Да никому я ничего не делал, я только вот к машине подходил – смотрел, есть ли там спидометр или нет.

– Спидометр? – комбат прищурился. – А как ты думаешь, что спидометр измеряет?

– Ну как что, температуру!

– Молодец, – похвалил его Стойлохряков. – Так, значит, никого вы не видели?

– Нет, не видели, товарищ подполковник.

– Идете вдвоем и опрашиваете весь своей гребаный взвод. И еще. Найдите лейтенанта Мудрецкого, пусть ко мне зайдет.

Во взводе, как выяснилось, никто товарища в гражданском не замечал, а лейтенанта нашли быстро и поставили его перед комбатом.

Стойлохряков соображал туго. Нужно было вылавливать человечка. Да куда он, с другой стороны, денется с территории части? Неужели по папке не соскучился? А между тем прошло уже более трех часов с того момента, как он приехал в часть. Может, сын с отцом поругались, всякое бывает; и ушел куда-нибудь, психанул. Да вроде не похоже, чтобы они были в склоке. Тем более дело-то какое судьбоносное, можно сказать, в армии отслужил, все документы чистенькие, просто-таки герой получаешься, биография незапятнанная; два года родину грудью защищал, налегая на мамины щи. Во как.

Комбат начал потеть и бледнеть. Исчезновение столь дорогостоящего военнослужащего наводило его на мрачные мысли. Он должен был морально подготовить папу к тому, что теперь поиски его родного сына займут некоторое время. Но как разговаривать с человеком, вхожим во власть? Ведь он наверняка начнет грозить всякими неприятностями. А хотя, с другой стороны, куда он денется – рука руку моет. Стойлохряков поднимался обратно к себе в кабинет, пытаясь придумать какое-либо объяснение случившемуся и успокоить хотя бы на время своего гостя. Бекетову надо было дать время для поисков.

Когда комбат увидел глаза народного депутата, то он заставил себя собраться и превратил свою, временами весьма чувствительную, нервную систему в неприступный бастион. Папаша незамедлительно набросился на него:

– Где мой сын?!

– Будем искать, – спокойно ответил комбат, садясь на свое место и доставая новенькую неоткрытую бутылку водки. – Это ж не я убежал, это ж он.

– Да зачем ему убегать? – Звонарев глядел на то, как бесцветная жидкость разливается по двум чашкам.

– Ничего, не волнуйтесь. Посидим-подождем.

* * *

Тремя часами ранее прапорщик Евздрихин, будучи в злостном настроении, проходил мимо крыльца штаба. Он уже в течение пятнадцати минут хотел припрячь на работы кого-нибудь из солдат, но почему-то у каждого находилась какая-либо причина, по которой он никак не мог оставить вот это самое место и поехать куда-то там по надобностям товарища прапорщика.

Почесавшись, покуривши на крылечке, Евздрихин все-таки решился направиться непосредственно к подполковнику, дабы решить вопрос с рабочей силой. Проходя мимо парня, одетого в лохматую шапку и дорогую дубленку, Евздрихин подумал, что неплохо бы у этого упакованного стрельнуть сигарет, видать, дорогие курит. Но затем мысли его снова перенеслись на хозяйственные надобности.

Войдя в приемную, прапорщик неожиданно для себя узрел пятерых солдат из разведвзвода.

– А вы что здесь делаете? – спросил он сразу у всех. Парни не стали ему объяснять причину присутствия в приемной командира батальона, что не ускользнуло от прапорщика. – Нашли место, где тариться! В части работы полно, а они вон в приемную забились под папино крылышко, да? Умно.

Один плотный и черноволосый парень пробурчал, что они на задании.

– Знаю я ваши задания – как можно меньше работать, как можно больше жрать и спать. Я вернусь через пять минут, если вы здесь будете сидеть, то извините, ребята, поедем со мной трудиться.

Прапорщик уже далеко не первый раз искал для себя рабочую силу. Те, кто попадал к нему, возвращались обычно все издолбанные и злые. Естественно, разведчики знали об этом, и перспектива попасть в услужение к Евздрихину никому не улыбалась. Решили сделать проще – выйти из штаба и подождать мальчика, которого они должны были захомутать, на улице.

* * *

Походив в течение непродолжительного времени вокруг штаба, прапорщик так и не смог никого захомутать в добровольном порядке, и поэтому вынужден был вновь вернуться в штаб к разведчикам. Войдя в приемную, он уже никого там не застал. Улыбнувшись и одновременно выругавшись, прапорщик спустился вниз на крыльцо, где стоял покуривал упакованный парень в дубленке и лохматой шапке.

– Ты че, на дембель собрался? – спросил его Евздрихин, жестом показывая, что неплохо бы и ему сигаретку. Паренек поделился. Звонарев-младший и не думал кривить душой, ведь он, действительно, честно отлежал на диване два года и пролопал мамины щи, в то время как по документам шла его тягостная служба.

– На дембель, – гордо ответил он.

Прапорщик не стал говорить ему о том, что он его ни разу не видел здесь в части, а всех дембелей-то он, сто пудов, знает. Зачем так травмировать молодого человека? Евздрихин никогда лишних вопросов не задает, это не в его характере.

– Слушай, ну, раз ты дембель, – прапорщик затянулся и пустил несколько колец, которые быстро разметал налетевший ветерок, – надо отметить это дело.

– Отметить?! – глаза парня загорелись.

– Ну, конечно, у тебя же сегодня последний день службы. Не принято просто так покидать родную часть, необходимо оставить о себе какую-то память. Поехали со мной, сейчас поможешь. Пять минут – и я тебя привезу на место.

– Да я не могу. – Паша попытался оправдаться и отбрыкаться от навязчивого прапорщика.

– Да ты че, дело плевое. Вон машина стоит моя. – Евздрихин показал на «уазик». – Тут вон сейчас за забор выйдем, там два кирпича положим, и я тебя привезу на место. Пошли-пошли. – Евздрихин уже схватил парня за рукав и потащил его к «уазику».

– Да это... да там у меня... да там это...

– Да ладно-ладно, не волнуйся, – успокаивал его Евздрихин, запихивая на заднее сиденье машины. – Это всего времени-то займет ничего. Поехали.

Когда они проезжали через КПП, Паша решился спросить, почему прапорщик не возьмет с собой кого-нибудь из солдат. На что Евздрихин недоумевающе поглядел на него:

– А ты что, не солдат, что ли? Ты же тоже нашей части. Какие дела? Раз на службе, значит, должен слушать тех, кто старше по званию.

Если бы Паша на самом деле служил два года в армии, то товарищ прапорщик был бы послан на три буквы еще на крыльце. Сигаретку, может быть, ему бы и дали, а дальше он никуда бы не двинулся.

Но рыхлый по характеру сынок депутата не был приучен к грубым армейским шуточкам, и пошутили над ним славно. Евздрихин привез его на «уазике» к собственному дому, что уже занимало не меньше десяти минут. Здесь перед офигевшим Пашей предстала машина с кирпичом. Злой водила на «КамАЗе» выскочил из кабины и встретил прапорщика не то чтобы площадной бранью, но очень неприличными словами. Евздрихин поспешил извиниться, скидывая с себя танкач (плотную куртку военного образца), и засучил рукава.

– А ты чего стоишь? – прикрикнул он на Пашу. – Давай вон сейчас кирпич из машины мне во двор перекидаем, и все, и ты свободен.

– Да вы что? – возмутился было Паша.

– Да ничего-ничего. – Евздрихин подошел к парню, похлопал его по плечам и стал сам с него снимать дубленку. – Делов-то на пять минут, я ж тебе говорил. Давай по-быстрому – раз-раз, и все готово.

– Да меня там ждут! – продолжал возмущаться Звонарев.

– Да ничего, подождут, – с легкостью отвечал ему на это прапорщик, сам хватая пару кирпичей и занося их во двор. – Что встал? Давай хватай и неси. Это твой вклад в дело части.

Парень вначале не спеша подцепил рукой один кирпич с кузова и понес его во двор.

– Ну мы так до вечера будем здесь колупаться, – подбадривал его Евздрихин. – Если, конечно, ты не торопишься, то можно и в таком духе грузить.

– Э, вы че?! – недоумевал водила. – Давайте быстрее, мне ехать надо.

– Да сейчас, сейчас, – успокаивал его прапорщик. – Ты видишь, сегодня какой-то напряг с рабочей силой у меня. Вот только один товарищ дембель согласился.

– Дембель? – водила уважительно посмотрел на Звонарева. – Ну, понятное дело, не отказал – наверное, все два года бок о бок.

– Да, – улыбался Евздрихин, – нормальный парень.

В принципе, Звонарева хвалили ни за что, но сам разговор о нем в таком лестном духе ему понравился. И в следующий заход парнишка взял уже парочку кирпичей. А потом водитель «КамАЗа» только успевал ему накладывать – они носили с прапорщиком по четыре штуки в стопке, и дело пошло.

Где-то после пятидесяти рейсов Паша уловил ломоту в спине и некие болезненные ощущения в ладонях – работали без перчаток, и кирпич, как наждаком, раз за разом снимал с пальцев немножко кожи. Прапорщик, не замечая нагрузки, работал быстро и не забывал напоминать время от времени Звонареву, что он дембель и должен стараться вовсю. Вначале, когда только приехали, грузовик с кирпичами показался Паше не очень большим, и он, действительно, поверил Евздрихину, что они за пять минут перекидают всю эту машину. Но прошло уже, наверное, более часа, а кирпича в ней не убавлялось.

Признавшись себе в том, что папаша ему голову отвернет, когда все это закончится, Звонарев заныл:

– Товарищ прапорщик, у меня там отец с комбатом.

– Кто? – остановился Евздрихин. Он начал натужно соображать. – Отец, говоришь. Ну ты погоди, я сейчас по полевому телефону все товарищу подполковнику доложу, и он твоего папашу предупредит.

Евздрихин метнулся в дом, снял трубку полевого телефона и, действительно, сказал комбату невинную фразу: мол, взял одного солдатика по хозяйству помочь – ну какая фигня. Разве будет товарищ полковник своему штатному водителю препятствовать в таком необходимом в жизни вопросе, как домашнее хозяйство? Да никогда!

Из дома Евздрихин вышел довольный:

– Ну вот, теперь волноваться нечего. Я все сказал, и никто не возражал.

– Да как же так? – возмутился Паша. – Ведь мы с отцом уже полчаса назад как должны были выехать отсюда, у него в городе дела.

– Да, наверное, все дела отложил ради такого дела, чтобы сын оставил о себе добрую память, – улыбался Евздрихин. – Давай вон ложи аккуратнее, не кидай, а то боя будет много. Вон видишь, как я стопками укладываю? Так и ты давай стопками.

– Да я стопками-стопками.

– Вот-вот, стопками-стопками, – подбадривал его Евздрихин.

Где-то через три часа они ополовинили машину, и во дворе уже возвышалась приличная куча кирпичей. Спина у Паши ныла, руки кровоточили. Он проклинал все и вся, но теперь уже был настроен на то, чтобы всю эту машину до конца разобрать, и после чего, уж он надеялся, прапорщик отвезет его обратно.

К обеду, в то время как офигевший от суровых вливаний комбата Бекетов вместе со своими людьми прочесывал все казармы, все подвалы, столовую, баню, медпункт, прилегающие окрестности, весь парк; все заглядывали во все машины, сортирные дыры, помойки, прочесывали лесопосадки, стоящих на остановке пассажиров, ожидающих автобуса, расспрашивали про парня в лохматой шапке и дубленке, вот в это самое время товарищ прапорщик, заботясь о желудке дембеля, пригласил его в дом, где его жена собственноручно налила густого борща и поставила на стол небольшую бутылку.

– Ну че, давай сейчас перекусим, самогончика тяпнем и через пару часов добьем эту машину.

– Да мне надо ехать.

– Да куда тебе ехать? – возразил ему Евздрихин. – Нас еще водитель ждет, это вот на пятнадцать минут мы отвлеклись. Обед – дело святое, обед пропускать нельзя. А так бы тебе в части пришлось есть, сам подумай, в столовку идти. Ты лучше домашнего покушай, ты ж за два года ведь домашнего не ел.

Но не мог же Звонарев взять вот так вот напрямую и признаться, что его папа позаботился о том, чтобы именно два года он только домашнее и кушал. Тяпнули по пятьдесят, и за супчик. После супчика второе – картошечка с сальцем. Понятное дело, перед картошечкой еще тяпнули.

Когда набравшийся смелости водитель постучался во входную дверь и появился на пороге, жена Евздрихина всплеснула руками и пригласила гостя за стол. Водила «КамАЗа» недолго помнил то, что он за баранкой и ему надо ехать, при виде чистого, как слеза, деревенского самогона.

Подкрепившись, бригада вновь вышла на улицу. В машине оставалась одна треть, и теперь водителю приходилось в кузове подтаскивать кирпичи к краю, что сделало его работу более интенсивной. В голове приятно шумело. Казавшиеся недавно ватными ноги как-то сами ходили вперед-назад, спина сама разгибалась-нагибалась. И не замечая уже никакой усталости, Звонарев на автомате работал, не покладая рук. Евздрихин улыбался, глядя на разошедшегося пацана, не забывая его похваливать и говорить о том, что дембельский аккорд – это самое важное задание в жизни любого оканчивающего службу солдата.

* * *

Обычная тумбочка в кабинете комбата с выдвижными ящичками была наполнена необычным содержанием. Во-первых, вместо трех выдвижных ящиков у комбатовской тумбочки было только два: верхний и нижний. В нижнем ящике стояли друг с другом бутылки с водкой, а в верхнем была закусь. Всегда. Сейчас, в очередной раз отодвинув ящик и посмотрев на то, что небольшой запас из четырех бутылок уже ополовинился и нужно было доставать следующую, Стойлохряков с завистью посмотрел на народного депутата, у которого по-прежнему было ни в одном глазу, хотя самого подполковника уже влегкую повезло. Еще одна бутылочка – и будет хорош. А если придется и четвертую захватить, то тогда можно будет говорить о том, что день на работе прошел не зря. Но водку приходилось тратить по простой причине, дабы не слишком Звонарев ерепенился. Пока он его поит, у Бекетова есть время на то, чтобы обнаружить этого сопляка.

«Вот появится он здесь, я ему лично морду набью», – думал Стойлохряков. Потом отверг это решение, поскольку при родном папе такие вещи делать нежелательно. А папа влиятельный, мать его ети, и с деньгами, что хорошо.

– Ну что, еще по одной? – предложил Стойло-хряков. На что Звонарев лишь кивнул головою, дабы не утруждать язык словом «да». Оно и так понятно – два мужика сидят, не обедают, пьют.

Вытащив на стол банку сардин, подполковник вопросительно посмотрел на своего визави. Тот, не дожидаясь приглашения, взял с газетки консервный нож.

– Ну что, когда там моего пацана найдут?

– Да найдут, на хрен. Поработают и найдут. Ах ты, сука! – воскликнул Стойлохряков, вскочил со своего места и рубанул кулаком по столу так, что бедная крышка хрустнула.

– Что такое? – перепугался Звонарев.

– Я его сейчас, бля, своими руками вздерну. Ну-ка, поехали, бля! Хватит тут сидеть!

Отобрав у Звонарева уже наполовину открытую банку с сардинами, он отбросил ее в угол и вышел в приемную. Спускаясь мимо дежурного, Стойлохряков крикнул:

– В моем кабинете все убрать!

Папа, ищущий сына, и командир части, ищущий пропавшего солдата, плюхнулись в иномарку народного депутата и понеслись в поселок.

– А мы куда едем? – спрашивал по дороге Звонарев-старший, поглядывая на красного от злости Стойлохрякова.

– Да так, сейчас одного прапорщика навестим.

Когда к дому Евздрихина подкатила иномарка, то «КамАЗа», подвозившего кирпичи, уже не было, а «уазик» прапорщик загнал в гараж, и вместе с дембелем на пару они сидели в доме и квасили, уже не слушая беспокоящуюся за здоровье молодого человека супругу. Евздрихин наливал Пашке раз за разом и себя не забывал, приговаривая, что они большое дело провернули.

Дверь в дом с треском открылась, и на пороге появился рассвирепевший комбат:

– Ты что же, мать твою, делаешь?

Вместо того, чтобы вскакивать и оправдываться, Евздрихин сделал широкий жест, приглашая гостей к столу. Пьяный отец обнял пьяного сына. Наступила одноминутная семейная идиллия, после чего оба опустились за стол.

Жинка Евздрихина, прикинув, что теперь заседание затянется, метнулась в потайной уголок и вытащила еще бутыль, лишь бы только теперь у ее милого и дорогого не было неприятностей по службе – в кои-то веки к ним лично комбат пожаловал.