Текст книги "Святое дело"

Автор книги: Михаил Серегин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

«Блин! Действительно не вовремя», – признал священник, но отступать было некуда.

– Равиля ОМОН повязал! – выдохнул он.

Понимающий, как никто другой, что за этим последует, Исмаил побледнел.

– Когда?!

– Только что!

– Вот беда, – тяжело задышал мулла. – Нашли, блин, время!

– Вот и я о том же!

Исмаил повернулся к своему собеседнику.

– Извините меня, уважаемый Каратай-ага, я сейчас провожу батюшку в соседнюю комнату и вернусь.

Дедок даже бровью не повел, но по глазам было видно – он очень недоволен. Исмаил вскочил, схватил священника за руку и потащил в одну из дверей.

– Вон телефон, – кивнул он. – Звони Скобцову, Карнаухову, короче, кому хочешь, а я сейчас закончу прием и тоже подключусь.

Отец Василий понимающе кивнул. Он прикрыл за муллой дверь, кинулся к аппарату и начал набирать номер Скобцова.

* * *

Секретарша не выпендривалась и соединила сразу.

– Аркадий Николаевич! – заорал в трубку священник. – Нельзя сейчас Тахирова закрывать! Еще хуже будет!

– Подождите, батюшка, не спешите, – недовольным тоном отозвался Скобцов. – Я тут ни при чем, его специально из области приехали брать. Да и заслужил он, давно заслужил. Разве не знаете?

– Конечно, знаю, – горько вздохнул священник.

– Они оба заслужили, – словно не слышал его, продолжил главный городской мент. – И Тахиров, и Семенко...

– Что?! Они и Семенко взяли?!

– А вы что думали? – хмыкнул Скобцов. – После того, что они чуть не натворили, на свободе оставлять? Да и заявления на обоих давно лежат...

Отец Василий уронил трубку на журнальный столик и обхватил голову руками. В том, что заявления на Семенко и Тахирова лежали у ментов давно, он и не сомневался. И это второй вопрос, почему им не давали ход – у ментов свои, только им известные приоритеты. Но пустить их в дело в такой момент!

И ведь Скобцов прекрасно знает, что обезглавить обе молодежные группировки означает допустить мощный и стремительный передел власти внутри районов. А главное, кто бы ни пришел к власти, чтобы закрепиться на «троне» и утвердиться в качестве лидера, ему просто придется провести несколько вылазок в стан «врага». И ситуация для этого сейчас более чем подходящая...

«Мама родная! – застонал отец Василий. – Что вы натворили? Бог мой! Что вы натворили?!»

– Что с тобой, Мишаня?! – навис над ним Исмаил. – Тебе плохо? Воды будешь?

– Они и Сему повязали... – поднял тоскливые глаза на коллегу поп. – Ты представляешь, что теперь будет?

– Они что, с дуба рухнули?! – выпучил глаза мулла. – У меня мужики и так на взводе, а если еще и пацаны меж собой махаться начнут...

* * *

Они обзвонили всех, кого знали. Добрались даже до обладминистрации. Но все было без толку. Понятно, что если бы менты «закрыли» какого-нибудь злостного неплательщика налогов или расхитителя, заступники бы нашлись быстро и без вмешательства попа и муллы. Но мешать ментам разобраться с предводителем юных хулиганов...

«Ну, не знаем... а зачем вам это надо?» – так или примерно так реагировали практически все. Нет, и отец Василий, и мулла, конечно же, объясняли, что происходит и почему в данный момент лучше никого не трогать, но их просто отказывались понимать.

– Да пересажать их всех! И дело с концом! – не терпящим возражений тоном рычал из трубки председатель областной Думы. – А то оборзело хулиганье! На улицу вечером не выйдешь! А что между собой разборки устроят, так и хрен с ними! Меньше всякого мусора под ногами будет путаться!

Далеким от жизненных реалий заштатного районного центра, по сути, большой деревни, областным политикам было глубоко плевать на то, что тогда нужно сажать практически все юное поколение всех городских окраин.

– Значит, так, – вздохнул Исмаил, когда они сделали последний звонок. – Я на себя слободских пацанов возьму, а ты шанхайских. Глядишь, хоть кого-нибудь остановим.

– Нет, Исмаил, – покачал головой священник. – Этого мало.

– А что ты предлагаешь? – несколько раздраженно поинтересовался мулла.

– Ты извини, Исмаил, но мне подумать надо, – цокнул языком отец Василий.

– Быстрее думай, Мишаня. Ох, быстрее...

* * *

Только уже на вечерней службе отец Василий вспомнил, что он так и не попал на заседание райсуда по поводу учиненного им в мастерской скульптора Сусликова погрома.

«Ну и хрен с ними со всеми, – махнул он рукой. – В конце концов, повестки я не получал, как-нибудь без меня перетопчутся». Несмотря на всю опасность вчиненного ему иска, священник гнал от себя мысль, что за все придется заплатить. Рано или поздно. Много или не слишком. Но придется. Может, потому и гнал, что понимал: патриархия может простить многое, но не проигрыш в суде. А значит... он не хотел думать о том, что это значит.

Отец Василий нормально отслужил вечерню, затем вернулся домой, плотно поел и вышел во двор. Солнце уже село. К нему подошла вернувшаяся с полей старая, капризная кобыла по кличке Стрелка, начала клянчить сахарку, и в тот самый миг, когда он подумал, что начавшую припадать на правую переднюю ногу лошадь надо сводить к ветеринару, его осенило. Потому что именно встреченный священником на одной из бесчисленных конференций ветеринар подал ему в свое время эту ценную мысль.

– Что они из них героев делают? – возмущался в перерыве ветеринар тем, как подали тележурналисты свое расследование деятельности преступной группировки. – Их послушать, так самому захочется в бандиты податься! И у тех они бабки отжали, и у этих, и ментов купили, и с администрацией договорились!

– Тебя послушать, так можно подумать, что ты знаешь, как надо! – посмеялся над критиком его товарищ.

– Конечно, знаю! – усмехнулся ветеринар. – Это же просто, как дважды два! Их пожалеть надо. Исследовать историю падения, посмотреть семьи, в которых они выросли, выяснить, не было ли над кем совершено насилие, лучше сексуального характера, да и выдать все это в эфир! Понимаешь, тем, кого жалко, подражать не станут.

Тут в разговор вмешался священник, напомнивший бойкому «собачьему лекарю» о праве человека на личную тайну, затем прозвенел звонок... но теперь, спустя несколько месяцев, отец Василий внезапно осознал, какую блестящую мысль подал ему тот человек. И, более того, как близок он был в этой своей позиции к христианству. Потому что первый шаг к тому, чтобы перестать бояться и ненавидеть человека, это начать его понимать, а может быть, и жалеть. Но для этого нужно сначала его узнать. И отец Василий знал тех, кто представлял сейчас наибольшую опасность, потому что сам вырос в этом городке и был, по сути, одним из них.

* * *

Это была одна из очень немногих утренних служб, которую он не отслужил по собственной воле. И в то время, как диакон Алексий отдувался за все сам, священник ехал в своем побитом «жигуленке» в областной центр.

Он нагрянул к главному редактору областной телевизионной компании домой и сразу же, прямо за завтраком, рассказал обо всем, что происходит и что, по его, отца Василия, мнению, с этим надо делать.

– Ну, не зна-аю... – протянул редактор. – Эфир я вам дам, у меня как раз ни одного приличного материала... Но кто вам все это сделает? Я не в техническом смысле, операторы и редакторы у меня высококлассные. Я о том, кто вам такое интервью даст?

– Я найду, – уверенно кивнул священник.

Он съездил в областной психдиспансер и нашел там Иннокентия Моисеевича Штейнберга – циника и язву. Не многие знали, что главный врач диспансера скрывает за показным цинизмом острый природный ум и глубокую душу. Отец Василий знал. И Штейнберг выслушал его и кивнул.

– Мне это нравится.

Затем священник приехал на телевидение и добился того, чтобы необходимый архивный материал начали искать немедленно. Затем он согласовал время для записи интервью. Затем, ссылаясь на согласие Штейнберга и главного редактора, притащил в студию начальника отдела областного УВД Женьку Малышева – человека неглупого и знающего тему: майор Малышев как раз и занимался детской преступностью. А потом, уже глубоким вечером, началась запись. Но отца Василия к тому времени в студии не было, он свою короткую проповедь записал в обеденный перерыв.

* * *

Наверное, ему помогал господь. Потому что на следующий день ему позвонил главный редактор областного ТВ и сообщил, что он просмотрел монтаж и ему это нравится.

– Толково получилось, батюшка, – одобрительно рокотал он. – Как вы таких персонажей нашли?

– Поштучно подбирал, – пошутил священник и понял, что пора звонить на местное радио, а затем и Алле Борисовне в усть-кудеярский «Вестник».

* * *

К тому времени когда начался этот цикл передач, весь городок уже буквально стоял на ушах. Нет, пока шанхайские со слободскими по-настоящему не схлестнулись. Но атмосфера была накалена до предела.

Порезали еще двух слобожан, и снова на старом причале. Затем избили велосипедными цепями неосторожно нарушивших территориальные границы четырех шанхайцев. Затем внезапно вспыхнули разборки в соцгородке. Насилие, как зараза, как эпидемия, охватывало все большие массивы, а главное, занимало в разгоряченных умах самых юных и, в силу этого, социально незрелых горожан все большее место.

И тогда началась задуманная отцом Василием и исполненная его единомышленниками информационная атака.

Для начала вышедший, как всегда, после обеда «Вестник» сообщил, что этим вечером областное телевидение выдаст в эфир передачу, посвященную исключительно проблемам молодежных разборок в Усть-Кудеяре.

Городок встрепенулся.

Затем подошли из области две губернаторские газеты, и в них было то же самое. Священник хорошо поговорил с редакторами, хотя и не сразу уломал; пришлось подключать заместителя губернатора.

Информация пошла гулять по городу из уст в уста; глубоко провинциальные устькудеярцы никак не ожидали, что хоть кто-нибудь отважится поднимать столь скользкую тему. Да еще на областном уровне.

Разумеется, ничего героического в такой передаче не было. Священник загодя и очень тщательно переговорил и с начальником областного УВД, и с заместителем губернатора, курирующим связи с общественностью, и еще кое с кем из аппарата. Иначе передачу просто не выпустили бы в эфир. Так что к моменту выхода телепередачи десятки облеченных властью людей лично просмотрели сценарий и пришли к выводу: «Опасности не представляет. Можно пускать в эфир». Более того, власть имущим нравился предложенный священником подход, и они, поначалу испуганные и недоброжелательные, по мере чтения сценария начинали добродушно ухмыляться, а то и откровенно ржать.

Вот только простые устькудеярцы этого не знали и искренне полагали, что всякого, кто осмелится нарушить табу на обсуждение этой щекотливой темы, или громы небесные покарают, или начальство с потрохами сожрет. А потому шок, когда передача все-таки пошла в эфир, был всеобщий.

Вначале симпатичный телеведущий, перемежая громкие эпитеты с показом взятых из архива пасторальных картинок мирной приволжской жизни, вкратце пересказал суть происходящего в районном центре. А затем пошел Штейнберг.

– Как вы можете прокомментировать эти ужасные события? – патетически вопрошал главврача облпсихдиспансера ведущий.

– Никакого ужаса, – широко улыбался психиатр. – В переходном возрасте страсть к самоутверждению силой так же нормальна, как прыщи.

– Но вы же не можете отрицать, что насилие в таких масштабах – это патология! – еще более патетически восклицал ведущий.

– Бросьте, молодой человек, – язвительно улыбался Штейнберг. – Если бы вас пороли хотя бы по субботам, вы не видели бы в физическом насилии ничего сверхъестественного. Примите как факт, что насилие над детьми в наших краях почти норма. И я вас уверяю, что значительная часть моих пациентов через это прошла: сначала их били или даже насиловали в семье, затем во дворе, затем еще где-нибудь. И результат, как говорится, налицо, – Штейнберг неприятно улыбнулся. – В тринадцать лет многие из них состояли на учете в детской комнате милиции, в семнадцать лечились от вензаболеваний, а вот теперь здесь, у меня...

На экране пошли кадры из больничной жизни, а за кадром мурлыкал и разливался всеми тонами и полутонами голос Штейнберга. Священник смотрел на экран и чувствовал, по какой тонкой грани прошел Иннокентий Моисеевич; еще немного, и был бы перебор. Но перебора не было.

Фраза за фразой Штейнберг исподволь увязывал в одно целое умственную ущербность и склонность к насилию, неспособность к обучению и склонность к насилию, пережитое насилие над собой и опять-таки склонность к насилию, но уже над другими. И то, как он это рассказывал, со смешком, порой, казалось, абсолютно неуместным, без всяких попыток читать мораль или призывать к немедленному действию, убеждало, как ничто другое.

Затем на экране появился второй персонаж, не менее интересный. Но кандидат исторических наук Владимир Кимович Сайко рассматривал уже массовое насилие как социальное явление.

На экране беспрерывно шли бессовестно заимствованные у центрального ТВ сцены культовых плясок южноафриканских негров и культурных мероприятий из жизни Третьего рейха; боевая раскраска американских индейцев и уголовные татуировки. А за кадром, напевно растягивая гласные, Владимир Кимович рассказывал о том, сколь точно совпадают термины и символы молодежных субкультур с терминами и символами примитивных племен, именно в силу своей примитивности оттесненных на обочину цивилизации.

– Видите ли, молодой человек, – распевно объяснял кандидат наук. – Все исторические примеры указывают совершенно точно: массовое насилие – это прежде всего острый признак социальной незрелости, несостоятельности этих самых масс. Но хочу подчеркнуть, они в этом не виноваты; они просто не созрели для взрослого отношения к жизни.

Отец Василий ерзал в кресле перед телевизором и нервно потирал руки. Интервью с кандидатом исторических наук выглядело несколько заумно, но внушительно.

– Даже если рассматривать европейский неофашизм, то мы увидим, что его исповедуют в основном два слоя, – пел кандидат. – «Дети войны», в силу своего возраста помнящие исходную идею, да маргинальные молодежные слои: недоучившиеся студенты, безработные, в общем, люмпен...

– Но у нас-то неофашизм не проходит, – назидательно заметил ведущий.

– Разумеется, – кивнул кандидат наук. – Зато у нас великолепно «проходит» «зона». А по сути это одно и то же.

– То есть? – ошарашенно замер ведущий.

– Все просто. Послушайте хотя бы этот дебильный фольклор уголовного мира. Сейчас он из каждого киоска слышен. И что мы видим? Та же инфантильность, та же социальная незрелость и совершенно та же детская безответственность. У них ведь кто угодно виноват, кроме них самих. Знаете, как ребенок топает ножкой и настаивает на своем?

Отец Василий усмехнулся. Сравнение получилось неплохое, а главное, образное, запоминающееся.

А затем кандидата наук сменил начальник отдела областного УВД, жестко и корректно поддержавший выступления предыдущих ораторов цифрами и фактами. Не вдаваясь в детали, майор Малышев привел ведомственные статданные, и священник утер пот и откинулся на спинку кресла. Все вышло, как надо. Передача получилась на удивление цельной и оставляла четкое ощущение, что участники периодических побоищ в Усть-Кудеяре – просто не слишком счастливые, социально дезадаптированные и глубоко дезориентированные дети с проблемами психики. Которых оставалось только пожалеть.

В конце майор Малышев зачитал лично им составленный документ, из которого следовало, что ни один из молодежных усть-кудеярских лидеров не дожил даже до тридцати. И судьбы их были, как на подбор, однообразны: смерть от туберкулеза в ИТК, гибель на разборках, удушение, самоудушение, снова туберкулез... В общем, список впечатлял.

А потом пошла телевизионная проповедь отца Василия, в которой священник обратился к опыту наших православных предков и красиво увязал в одно целое доброту с мужественностью, а щедрость души с масштабом личности.

А потом пошли титры.

* * *

Первым ему позвонил мулла.

– А почему ты меня не пригласил? – возбужденно прокричал в трубку Исмаил.

– Блин, Исмаилушка, из головы вылетело! – расстроенно повинился священник. – Прости, ради бога...

– Вот все вы так, – досадливо цокнул языком мулла. – Можно подумать, одни православные мира хотят! – И бросил трубку.

Затем отцу Василию позвонили из горадминистрации. Помощник главы сообщил, что передача, по мнению вышестоящих органов, получилась неплохая. Но вот почему никто не сказал о том, сколько усилий прикладывает исполнительная власть к разрешению всех этих наболевших вопросов?

– Что вы имеете в виду? – наивно поинтересовался священник.

– Ну, как же! – обиделся помощник. – А мероприятия! А конференции! Мы вон «Идущим вместе» только вчера две тысячи рублей на счет положили! А бюджет у нас не слишком большой. Но положили ведь!

– Каюсь, – повинился священник и горячо заверил: – В следующий раз обязательно об этом упомянем.

– О-бя-зательно! – еще раз напомнил помощник. – Мы с православной церковью хорошо живем, и вы уж нас не забывайте!

А потом позвонил Бача.

Священник, услышав знакомый баритон, инстинктивно напрягся. Но предприниматель был на удивление дружелюбен.

– Поздравляю, батюшка, – легко и добродушно произнес он. – Хороший ход. Я даже подумал, а не отозвать ли мне иск...

– А разве это вы его подали? – поддел его отец Василий.

– Ну, Суслик подал... Впрочем, какая разница? Давайте лучше дружить. Вы не находите, что это взаимовыгодно?

– Пока не уверен, – покачал головой священник.

– Ну, как знаете, – хмыкнул Бача. – А то смотрите, я предложил.

Звонки шли и шли: от ментов, от знакомых, от прихожан. Внезапно попавшие в центр внимания «области» провинциальные горожане были этим крайне воодушевлены, так, словно теперь в городе и деньги появятся, и насилие исчезнет, и вообще жизнь пойдет по-другому. Понятно, что немногие рисковали позвонить на областное телевидение, а уж телефонов участников передачи просто никто не знал. Потому и звонили выступившему в самом конце местному батюшке. И лишь далеко за полночь, когда отец Василий ложился спать, ему позвонили снова, но на все его «Алле! Говорите, я вас слушаю!» не произнесли ни единого слова и лишь тяжело дышали в трубку. Это было неприятно.

* * *

Уже на следующий день отец Василий увидел подтверждение тому, что передача хоть как-то, но сработала.

– Эх ты, люмпен! – ржали пацаны лет двенадцати над своим товарищем, переходящим Студенку по дамбе.

– Сам ты жертва аборта! – весело отозвался «люмпен».

Священник не был уверен, что суть сказанного по телевизору дошла до пацанвы на все сто процентов. Но это было и не нужно; они инстинктивно переняли само отношение к проблеме, пусть немного циничное, но гораздо более трезвое.

Понятно, что лишь часть из них сумеет перенять этот веселый цинизм доктора Штейнберга, чтобы с достоинством отмазаться от участия в очередной никому из них не нужной разборке. Но даже часть – это уже было бы хорошо.

* * *

Целый день отец Василий словно летал на крыльях. Прихожане, вспомнившие о боге благодаря телепередаче, снова повалили в храм, и теперь их не останавливала даже нестерпимая жара. Этому не было никакого логического объяснения, но священник чувствовал: город изменился, словно проснулся. А ночью на Усть-Кудеяр обрушился настоящий, невероятной мощи ливень.

Воды было так много, что Студенка вышла из берегов, затопила половину Татарской слободы и почти вплотную подступила к поповскому дому. А это метра на полтора выше обычного уровня этой мелкой, местами и вовсе воробью по колено, речушки.

Залило главный, делящий город надвое овраг, и теперь пожелтевшие до срока березки, выросшие на дне оврага, стояли в воде, как солдаты на переходе через Гнилое море в 1919 году.

В течение одной ночи вся верхняя часть города была очищена от брошенных на улицах одноразовых стаканчиков и пластиковых бутылок из-под пива. И точно так же, по всем низинным местам понамыло столько всякого мусора и песка, что хозяева дворов даже не сразу решились взяться за лопаты: никак не могли поверить, что администрация не пришлет ни бульдозеров, ни хотя бы самосвалов для вывоза всего этого дерьма.

Но город вздохнул легко и свободно, потому что лишь теперь температура воздуха опустилась до своих законных для конца августа двадцати трех градусов выше нуля.

Пострадавшая больше всех остальных районов Татарская слобода дружно взялась за ликвидацию стихийных последствий; резко возросла потребность в насосах, и те несколько, что были на руках, переходили от дома к дому, как самая величайшая ценность: из подвалов откачивали воду. Ну, а там, где очередь на насос была еще далеко, люди вздыхали и привязывали веревки к ведрам – не ждать же, пока все погниет.

Отец Василий раза два навестил муллу и убедился: о недавней сваре с шанхайцами с легкостью забыли. Стихийное бедствие дало еще один повод заняться делом, а не всякой хреновиной. И слава господу!

Но не прошло и трех дней, как все снова изменилось.