355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Михаил Бобров » Серое утро » Текст книги (страница 1)
Серое утро
  • Текст добавлен: 24 сентября 2016, 01:39

Текст книги "Серое утро"


Автор книги: Михаил Бобров



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 3 страниц)

Бобров Михаил
Серое утро

Михаил Бобров

Серое утро

Соул – застывшая молния. Откровение главного пути.

Великая энергия солнца – не подарок, а поручение.

Не ставьте ограничений – сейчас вы более свободны, чем всегда.

"Руны – названия и толкования".

Неизвестный автор.

К этому утру лучше всего подходила музыка ДДТ. Не песня – ни одна из их песен; а музыка, проигрыш, кажущаяся бессмысленной музыкальная тема, создающая ощущение чего-то подкрадывающегося, страшного своей неизвестностью.

Когда песня, наконец, начиналась – даже такая мутная и тяжелая, как "Мир номер ноль" – можно было вздыхать с облегчением.

Вверх от вокзала по главной улице неспешно шагала какая-то женщина. Или мужчина – если он предпочитал носить тяжелые густые светло-каштановые волосы до пояса. На Отрогах ни мужчины, ни женщины не носили очень длинных волос. Будь на улицах горожане, на человека бы оборачивались или пытались бы украдкой заглянуть ему в лицо – под довольно неудобный брезентовый капюшон. Но утро только-только занималось; диву даваться было еще некому.

Далеко сзади, на вокзале, завизжал сигнал отправки. Второй... Третий... Состав быстро оторвался от перрона и ушел вниз – в предгорья, а потом и в долины.

Человек на утренней улице оглянулся, проводил лязгающие вагоны взглядом, сел прямо на брусчатку с чисто женской непосредственностью и искренностью, и разрыдался прямо посреди полосы.

Словно в ответ на рыдания, из-за угла вышел мужчина в ярко-апельсиновом комбинезоне дорожного рабочего и какой-то ременной сбруе поверх. Он попытался помочь плачущей женщине встать, но сделать это было ничуть не легче, чем загонять в землю дождевых червей. Видимо, осознав бессмысленность уговоров, мужчина встряхнул рыдающую русалку за плечи. Это помогло. Опираясь на его руку, она выпрямилась и принялась утирать слезы. Утренняя сырость оседала на одежде обоих. С долин рвануло теплым ветром; ровным гулом отозвался черный еловый лес на склонах.

***

Кто придумал название профессии "специалист по истории религий", никто уже не знает, наверное. Впрочем, в инете наверняка нетрудно найти. Впрочем, где теперь тот инет!

Впрочем, все по порядку. Когда ей рассказали, что Франт застал еще в Кавказских горах храм и местность, где крестились одним пальцем – а не двумя и не тремя – запахло статьей... даже, может быть, и в "Нейчур". Тогда она еще не очень обратила внимания на две вещи: Франт сказал буквально "Я был на Кавказе и вернулся живым"; а вторая – ее парень оказался специалистом только по знакомствам, и она это знала уже тогда. Но ей как раз такой и был нужен. Инженера она не хотела категорически – насмотрелась на мамино мыканье; новоруса подцепить как-то было ей боязно, ну а с бандитами какая же дура будет связываться? Еще пристрелят за компанию. Так что когда по дороге домой к ней очевидно подъехал симпатичный Лешка с букетом огромных любимых белых роз... ладно, в любой момент можно послать его нахрен, если что-то пойдет не так. Вариант вырисовывался практически идеальный – парень был мажор, но мажор воспитанный и всегда готовый подшутить над своей мажорностью. И с некоторым даже достоинством; что, впрочем, ее тогда особенно не занимало. Честь, совесть – это все мужские заморочки. С мужчиной можно делать все что угодно, если умеючи. А она считала, что умеет.

Поэтому поехать поискать храм рискнула. Тогда еще не воевали, грузины русским были друзья и братья, и в горах всерьез опасались только лавин.

Когда же началась война, Лешка исчез. Изник из гостиницы в одну ночь, не оставив ни следу ни духу; говорили, что он вступил в наемники, она не очень поверила – тот еще мальчик. Спасибо хоть, что денег с собой не прихватил. Но теперь, Катерина Михайловна, что делать станешь? Не плакать же?

И чего теперь больше бояться? Что в Турцию продадут, или что здесь разрежут на куски... вполне могли. Сердце у Кати было здоровое, крепкое... глаза красивые... Все-таки не вытерпела, разревелась первый раз в номере гостиницы "Южная". Утешала ее коридорная бабушка из Харькова родом. Почему-то запомнилось именно это. Простой билет купить было можно, но вот уехать! Из поезда задешево могли и высадить. К тому моменту они забрались за Сванскую область, идти через нее обратно знающие люди не советовали. Смотрели на Катю, морщились... и не советовали. "Одного-то тебя пропустили бы, что с тебя брать" – говорили Лешке. Он, видимо, и решил – один.

А потом все было как обычно. Как в войнах тирольцев и швейцарцев в шестнадцатом веке, как в войне с Польшей в семнадцатом... "Специалист по истории религий", она поневоле узнала кое-что и о средневековой истории. Тем более, что феодализм на этой земле еще никуда не делся, и чуть что, показывал когти из-под цивилизационных струпьев.

На фронте враги, а в тылу практически всегда – бандиты. Война отпускает на волю множество оружия. Зачем культура? Хватай и смывайся; власти нет. В старых книгах об этом говорилось красиво – время волка. А сидеть и ждать своей очереди?

Несколько недель в начале зимы она просидела дома у сердобольной бабушки из Харькова. Что-то шила на продажу. Латала одежду. Она не хотела помнить, что именно, но шитья было много. Запомнился оверлок – маленький, настольный, с большим черным электромотором от промышленной швейной машины. Оверлок был белый, ткань ползла по нему, совсем как ритуальный узор по кельтской повязке.

Ее очередь подошла довольно скоро. Какой-то из лидеров или авторитетов захотел добавить к своим женам красивую русскую. Кто у кого гостит, весь город прекрасно знал, а бежать – даже если бы ее и предупредили заранее – было некуда. Только кто б ее стал предупреждать! Приехали за ней не кавказцы, и это ее напугало больше всего. Скорее всего, это были наемники, значит, к охране они подойдут серьезно.

***

Ясно утро разгорается и переходит в пламенный полдень; утро хмурое и тяжелое раскручивается и набирает скорость с дымом и лязгом, как тяжеловесный состав. Сегодня утро в Отрогах разворачивалось железнодорожное, неуклюжее, брикетное, пахнущее торфяным дымом.

Улицы Отрога постепенно заполнялись людьми. Катя сидела на скамье перед круглым, похожим на цирк, зданием и бездумно догрызала последний банан. Через высокие стрельчатые окна за ней наблюдали двое, естественно, она об этом не подозревала, ибо не задумывалась, что за ней кому-то придет в голову наблюдать.

Правый из стоявших в амбразуре окна вздохнул и проворчал, соглашаясь:

– Ты прав, конечно. Всегда ты прав! Но она красавица, а мы так воспитаны, что красавице с удовольствием помогаем. А... – он махнул рукой, развернулся и нырнул в поперечный коридор так быстро, что его собеседник ничего не успел ни сказать, ни сделать. Теперь он с тревогой смотрел в сторону ушедшего: если тот обидится на вечную правоту... даже надуманную... Надо срочно прояснить ситуацию. А то нехорошо может выйти. Нехорошо.

Он перевел взгляд на площадь. Женщина доела банан, машинально сложила шкурку вчетверо, и выкинула ее в ближнюю мусорку. Цветами этого утра были серый и розовый, оба холодные, дрожащие, на одном месте долго не посидишь. Женщина встала, перешла улицу, повертела головой, высматривая кого-то. Увидела и пошла к нему, и ее не стало видно за поворотом. Наблюдатель вздохнул и направился по своим делам. Точнее, он собирался узнать, что его собеседник недосказал.

***

Абсолютный шок Катя испытала, когда к ней обратились, как к специалисту по истории религий. Она-то думала, что ее везут на продажу! Но ей сказали, что вообще-то, да, конечно, не думай, девушка, что за тебя совсем уже ничего не заплатят. Только не сейчас, потерпи. Пока что местный лидер с трудновыговариваемым титулом захотел окрестить своих в собственную веру, непонятно уж, чья это была идея. Однако... Почему бы и нет? Чтобы, значит, комары не кусали, и скот хорошо плодился. И ритуал для бойцов. Чтоб убивали убивательней. В принципе, работа как работа. Кто-то из наемников тогда при ней еще сказал: "А чего? Вон креаторы цивилизации создают, так хрен ли?" За "хрен" при Кате его стукнули по шее и поправили: не креаторы, а криэйторы. И не цивилизации, а рекламу. Он замолчал и отошел. А вечером Катя попробовала с ним поговорить – а ее не пустили. Нечего, значит, нашей, вдоль и поперек благородной гостье разговаривать со всяким сбродом, пылью под ногами нашего могучего, сильного, умного, и т.д., и т.п. Что-то неестественное показалось ей в этом всем – то ли слов много, то ли слова не те. Но разницу между загадочными креаторами и известными по московским сплетням криэйторами Катя захотела выяснить немедленно. "Капризная девочка, что захочет, то и подай" вздыхал когда-то папа. Папа! Где сейчас папа! Катя расплакалась. Утешать гостью сбежался весь аул. Вот когда она почувствовала себя звездой гарема. Джигиты для нее были готовы и танцевать и песни петь... и сказки рассказывать, и, конечно, вредная гостья захотела послушать о креаторах. Вызвали этого самого наемника, но поговорить не удалось. Что-то прилетело и гулко разорвалось над ущельем, объявили тревогу, Катю запихали в убежище, снаружи стреляли, бегали и кричали.

А утром она поняла, что ее и считают звездой гарема этого самого князя, или кто он там. Иначе давно уже кому-нибудь она бы досталась. А что он за ней не присылал до сих пор, так недосуг. Государственные дела, понимаешь. Религия новая, опять же.

Поняв, что так и так криво, она просто вылезла в окно и пошла прямо в коробку к этим самым "украинули джари" – почему-то многие наемники были здесь украинцы, и сказала им так: "Не хочу я этого мингрела. Сколько вам дать денег, чтоб вы меня отсюда вывели?"

Хлопцы засовещались. "Мы тебя вроде как стеречь должны."

Она вздохнула: "Ладно. Я вам нравлюсь? Кто..." – она собиралась сказать "первым будет", но чуть не оглохла от возмущенного вопля: "Да ми тобi що москалi! Пане четовий, дозвольте, я iй по шияцi трiсну!"

На шум в казарму заглянул было местный. Катю тут же сунули на лавку и заслонили спинами и куртками. "Все хорошо" – сказал старший – "Шутим". Местный уточнять не стал; да и зачем? Убрался, а разговор в коробке пошел дальше. Нарушать данное нанимателю обещание и дать Кате сбежать, контрактники не соглашались категорически. С другой стороны, птичку жалко все-таки.

Тогда-то и заговорил тот самый, "креаторный", охранник. Он сказал, что способ есть, и способ очень простой. И букву контракта они не нарушат. И живая останется. После этого он вдруг встал – так быстро, что никто не успел ему помешать – сунул что-то Кате в руку и сказал: "Сойдешь в Отроге, запомни, только в Отроге! Сойдешь раньше – пропадешь за босый корнеплод. Теперь нажми, не бойся, не больно." Она посмотрела на необычную зажигалку у себя в руке и нажала кнопку, которую тот показывал. Полыхнуло что-то ярко-зеленое, и мир скрылся. После мгновения пустоты откуда-то не то сверху, не то сбоку развернулась совсем другая декорация.

***

Вот так Крестова Катерина Михайловна и попала в поезд, идущий до станции Мост. После Восстания Крапивина поезд сделался много безопаснее, да и сволочная суть Кольца была заключена не в поезде, а в неразрывности рельсовой цепи. К счастью, кое-что Крапивинское Катя в детстве читала.

"Сойдешь в Отроге".

Проводник отсутствовал, людей в вагоне тоже не оказалось, спросить, когда этот Отрог, было не у кого. А если ехать дольше суток? А если проспишь? Вообще попадешь корнеплод знает куда. Катя подумала, что религия, в которой главный артефакт – корнеплод – звучит еще относительно неплохо.

"Только в Отроге".

Катя разжала руку и диковинная зажигалка громко ударилась о деревянную скамью. Ничего себе украинский наемник! Какие вещи при себе таскает!

Хорошо же! Сойдем в Отроге. Оттуда может быть настолько же проще вернуться в Минск, насколько до Пухович проще дозвониться через Токио. Зажигалку Катя на всякий случай засунула в карман плаща и совершенно неожиданно обнаружила там мерзлый почерневший банан. Бонус.

А интересно, машинист в поезде есть?

Вещи собирать Катя не стала за отсутствием оных, пошла в голову состава, поглядывая в окна, но не добралась: уже через десять минут поезд очевидно замедлил ход, подымаясь в гору, по стеклам заскребли лапами черные горные ели высотой до неба, дорога принялась безбожно петлять, а вагоны мотало и подбрасывало так, что Катя поостереглась ступать по переходам тамбура. Машинист как-нибудь потом. Есть пока тоже не хотелось, хотелось спать, но Отрог пропустить она боялась. Так что она даже не присела, и правильно сделала – очень скоро поезд пополз совсем медленно, а из-за елей совершенно неожиданно выскочили здания; между прочими и вокзал. Вывеску Катя не разобрала сначала, потом прочитала – Отрог – потом засомневалась – откуда здесь-то знают русский? Потом испугалась, что поезд уйдет, и выскочила в этот самый Отрог.

Здесь тогда стояло очень раннее и очень холодное утро. В Минске таким бывает самый конец ноября, когда еще не зима, но уже и не осень. Ничейная полоса во времени.

***

Город прятался между двумя отрогами большой горной страны. Выше вскоре начинались уже настоящие горы – луга, а потом лед и камень; ниже – много-много леса вперемешку с валунами, озера. Озер хватало везде, склоны можно было рассматривать как фотоальбом, бесконечно. Но что ей теперь делать в этом самом Отроге? С кем разговаривать? Учитывая особенную зажигалку, лучше всего с кем-то из властей, которые наверняка осведомлены о внемировой агентуре. Бр-р... Романов об элитных людях Катя, как человек многочитающий, видела множество. О качестве и достоверности их она имела суждение примерно такое же, какое мы имеем представление о рабочем дне председателя Витебского, например, КГБ. Напряжение последнего месяца, наконец, начало сказываться. Сначала Катя просто расплакалась посреди улицы; кто-то подошел поднимать. Какой-то дорожный рабочий весь в ремнях. Он говорил на незнакомом и некавказском языке, говорил спокойно и дружелюбно, потом ушел. Ничего спросить у него не удалось. Когда он повернулся спиной, Катя увидела у него на спине автомат АКМ стволом вниз. Ничего себе дороги ремонтирует!

Потом – видимо от усталости – пропало желание загадывать, что дальше. Банан был съеден на автопилоте. Также на автопилоте Катя решила обратиться к первому попавшемуся вооруженному человеку, а там уже пусть будет что будет. Ее запас прочности ощутимо подтаял за последнее время, и теперь она просто куда-то проваливалась и не сопротивлялась.

Она обратилась к первому встречному с оружием и сказала, что хочет поговорить с его начальником. Совсем забыв, что здесь ее языка не знают. Этот был вооружен уже чем-то вроде целого пулемета. Услышав незнакомую речь, он сначала было насторожился, но потом что-то придумал и шикарным жестом с полупоклоном пригласил Катю к тому самому круглому зданию, больше всего похожему на цирк.

***

И вот они стояли перед столом входного министра. Справа переминался инкаустер из компании Поющей Воды, слева – молодая женщина с красивыми волосами поверх грубого темно-бурого плаща... волосы хорошо бы расчесать и вымыть. Беженка, скорее всего. Она устало вынула из кармана плаща зажигалку и положила ее на стол – так, словно это был какой-то знак. Или символ. Может быть, это к Госбезу?

Рабочий ушел. Министр подвинул гостье кресло. Прежде всего, надо выяснить ее язык. Вестрона она не знает, сказал этот парень с ручной горелкой. Допустим, она с Земли. Она пришла с вокзала – скорее всего, поезд до станции Мост. Крапивин... Язык Крапивина – русский.

– Пожалуйста, кого-нибудь из госбеза, знающего русский язык, пригласите, скажите, у меня срочный гость, возможно, оттуда. Потом сразу ступайте за техниками и приготовьте все к вечернему занятию, пока мы будем разговаривать.

Секретарь икнул и вымелся в дверь. Русский – госбез! Это не только язык Крапивина, это еще и Транквилиум.

Министр вынул плоский чайник и три чашки и начал разливать чай. Очень удобный случай продемонстрировать свою демократичность и задушевность.

Сахара не оказалось, министр огорченно хмыкнул и полез в шкаф за яблочно-рябиновой пастилой, которую он готовил всегда сам и хранил в рулонах, надрезанных клеточкой, чтобы лучше ломались.

– Прямо идиллия тут у вас, – сказал бесшумно возникший в двери переводчик, – А парень прибежал: русский госбез! Кейджиберы!

Сказал он это по-русски и потом повторил для министра на японском – тот был по рождению с Рюкю.

Министр невозмутимо наполнил третью чашку.

– Представьте нас и спросите, что означает этот предмет на столе?

Переводчик заговорил. Катя оживилась и рассказала кое-что. Дискуссия вокруг зажигалки продолжалась минуты четыре, потом переводчик фыркнул:

– Понятно. Это был репортер. У нас тут есть ребята, "правду жизни" ищут. Это не плохо, плохо что они ее потом публиковать пытаются, чтоб все знали.

– Журналисты?

– Журналисты делают такое за деньги, а эти ребята – у них это как религия. Поэтому мы их тут называем отдельно: репортеры. За него не беспокойтесь, таких машинок обычно комплект – пять штук. Магическое число в мирах Крапивина. Ну, а кроме зажигалки... Правильно ли я понимаю, что Вы пришли сюда потому, что хотите здесь поселиться?

Вопрос был провокационный, и задавал его переводчик всем, и министр задавал его всем, потому что в Отроге не хватало людей. Катя была уже так измучена всем этим, что кивнула бы не думая, но тут вдруг остановилась.

И разом осознала всю обстановку, людей и комнату.

Министр, толстый, круглый, пожилой, в одежде по крою и материалу сходной с кимоно; но на шее – тяжелая крупнозвенчатая желтая цепь, а в ней на подвеске громадный – с кофейную чашку – зеленый камень. Лицо азиатское, чисто выбритое, напряженное, сосредоточенное – от нее ожидают важного ответа. Волосы черные, гладкие, аккуратные. Переводчик – яркой мужской красотой не блещет, но глаза глаза острые, живые, можно даже простить, что пиджак сидит на нем, как седло на корове. И опять – под пиджаком по светлой рубашке цепь, только уже из белого металла, и звенья мелкие, россыпные, и камень в ней ярко-алый, прямо сгусток пламени и аж рвется наружу выпрыгнуть. Но камень тоже здоровый, сантиметров пять в диаметре, не меньше. И довольно чистый, насколько видно отсюда. Переводчику ее ответ безразличен – или он лучше владеет своим лицом или министр считает нужным выказать волнение, а переводчик не считает. Комната маленькая, только овальный стол, пять кресел не весьма разлапистых, и конторка с бумагами. И все. Где-то снизу что-то мерцает – может быть, экран микрокомпьютера, а может и жаровня – на чем-то же министр нагрел чайник.

А за окнами уже утро вовсю. Часов восемь. Есть ли здесь часы? Хотя переводчика с русского нашли довольно быстро.

Хочу ли я здесь поселиться? У бабушки из Харькова за сванской областью я уже жила... и на Землю отсюда попасть можно – репортеры вот эти ихние попадают же.

– Спасибо, Вы очень добры ко мне. Я все-таки хочу вернуться домой. Вы мне не поможете?

***

– Боже мой, Катя, какая же Вы все-таки красавица! Даже в этом виде.

Катя вздрогнула и шарахнулась к стене. Ее попросили подождать некоторое время, пока не придет человек, который о ней позаботится. Что в это понятие входило, Кате было уже все равно – так она устала. Голос за плечом сильно напугал ее и вырвал из дремоты.

– Вы-то кто такой? И откуда... Гришка?

– Нет, апостол Павел. Сокурсник твой разлюбезный.

– Господи, Гришка! С ума сойти! Что ты тут делаешь?

Росту Катя была немного выше среднего, но на этого своего сомученика ей всегда приходилось смотреть снизу вверх.

– Я Проводник, Катя. Я тебя отсюда выводить буду. Мы выйдем прямо на южную окраину Гомеля, может, даже на самый Переезд, як пашанцуе. А оттуда до нашего с тобой Минска – четыре часа девяностопятым поездом имени матери Божьей Остробрамской.

– Ну ты Божью Мать не очень-то...

– Понастроили церквей – будто извиняются. Давай, пошли.

– Куда еще?

– Ко мне.

– Это еще зачем?

– Изнасилую, разрежу на куски и возьму деньги с родственников. Все так делают, ну и я попробую, надо же начинать с кого-то. Незнакомок боюсь, особенно – прекрасных, а ты и знакомая, и видок у тебя...

– Ах ты мерзавец!!! – Катя подпрыгнула и влепила с разворота ехидному Гришке по щеке. То есть она думала, что влепила, на самом деле промазала -балагур нагнулся и рука прошла над коротко стриженной головой.

– Хороший удар, – спокойно сказал Гриша. – Только вялый какой-то. Ты когда последний раз ела? Или спала? Или волосы свои роскошные в ванне мыла? Давай шагай.

Катерина Михайловна подумала – не она ли этому же Гришке в институте писала такие послания, что декан бы покраснел? Мало ли, что он не отреагировал; может, просто не дошли. Стало ей даже слегка стыдно за неудачный замах, но, как истинная женщина, виду она никакого не показала, а топнула ногой и гордо согласилась:

– Два условия: есть хочу – с ног валюсь, так что неси на руках, и по дороге объясняй про все, а то с этими бандитами офигеть недолго.

– Почему бандитами?

– У всех цепи на шее.

Гришка расхохотался памятным всему потоку раскатистым смехом и прекратил виновато только когда на той стороне улицы на них нехорошо покосился запряженный в повозку медведь. До этого медведь жевал чего-то из коробки на шее и ни на что не обращал внимания.

Как называлась планета и континент, Гришка не объяснил, а может, не знал и сам. Но что значения это большого не имело, Катя согласилась. Страна называлась Отроги, столица, соответственно, Отрог. Страна образовалась, когда людей определенного склада из разных мест вытеснили сначала на болотистые равнины Селунда, а потом загнали к Драконьему Хребту. Хотя на самом деле это был не хребет, а целая горная страна вроде Альп. Поневоле пришлось организоваться и создать какое-никакое государство.

Сразу после Великой Клизмы, как язвительно называлось до сих пор не объясненное явление, открылись всяческие проходы и пролазы между мирами. То ли мысли господ писателей наконец, срезонировали, то ли небо на земле наконец, по их чертежам в размер построили какие-нибудь высшие силы или низшие инстинкты а корнеплод же его знает! (В это месте Катя подумала, что новую религию о корнеплоде она напишет обязательно. Даже если никому, кроме нее, она не понадобится. Что ей не поверят, она и так отчетливо понимала.)

Так или иначе, и Крапивинский мир Кристалла, и Транквиллиум Лазарчука, и еще многое множество всякого в единый момент вспухло и смешалось, кое-где проколов друг друга углами. Вот это был Большой Взрыв; вот это была задачка физикам.

Дальше пошло еще хуже. Через дыры между мирами полезли всякие... всякие. Экзальтированые искатели приключений, Грааля, Истины, правды, удачи. А еще люди, быстро сообразившие, что могут отрезать и себе кусок власти – особенно там, где, к примеру, автомат Калашникова воспринимается как гром небесный.

Общество индейцев в контакте с европейской цивилизацией выгорело как факел. На этой планете было уже другое общество. Если столкнуть лбами две Швейцарии – нынешнюю, и ту, что была пятьсот лет назад? Тысячу лет назад? Устоит ли рота автоматчиков против тумена хана Тенгиза?

Транквиллиум делили организации. Крупные и серьезные, могущие провезти иприт и напалм, и ядерные заряды.

Этой планете повезло, если можно так сказать. Ее делили уголовники без особенного порядка и без особенного рвения. На равнинах еще и до сих пор кое-где воевали, бродяжили партизаны, регулярные войска, бандиты. Отроги были искусственным, придуманным государством, возникшем на голом месте, там где ничего не было до сих пор – ледники не могли никого прокормить, черные ельники не давали пищи роскошному меховому зверю, а каменистая почва – пространств для больших полей или поселений. Рудник же требует весомых затрат уже в самом начале разработок... кто поручится, что они окупятся хоть на сколько-то?

В Отрогах впервые появились на свет креаторы. Криэйторы делали рекламу, креаторы создавали общества под конкретные природные условия. Креаторы создавали цивилизации. Формы жизни. Что есть, что носить в какое время года, как одеваться, куда сбрасывать темную энергию, каких иметь правителей, армию, религию, праздники.

Креаторы говорили, что Отроги были не слишком удачной работой. Первый блин и все такое. Искусственность, мол, в глаза бросается. (Катя сразу вспомнила цепи с большими камнями) Но создать защищенное жизненное пространство, экологическую нишу на два-три миллиона человек в предгорьях Драконьего Хребта, там, где раньше столько не кормилось даже птиц, им удалось. Льетт Кайз мог бы ими гордиться. В принципе, расширяться можно было до восьми-одиннадцати миллионов.

Проблема заключалась в том, что все население Отрогов сейчас составляло около полумиллиона человек. Катя ахнула. Это была половина Минска, чуть меньше, чуть больше. Вся страна – одного города не заполнит.

Между тем они подошли к Гришиному дому и Катю аккуратно поставили на ноги. Ее любопытство проснулось, так что она потребовала продолжения рассказа и за едой, и после, когда уже вымытая и переодетая в запасы хозяина дома, она расчесывала волосы, а Проводник продолжал и продолжал свой монолог. Катя несколько раз думала, что если бы не так интересно, она бы подобного занудства не снесла.

Она сказала, что чувствует себя как в легенду попавшей. Как в "Планете Роканнона". Один в один. И призналась, что если бы не родители, она бы еще подумала насчет переселения. Она, специалист по истории религий, присутствует при рождении пакета религий, в мире, который осознает вмешательство другого мира... Это настолько круто, что там, на Земле, этому даже и не поверят. И опять же, посмотреть на живого креатора интересно.

Гриша фыркнул и поморщился. Оказалось, Лешка благополучно добрался до дому еще осенью и там всем рассказал, что его возлюбленную на узкой скользкой горной тропе сразила бандитская пуля. Иначе бы он ее, конечно, нипочем бы не бросил. Поскольку в наличии оказался живой свидетель ее судьбы, искать Катю никто не стал. Зачем? Лешку пришлось утешать; но нашлось кому.

Теперь уже она фыркнула. Как бы родителей святой Кондратий не посетил с ее приездом. От излишней радости.

Гриша поспешил сказать, что уходил неделю назад – были живы. И еще он сказал – родителей можно забрать сюда, тут им лучше будет, чем в Израиле или Америке. И еще сказал – думаешь, все, кто ехал в Америку, туда приехали?

– А что, – спросила Катя, – Так прямо в этот ваш Отрог и лезут офигенным стадом?

– Нет, конечно, в промышленные государства равнин, – серьезно сказал Гриша, – Там все привычней, техника такая же. Принципы те же. Но много землян, много. Свою землю загадили, разуверились, теперь помани любой другой поверят. Даже если ты никуда их не поведешь, а просто пулю в голову пустишь. Вот до чего дошли.

– "Проводник отсюда" – это не про вас?

– Пес их разберет, бродяг. Лукьяненко с мозгами товарищ, мог и сам додуматься, что Лес-между-мирами и Поезд-до-станции-Мост суть одна и та же морда. Да я об этом говорить не люблю, прости. Удачу спугнуть боюсь. Ох, ну спи, валишься уже.

– Ну тогда последний вопрос: цепи-то эти зачем?

– Я думал, ты и сама догадалась. Это местные паспорта. То есть, не цепи, а цепь с камнем. Камень там психологи по тестам подбирают, кому яркий, кому спокойный, кому красный, кому черный. У меня нету, я иностранец, у меня пояс специальный. Тебя же сразу в министерство привели, решили – беженка. Не потому, что ты языка не знала – у нас мало кто все языки знает – а просто "Ви есть без пасспоорт".

– А кто тут ходит с оружием?

– А тут разрешено всем. Если ты поселишься, и тебе разрешат. Автоматически.

– Так это был не мент, который с пулеметом?

– Который тебя привел? Это был рабочий-инкаустер, у него вовсе не оружие, а термическая горелка для вжигания цветного стекла в камень. Не знаю, как религию, а анекдот ты сегодня родила – не грех и посмеяться. Ну ладно, ладно. Утром посмеюсь. Вместо будильника.

***

Проснулась Катя к вечеру того же дня. Неярко светил ночник, повернутый рефлектором в белый потолок. Стояла тишина, и она долго не могла понять, чего же ей не хватает. Потом, наконец, сообразила: в Минске над ними постоянно ругались соседи. Или не ругались. Просто у них в квартире было принято не разговаривать, а орать. В Схедриуми иногда вечерами стреляли. Кричали пьяные, дерущиеся, реже – раненые. И везде шуршали машины, вздыхали какие-то тяжеленные механизмы на заводах, что-то гудело, рокотало, визжало, выло дрели, холодильники, перфораторы, пулеметы, танки, еще какие-то мужские железки.

Да впрочем и женские ведь не тише.

А здесь молчали даже собаки. Есть в этом мире собаки, интересно?

Что-то беззвучно, как рисунок, пошевелилось в углу и Катя вздрогнула. Вышел громадный толстый мохнатый кот, изучающе и, как показалось специалисту по истории религий, недобро, посмотрел на нее. Потом обошел ее полукругом, прыгнул на дверную ручку, нажал ее своим весом и был таков! В приоткрытую дверь пролилось немного яркого света и чьи-то голоса. Скорее всего, беседа шла за большим столом. Катя еще раз представила себе обстановку там, внизу, и вздохнула. Потому что дом у Гриши здесь был такой, что все пижоны Малиновки сдохли бы от зависти. Каменный квадрат с фасадами на параллельные городские улицы, островерхая крыша под натуральной каменной черепицей, внутри полированное до зеркальной гладкости дерево, настоящие ткани... кожа! У-ух, сколько всякого здесь было из кожи! Два этажа в лучшем средневековом стиле: общий зал с очагом и огромным столом внизу, раскрытый во внутренний двор, а весь второй этаж составляли комнаты с выходами на галерею по периметру этого зала. Только фасадные окна, хоть и витражного стекла, не средневековые, а широкие. Ко всему, в доме было электричество, горячая вода, ванна, в которой можно было немного плавать, отопление с регулятором в каждой комнате. Нормальный, в общем, дом, полгорода так строило. Видно, что для жилья, а не чтоб достраивать без конца. Телевизоров и мониторов Катя не заметила; возможно, стояли в недрах кабинета или библиотеки, если здесь имелось и такое. Мебели тоже оказалось немного, что легко объяснялось восточными заскоками Гришки. Спала Катя, например, на низком помосте, и могла выбрать обыкновенные шерстяные одеяла в любых количествах или хороший спальник. Но Гриша предложил более экзотический вариант, сняв прямо со стены огромную, мягкую и лохматую бурую шкурищу. Гриша сказал, медвежья – ладно, не идти же в лес сравнивать.

Вот на галерею вокруг общего зала наглый котяра и приоткрыл дверь Катиной комнаты. Катя на всякий случай оделась – Гриша одолжил ей джинсы и несколько рубашек на выбор и еще свитер из настоящей шерсти. Потом немного поругала себя за невежливость. Потом села на кровати, чтобы не заснуть, и приготовилась слушать.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю