Текст книги "Настоящий Лужков. Преступник или жертва Кремля?"

Автор книги: Михаил Полятыкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Теперь, когда положено столько жизней, когда пролито столько крови, все вдруг отчетливо увидели истинную сущность этих людей: их непомерные амбиции сопряжены с потрясающей трусостью. После нескольких выстрелов из танкового орудия по бункерам предателей, захвата спецназом первых этажей Белого дома стало ясно, что пора его защитникам сдаваться, что рассчитывать им не на что. И тут женщина, которая была с нами, предположила: Руцкой обязательно застрелится, как честный офицер. Должно быть, ей очень хотелось верить, что благородство еще есть, что рыцарь должен оставаться рыцарем.

Мы двое возразили: предатели не стреляются, и оказались правы. Коллегу же окончательно сразила просьба бывшего спикера и бывшего генерала к послам зарубежных стран о предоставлении им политического убежища. Сколько обманутых, одураченных ими людей устраивали в столице митинги, учиняли беспорядки, мешали нормальной жизни горожан. Сколько пены вышло изо рта Анпилова, пока он их защищал, сколько подметных писем написали депутаты Моссовета, призывая защитить и оборонить.

Оборонили… Положили свои головы за двух предателей.

Время от времени под нашими окнами возникали интенсивные перестрелки, хотя понять, кто и откуда бьет, было совершенно невозможно. Треск автоматных очередей и стук крупнокалиберных пулеметов метались в зажатом пространстве между домами, и только отбитая штукатурка да куски выбитой пулями щебенки указывали место очередной дуэли.

Обозначивших себя стрельбой снайперов снимали с крыш и чердаков, и тогда толпы зевак ломились от любопытства: кто же это был? Сбившаяся в кучу толпа молодых людей и подростков перетекала с одной стороны улицы на другую – в зависимости от того, где события казались ей интересней. В конце концов бойцам это надоело, и они оттеснили любопытствующих к «Октябрю», где те и остановились.

Многие наши коллеги позже отмечали: в реальность происходящего верилось с трудом – замечание совершенно справедливое. Прекрасное осеннее утро, солнце, какого не было даже летом, с высоты здания на Новом Арбате далеко просматриваются улочки старой Москвы и с другой стороны – арбатские переулки. И во всей этой благости – треск автоматных очередей, пальба из гранатометов и танковых орудий, тела убитых.

Ужасно было видеть выбивающееся из окон пламя и клубы черного дыма над Белым домом. Огонь становился все интенсивнее, а дым плотнее, и мы как-то разом заговорили о том, во что обойдутся городу и государству ремонт и восстановление.

После того как на Краснопресненскую набережную направилась колонна «воронков», стало очевидно, что дело приближается к своему логическому концу. Иным он не виделся, пожалуй, никому. И лучше всего это знали сами оборонявшиеся, хотя продолжали бессмысленное сопротивление.

…А в «Смоленском», между тем, было полно покупателей, зеваки толпились под стенами расстреливаемого дома, прохожие, как обычно, торопились по своим делам. Может быть, именно так привыкают к войне в горячих точках и именно привыкание к ней – самое страшное.

После этих событий Ю. Лужков рассказывал:

– Мне то и дело приходится отвечать на вопросы журналистов по поводу разрушений, произведенных в Москве во время событий 3–4 октября, и говорить о том, какие меры принимает правительство к скорейшей ликвидации последствий драмы, разыгравшейся на Красной Пресне и в Останкине. Должен признаться, для меня ответы на подобные вопросы не составляют труда. Квалифицированные специалисты из управлений и комитетов, подчиненных правительству, четко и согласованно выполняют все этапы работ, связанных с ликвидацией последствий мятежа. С территории вокруг Белого дома убраны остовы сгоревшей и разбитой варварами техники, разобраны баррикады – одних бетонных блоков было 4 километра по периметру – включен фидер для подачи электроэнергии на Белый дом, и готовится ее включение в мэрии.

Сметы, калькуляции затрат, подсчет необходимого количества материально-технических ресурсов и рабочей силы рассчитать нетрудно и организовать работу тоже. Конечно, придется отвлечь строителей с жизненно важных для города объектов, ускоренными темпами вести восстановительные работы. Вандализм разгулявшихся бандитов дорого обошелся городу и горожанам. Никогда ни один мятеж и ни одно восстание не приближали общество к благоденствию – они всегда разрушали экономику и задерживали развитие производительных сил.

Но все последствия «второго Октября» можно преодолеть довольно быстро – были бы средства и желание. Нельзя, как уже очевидно, быстро преодолеть синдром всепрощенчества, поразивший наше общество в августе 1991 года и не выветрившийся из нашего сознания по сей день. А ведь именно он привел нас к кровавым событиям октябрьских дней.

Тогда, на фоне победы над тоталитаризмом, нам всем хотелось быть до конца демократичными и добренькими, не наказывать виновных в смерти трех молодых парней, списать их жизни на волю случая.

Списали. Теперь воспрянувшие в результате подобной «доброты» политические авантюристы и фашиствующие экстремисты убили уже 130 человек, 800 ранили, 400 из них госпитализированы. И опять не видно виновных.

Бывший заместитель председателя Моссовета Седых-Бондаренко, лично повинный в том, что произошло на Смоленской площади 3 октября, организовавший преступный штаб по борьбе с существующей властью, призывавший к насилию и виновный в избиении милиционеров, отпущен правоохранительными органами на свободу. Значит, и дальше он может действовать безнаказанно?

Именующий себя «лидером Красной Пресни» Краснов подталкивал одурманенных людей на баррикады. Он не только не исполнил Указ Президента страны, но и активно ему противился, подстрекал массы к неповиновению и сопротивлению. Неужели в Лефортове не найдется места для таких деятелей?

Куда, вы думаете, пойдут эти люди – если их можно еще так называть – после освобождения? Они снова пойдут организовывать боевиков, джентльменов удачи, раздавать им оружие, тренировать для следующих кровавых игр. Они снова станут призывать к разбою, потому что для них человеческая жизнь – копейка, разменная монета – и больше ничего. Не их, конечно, собственная жизнь, а наша с вами, чужая и чуждая для них жизнь.

Чтобы привести в порядок и восстановить порушенное, потребуется много сил. Чтобы привести в норму политическую ситуацию в обществе, нормализовать отношения внутри него – потребуется гораздо больше. Для этого в первую очередь необходимо наказать виновных в кровопролитии по всей строгости законов чрезвычайного положения, невзирая ни на прошлые заслуги, ни на обещания исправиться. Иначе история может повториться не как фарс и не как комедия, а как трагедия огромного масштаба, как национальное бедствие русского народа, не говоря уже о Москве и ее жителях.

Не надо витийствовать, рассуждая о демократии. Наказание виновных за преступления – это самая настоящая демократия и есть. И это сегодня – требование времени, требование момента, требование самой жизни. Если мы хотим в ней порядка, спокойствия и благоденствия нашим детям и внукам, – закончил он.

Что было после разгрома Белого дома, хорошо известно. Зачинщиков бунта и его вождей подержали для острастки в Лефортове, потом выпустили, потом наградили властью, наделив вотчинами, как Руцкого, или депутатским мандатом, как Варенникова. И для тех и для других все закончилось хорошо. Только вот жизнь погибшим непонятно за что защитникам Белого дома вернуть не удалось.

А Ю. Лужков спустя годы с высокого мэрского кресла продолжал агитировать за Б. Ельцина. Так получилось, что едва ли не случайно оказался в кабинете Ю. Лужкова и стал свидетелем и участником беседы на предвыборную тему.

– Я лично буду поддерживать нынешнего президента, – продолжая разговор с теми, кто стоял рядом, сказал он.

– Не знаю, – заметил я, соображая, можно ли сказать то, что думаю, или лучше уж теперь промолчать. Решил сказать: – Я пока вижу одного кандидата, за которого я бы голосовал не задумываясь. Да он не выдвигается…

– Оставим это, – догадался мэр, какого кандидата я имею в виду. – Сам подумай, кто в соперниках, кому можно доверить власть, которая только-только становится на ноги? Что, Зюганову? Немцову? Явлинскому или Жириновскому? Только Борис Николаевич при всех его недостатках, я подчеркиваю, может довести дело реформирования России до конца.

– Да уж, недостаточки ничего себе…

– Хорошо, давай считать. Его обвиняют в развале Союза, но ведь Союз распался не в Беловежской Пуще! С 1985 года начался развал системы СЭВ, и все последующее было делом времени. По большому счету, Беловежская Пуща спасла Россию от гражданской войны.

– А что же, по-вашему, происходит в Чечне?

– Ах, Чечня… Как руководитель государства, как президент, что должен был делать Ельцин, наблюдая за ситуацией в Чечне, за действиями того же Дудаева, двинувшегося в сепаратизм и отрыв от России, не имея на то никаких юридических оснований? Смотреть и тихо проглотить эту пилюлю? А завтра мы бы получили Россию, составленную из обломков великой державы?

– Из обломков самовластья, как в бывших республиках…

– Хочешь, понимай и так. Все Борис Николаевич сделал правильно. Другое дело, что такого генерала, как Паша Грачев, нет, наверное, ни у одного президента мира.

– Можно подумать, только он. Ну какую войсковую операцию может успешно провести охранник, даже если он и в погонах генерала с маршальской звездой? Одно дело ведь охранять и совсем другое – воевать…

Он почему-то не обратил внимания на эту реплику и продолжал:

– Ему – я имею в виду президента – предъявляют обвинения в развале экономики страны и всеобщем обнищании народа. Но оглянитесь вокруг – в России люди живут примерно вдвое лучше, чем в ближнем зарубежье, это же объективный показатель, который нельзя придумать. И неизвестно, что станет со страной, избери мы завтра другого президента: откат назад, в коммунистическое прошлое, к репрессиям и тоталитаризму, междоусобицам – да все, что угодно. Нет, я – за нынешнего президента! – убежденно произнес Юрий Михайлович. И продолжал:

– Ведь мы выбираем не личность, не тенденцию развития и даже не курс, который будет прокладывать эта личность. Мы будем – нравится нам это или нет – выбирать снова политическую и экономическую систему государства на многие годы вперед. Я вижу огромный созидательный потенциал той системы, которая сегодня складывается. Поэтому я буду поддерживать Бориса Николаевича Ельцина, который будет продолжать, если его изберет Россия, начатые преобразования. Возвращаться, останавливаться и снова все ломать – это гибель для России!

Моя беспартийность не мешает мне поддерживать многие конструктивные партии и движения даже в тех случаях, когда я не полностью разделяю их программы. Мэру с чисто практической точки зрения хочется, чтобы люди объединялись в партии по интересам. Тогда и правительству города легче служить горожанам. Очень трудно учесть интересы каждого человека в отдельности, а когда интересы значительных социальных групп выражаются через партийную платформу, можно в этом взаимодействии осуществлять серьезные меры, чтобы их удовлетворить.

Буквально накануне голосования, дня за два, Ю. Лужков распространил обращение к москвичам с призывом голосовать за действующего президента. Оно появилось в печати неотредактированным, не знаю, кто готовил и кто читал, но со стилистикой, лексикой и грамматикой русского языка там явно нелады. Тем не менее текст тиснули еще и отдельным тиражом, затолкали в почтовые ящики.

Я спросил у С. Цоя, руководителя пресс-центра: как можно обратиться к людям с «последней прямотой», если неизвестны критерии первой?

– Так это же он сам сказал, – был ответ.

– А-а… а, ну тогда понятно, – невесело констатировал я и повесил трубку. Ну что тут скажешь?

Я храню в архиве растиражированный вариант, а здесь привожу поправленный мною – как и плакаты пятилетней давности, этот текст уже История.

«Дорогие москвичи, земляки мои и соотечественники! – так обратился мэр к избирателям. – Все силы души и запас вашего доверия хотел бы я использовать в этот решающий момент не борьбы за власть, как думают многие, а в судьбе Отчизны. Момент тем более серьезный, что внешне обманчивый: сегодня не рвутся снаряды, не прут на Москву фашистские танки, как в сорок первом, когда было предельно ясно – либо погибнем, либо выживем. Теперь все тихо, по-мирному сидим, видим кандидатов в президенты по телевизору и между делом решаем, пойти ли 3 июля на выборы или лучше все же поехать за город. А за всем этим – судьба России, роковая черта: либо хаос и тирания, либо надежда.

Почему так считаю и говорю? Разве коммунисты враги россиян, разве не хотят они, чтобы было лучше? Хотят. Все хотят. Никого не подозреваю в дурных намерениях. Но тот путь, та дорога, по которой зовут идти в будущее, ведет к развалу и хаосу. Тут уж поверьте опыту практика. Знаю, как развернутся события, шаг за шагом могу предсказать, что будет. Вначале грядет насильственное ограничение цен, нехватка продуктов. Затем втянемся в печатание денег, появятся талоны на продукты и, как следствие, трудовые армии, а может быть, и отряды продразверстки.

Все пойдет одно за другим, по логике тоталитарной системы и даже не по воле «вождя». И будет идти до тех пор, пока не отгородимся от всего мира, чтобы здесь, на своей земле, принуждать людей работать силой, а не экономическим интересом.

Именно поэтому обращаюсь к вам со всей прямотой: не преуменьшайте опасности! Идите на выборы! Мы не привыкли держать судьбу страны в своих руках, всегда это за нас делало начальство. Но сейчас – вот наше главное завоевание – голос каждого может оказаться решающим. А отказавшись голосовать, что потом скажешь детям и внукам? Что в тот судьбоносный день дачный участок свой предпочел избирательному?

Пишу так не потому, что хочу на кого-то повлиять. Я давно вне политических партий и, как никто, вероятно, знаю недостатки теперешней власти и пороки нынешней переходной системы. Каждый день страдаю от них, какой бы вопрос ни решал.

Но когда меня спрашивают, почему я так активно включился в поддержку Б.Н. Ельцина, отвечаю: потому что на этом пути есть надежда. На то, что отстроимся, на то, что покончим с бандитами, будем жить сытно, богато и счастливо, без смут и неурядиц. Потому что тут тоже есть логика – именно той системы, что вынуждена считаться с вами, мои дорогие сограждане, искать вашей поддержки, а не навязывать свою волю силой. Поэтому ради детей и внуков, ради страны, ради себя – все на выборы третьего июля!»

Два момента хотелось бы отметить по поводу обращения и собственно дня голосования. Во-первых, бросалось в глаза отсутствие почасовой информации из Центризбиркома, что прежде присутствовало. И когда коллеги спросили, в чем дело, я не раздумывая ответил:

– А вы что, не знаете? Ельцин должен победить – вот и все.

Только и после, и даже сейчас непонятно, почему коммунисты не обратили внимание на эту особенность, – ведь их кандидат наступал на пятки будущему президенту. Неужели верна однажды уже высказанная мною мысль о том, что Г. Зюганову такая громадная власть и такая ответственность просто не нужны и коммунисты выборы попросту «слили». Или все-таки накануне сторговались с властями и сделали потом вид, что ничего не заметили?

Во-вторых, запускать листовки миллионными тиражами, не выправив текст литературно, недопустимо – зачем держать у ноги штат борзых в виде сотрудников пресс-центра, которые совершенно не хотят работать, а начальства до смерти боятся, поскольку надо усидеть, удержаться в хлебном, непыльном кресле.

– Юрий Михайлович, – говорю, – ну кто в Москве знает журналиста по имени Сергей Цой? Что он написал и где опубликовал?

Он поднял голову от бумажки, молча внимательно посмотрел на меня, как будто впервые видел. В его взгляде не отражалось ничего, кроме равнодушия, – ни огонька интереса к тому, что я сказал, не было. Я мог бы мгновенно осечься и замолчать – зачем лезть на рожон там, где не находишь понимания? Но в подобных ситуациях многое зависит от характера экзаменуемого. Либо он в целях самосохранения затыкается и молчит, как рыба об лед, либо, плюнув на самосохранение, прет, как танк, дальше. Я из второй категории и потому продолжил:

– Вот двери вашей машины он открывает хорошо – хотя это не относится к его должностным обязанностям, – сказал я, и потом в течение трех с половиной минут изложил свое видение и свою концепцию работы пресс-центра. Не забыл и о недостатках, среди которых самые существенные это: уродливая атмосфера внутри коллектива, к тому же нетворческая и неэффективная.

Уродливая потому, что заставляет редакторов газет искать руководителей пресс-центра, рядовые перья должны, пресмыкаясь, добиваться официальных материалов, интриговать с сотрудниками, флиртовать с сотрудницами, чтобы получить хоть какую-то информацию. Хотя снабжение ею всех средств печати – святое дело любого пресс-центра, а не только мэрзского.

Нетворческая атмосфера, потому что главной и наипервейшей задачей каждого, кто устраивается к Цою на работу, считается достижение собственного благополучия, а вовсе не творческие достижения, не стремление как можно объективнее, честнее, умнее и тоньше донести до обывателя то, чем занимается правительство такого города, как Москва. Тонкость должна прикрывать откровенные хвалебные запевы и охлаждать хвалебные порывы членов команды, или, как я называю ее с некоторых пор, бригады Ю. Лужкова, чтобы обыватель – ну не такой же он в самом деле простак, каким представляется властям, – искренне или, во всяком случае, с небольшой долей сомнения верил в то, что ему впаривают со страниц газет и с экранов телевизоров. Лобовые, хоть хвалебные, хоть ругательные заметки и речи не дают, как правило, положительного результата. Достаточно в качестве примера вспомнить смертельные, как ему казалось, атаки Доренко на Лужкова, которого все равно избрали.

Атмосфера неэффективна, потому что эффект достигается только при постоянной, напряженной, целеустремленной работе в определенном направлении. В нашем случае – в информировании москвичей о качестве работы правительства. А все опросы показывают: информированы более или менее 10–15 процентов населения. Остальные пользуются слухами, домыслами и всем тем, что среди народа называется ОБС, то есть «одна баба сказала».

Это было видно всем невооруженным глазом, и за глаза об этом говорила вся пишущая братия города. В глаза, вслух никто никогда об этом не говорил. По причине зависимости от этого источника информации, а также по причине известной корпоративности в журналистском мире, на фоне которой разборки на НТВ выглядели откровенно нонсенсом. Хотя, конечно, каждый имеет задницу, и ее хочется прикрыть как можно надежнее. Исходя из шкурности, это можно понять, а если по совести – то противно.

Никогда про пресс-центровские особенности не говорил вслух и я. Во-первых, потому что у меня без всяких пресс-центров было достаточно источников информации и хватало здоровья, нахальства для ее получения. А во-вторых, потому что я еще много лет назад понял: мэр со своим нукером – неразлей вода и пытаться их разъединить – пустое дело. В чем, как вы поняли, убедился лишний раз.

После прошедших выборов Ю. Лужков еще много лет будет демонстрировать преданность Б. Ельцину, использовать его, как в случае с комиссией Болдырева, жать руку на плакатах перед очередными выборами, а на приеме в Кремле по поводу наступления Нового, 1997 года скажет слова, которые я привел несколько выше. А уже через неделю президент простудится и с подозрением на воспаление легких будет госпитализирован. Пройдет немного времени – примерно с месяц – и в интервью шведскому телевидению Ю. Лужков скажет, что Б. Ельцин политически не активен, а вслед за этим заявит, что пора бы ему подумать об отставке.

С чего бы это он так резко и так круто переменился? Ведь он, несмотря на свои лицемерные заявления о непричастности к политике, приложил как руководитель избирательного штаба колоссальные усилия к тому, чтобы Б. Ельцина избрали на второй срок. Копейки стоит парение в воздухе Н. Михалкова по сравнению с громадным административно-прессово-угнетающим аппаратным ресурсом столичного мэра и его разросшегося до невероятных размеров чиновничества. Одних государственных унитарных предприятий до недавнего времени было около тысячи. И при этом мэр на каждом углу твердит, что он законченный рыночник и ярый приверженец малого и среднего бизнеса. Кормежка ГУПов – это деньги из карманов налогоплательщиков, из наших с вами карманов, господа-граждане-товарищи москвичи.

Не на пенсионные выплаты, не на социальные нужды, не на сирых, убогих и обездоленных, не на инвалидов и беспризорных детей тратятся эти деньги, а на вполне здоровое племя прикармливаемых, которое может, должно, просто обязано само на себя зарабатывать да еще платить в бюджет города. Интригами, посулами, протекционизмом, кумовством, откатами добывают хозяйствующие субъекты права стать ГУПами, хотя в последние годы количество их вроде бы сокращается. Но ведь они за то время, что функционировали, успели разграбить пол-Москвы.

Можно предположить, что Ю. Лужкову было обещано больше, чем он получил за свои заслуги перед Б. Ельциным и его присными. Ведь по «разблюдовкам», то есть по расписаниям каждого мэрского дня видно, что он принимал и В. Юмашева, и Т. Дьяченко, и Б. Березовского, дружившего в те времена с первой Семьей в стране – не путать, пожалуйста, с первой Семьей на Москве. Хотя, думаю, в стремлении к отъему государственного и переводу в частное, семейное, они мало чем отличаются.

Возможно, Ю. Лужкову обещали пост премьер-министра, хотя, по его заявлениям, он никогда к нему не стремился. Но разве можно ему верить? Москву он полностью оприходовал, по разным источникам, ему принадлежат – через подставных лиц – примерно 20 процентов городской собственности в самых различных сферах – недвижимость, туризм, торговля, гостиницы, девелоперские услуги – да мало ли чем можно обогатиться в таком городе, как Москва. Была бы голова и кресло. А если кресло такое, как под мэром, то и головы не надо. А у Ю. Лужкова, надо отдать ему должное, она есть.

Возможно, он просил какой-нибудь надельчик за пределами Москвы или должностишку кому-либо из присных, а его кинули. Ну, помните, про Г. Плеханова? Сперва вы помогаете взять власть, а потом вас посылают на… может, это как раз тот случай. Догадки, конечно, догадками, а факты фактами, и правды теперь мы не узнаем никогда, поскольку один фигурант этих рассуждений покинул сей прекрасный мир, а второй даже под пыткой не признается в том, что же произошло на самом деле. Казаться ему привычнее, необходимее и проще – столько лет притворяться и лицемерить – чем быть.

Ручковался Ю. Лужков на портретах и агитках и с В. Черномырдиным, который строил, строил да так и не построил свой дом. Нет, свой-то он построил на Калужском шоссе, а вот свой «Наш дом» он попросту развалил. Как всегда, первым, еще на 60-летии нынешнего 75-летнего мэра В. Черномырдин сказал о том, что Москве повезло на двух Юриев – Долгорукого и Лужкова. Все обрадовались и повторяют зады до сих пор. Что-нибудь новенькое придумать слабо? Жаль, что Виктор Степанович больше ничего не придумает.

Через какое-то время мэр на очередном заседании столичного правительства с пренебрежением отзовется о премьере:

– Я не знаю, – скажет он, – кто там у них наверху решает, а кто представляет, Чубайс или Черномырдин…

Так или иначе, но на первом этапе подъема на место политического тяжеловеса Ю. Лужков засветился на публике с теми, с кем и надо было, чтобы оставаться не только на плаву, но и на виду. Характерный штрих его поведения в те времена. Пока было не известно, чья возьмет – гэкачепистов или Б. Ельцина, – портрет последнего лежал на его рабочем столе плашмя – вроде как портрет есть, а вроде как бы он тут присутствует случайно. После победы «демократов» портрет занял на столе вертикальное положение – вроде как так оно и было. Предусмотрителен, однако, Парамоша.

В период предвыборной 1996 года кампании Б. Ельцина он создал городской штаб по выборам, накачивал и нашпиговывал префектов округов с упорным постоянством, хотя официально штаб возглавлял не он, а, кажется, Толкачев, в то время руководивший Москомимуществом. Была в полной мере задействована тяжелая артиллерия в виде народных, заслуженных, просто любимых и прочих артистов, актеров, певцов и музыкантов.

За первую половину года Ю. Лужков принял аж 45 актеров и руководителей театров. Так, 30 января 1996 года в течение дня он беседовал с И. Волчек и В. Этушем. С первым в 9.45 утром, со вторым в 16.30, встречался он и с Г. Волчек, Э. Быстрицкой, М. Захаровым. Весь потенциал этой когорты был заряжен на поддержку Б. Ельцина в его нелегкой борьбе с Г. Зюгановым. Не знаю, какие слова говорил мэр артистам и какую сладкую жизнь обещал после выборов, но все они, как один, встали в ряды пропагандистов и агитаторов. Мэр побывал на концертах в различных залах О. Газманова, В. Добрынина, Л. Долиной, Н. Бабкиной. В этот же период, перед самым голосованием, из Северного речного порта отправился агитационный пароход с артистами, журналистами и предпринимателями. На нем на халяву катались Меладзе, старший Киркоров, председатель комитета по малому предпринимательству, директор НИиПи Генплана Москвы, какие-то плоские модели.

Возглавлял эту миссию К. Норкин, маршрут лежал по Волге до Костромы и Ярославля, где и состоялись концерты для местных жителей и всякие чудеса вплоть до поездки фокусника на автомобиле по городу с закрытыми глазами.

Корабль был украшен надувными шарами цветов российского флага, борта расцвечены плакатами с призывами за Б. Ельцина, ну и прочая такая мура. В каком-то из городов миссия пересеклась с автопробегом Жириновского, но драки не было, а так – словесная идеологическая перепалка, в которых, как известно, победителей не бывает, поскольку каждая сторона считает себя победительницей.

В этот же период Ю. Лужков принял 59 журналистов различного толка, разных взглядов и вероисповедания. Б. Ноткин привел к нему И. Лесневскую, которая стала матерью-прародительницей РЕН-ТV, а позднее мэр участвовал в заседании попечительского совета этого канала. Зачем позволил позже проглотить его – непонятно.

Чаще всех Ю. Лужков встречался с Е. Яковлевым, посетил в июле газету «Известия» и беседовал с тогдашним главным редактором И. Голембиовским. 10 встреч провел со своим записывающим Б. Невлером, штурмуя издание своего бестселлера «Мы дети твои, Москва», и одна из встреч была трехсторонней: Ю. Лужков, Б. Невлер и К. Шор, начальник Московского главка ЦБ РФ. Вероятно, обсуждался вопрос, на какие деньги издавать книгу, кто будет платить и как это все закрыть так, чтобы никто не догадался. Надо отдать должное Ю. Лужкову, он очень щепетилен в вопросах, когда дело касается его порядочности и чести. Щепетилен в той части этого щекотливого вопроса, в которой его могут уличить в неблаговидном поступке. Не сам по себе поступок его смущает, а именно возможность быть уличенным. Особенно журналистами.

Что касается отношений с прессой, то в начале его карьеры они выстраивались трудно. Во дни народной беды, как можно определить период от начала путча и до его разрешения финальным спектаклем, пресса дважды переходила из рук в руки. Сперва закрыли все издания, кроме коммунистических. На этой волне родились «Эхо Москвы» В. Гусинского и «Общая газета» Е. Яковлева. Потом закрыли коммунистические. Потом открыли все.

Среди прочих коммунистических закрыли и «орган» горкома КПСС газету «Московская правда», из редакции которой я к тому моменту уже ушел. Мы с коллегой С. Нечаевым – он также уволился к тому времени – пришли навестить бывших товарищей, утереть им слезы. Заведующая отделом Н. Баталова рвала бумаги и заталкивала обломки дел и мыслей в крафт-мешки.

– Нина Андреевна, – говорю, – никто сюда не придет и шмонать тебя не станет.

– Станут, станут, – едва ли не в истерике вскрикивала она, продолжая рвать бумаги и не переставая лить слезы.

Вошел Сева Таиров, замечательный профессионал и человек, так рано ушедший из жизни, что до сих пор в это с трудом верится. Он оказался единственным из моих знакомых – и, думаю, не только из моих – кто за два месяца до путча, на пятидесятом году жизни вступил в Коммунистическую партию – не могу сказать, из каких побуждений, скорее всего в пику тем, кто его упорно не принимал в ряды этого авангарда, в одну секунду превратившегося в арьергард, стоило чуть-чуть тряхнуть его трухлявое дерево. Сева хотел тем самым доказать, что можно стать партийным не из корысти, а единственно из идейных побуждений. Никаких своих благих порывов он реализовать не успел, рухнул в одночасье прямо на работе и в течение короткого времени сгорел – царство ему небесное.

– А у нас ЧП, – сказал он, – нас вот закрыли, – в совершенно не свойственной ему манере, не бодрым голосом сказал он.

– Подумаешь, закрыли, – в отличие от него довольно бодро заметил я. – Мы вот тоже два дня были закрытыми. Как закрыли, так и откроют.

Потом мы сидели и пили шампанское в огромной и неуютной комнате отдела городского хозяйства и быта, где я написал абсолютное большинство своих заметок в период работы здесь, нас благодарили за то, что мы с Нечаевым пришли к ним в столь тяжелый для них час. Кстати, никто из них нам даже не позвонил с сочувствием, не говоря уже о посещении, когда прихлопнули нас. Но об этом ни я, ни Слава ничего не сказали.

А сочувствовал коллегам я искренне. Как-никак, а именно Н. Баталова нашла меня в журнале Моссовета «Городское хозяйство Москвы» и пригласила к себе в отдел. Было это вскоре после появления на посту первого секретаря Московского горкома партии Б. Ельцина.

– Слушай, ты, – начала она с присущей, возможно, несколько наигранной, но ставшей, тем не менее, устойчивой привычкой, грубостью разговор. – Нам в газете нужен скандалист, ты годишься.

– А кто сказал, что я соглашусь? – спросил я, хотя, откровенно, приглашение в главную тогда городскую газету мне польстило. Я работал в журнале Моссовета, довольно престижном в узких кругах, но малолитражном издании, которое руководители не могли, а скорее и не хотели сделать многотиражным: их и так все устраивало. Паек главного редактора, талоны на продукты в престижные «Елисеевский» и «Диету» сотрудникам, бытовые услуги на рабочем месте, путевки в санатории, поликлиника горкома партии – все эти незаметные на первый взгляд, но ощутимые в совокупности блага никоим образом не зависели от тиража, количества читателей и качества издания. Меня все устраивало в нем, кроме того, что мои заметки читали слишком немногие люди в Москве. Если же журналист не упорен и не честолюбив, то никаких высот он никогда не добьется. Не в смысле должностей и окладов – этого можно было добиться вне зависимости от степени таланта, – а в смысле завоевания читательской аудитории, влияния на умы и сердца, а в итоге – на общественное мнение.