Текст книги "Прости меня, Леонард Пикок"

Автор книги: Мэтью Квик

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Они так упоенно лгут, что от их вранья у меня начинает щипать глаза.

Сегодняшний урок, похоже, пронимает этих тупоголовых кретинов до самых печенок: что ж, правда глаза колет. И тем не менее я немного успокаиваюсь, естественно, не потому, что нацистские офицеры творили ужасные вещи, просто герр Силверман старается вытащить наружу то, что все остальные люди желают скрыть любой ценой.

Тяжело и грустно смотреть, как мои одноклассники холят и лелеют свое невежество, поэтому я отключаюсь и просто жду окончания урока, чтобы поскорее отдать герру Силверману подарок и, соответственно, еще на шаг приблизиться к линии финиша Леонарда Пикока.

19

Когда звонит звонок, я остаюсь сидеть на месте.

Герр Силверман покорно стоит в дверях и прощается с каждым выходящим из класса учеником.

Ручаюсь, ему не наплевать ни на кого из нас, включая самых тупых.

Похоже, он просто святой или вроде того.

Некоторые ребята, усердно избегая зрительного контакта, пулей вылетают из класса, несмотря на то что герр Силверман старается сказать ему или ей персональное «до свидания».

Что очень важно, уж можете мне поверить, даже если большинство тупоголовых кретинов этого и не ценят.

Случались такие дни, когда герр Силверман оказывался единственным человеком, кто смотрел мне в глаза.

Единственным человеком за весь день.

Казалось бы, такая простая вещь, но именно простые вещи и имеют значение.

– Итак, – закрыв дверь, начинает герр Силверман[38]38
  Большинство учителей, оставаясь наедине с учеником, специально оставляют дверь открытой, утверждая, будто так положено по школьным правилам, что, конечно, жуткая глупость. Словно все считают, будто подростки буквально каждую секунду подвергаются угрозе изнасилования, а открытая дверь их защитит. (А вот и нет. Что это даст?) Но герр Силверман закрывает дверь, и поэтому я ему доверяю. Он не играет по их правилам; он играет по справедливым правилам.


[Закрыть]. – Ты хотел со мной поговорить.

– Я о том вопросе, который сегодня задал в классе.

Он садится за соседний стол и говорит:

– А… насчет того, как поступить с нацистским пистолетом.

– Да. Скажите, а вы считаете возможным изменить смысловую окраску определенного предмета с резко отрицательной на положительную?

– Безусловно, – отвечает он.

Я ожидаю продолжения, но он молчит, и это меня немного нервирует, я теряюсь и не знаю, что еще можно сказать, поэтому просто лезу в карман и достаю коробочку в розовой обертке:

– Это вам.

– А по какому случаю подарок? – улыбается герр Силверман.

– Скажу, когда откроете.

– Ладно, – соглашается он и начинает аккуратно снимать розовую бумагу. Открывает маленькую коробочку, смотрит на меня, поднимает брови и говорит: – Неужели это именно то, что я думаю?

– Да, это «Бронзовая звезда», которой был награжден дедушка за то, что во время Второй мировой войны собственноручно убил высокопоставленного нациста.

– Но почему ты ее мне отдаешь?

– Ну, по куче причин. Большинство из которых так просто и не объяснишь. Вот именно поэтому люди и дарят подарки, разве нет? Им трудно выразить себя с помощью слов, поэтому они дарят подарки как символ своих чувств. Я начинаю думать, что мир был бы гораздо лучше, если бы медали давали прекрасным учителям, а не солдатам, которые во время разных там войн убивают врагов. И в свете наших разговоров о Второй мировой войне и попытки понять причину всех этих ужасов, я тут подумал, что могу изменить отрицательный смысловой аспект этой медали на положительный, если вручу медаль вам. Возможно, это не слишком разумно. Я не знаю. Но я хочу, чтобы медаль была у вас, о’кей? Для меня это важно. Вы можете хранить ее в ящике письменного стола, и всякий раз, когда у вас возникнет чувство, что преподавание не стоит того, вы вспомните о том чокнутом парнишке, Леонарде Пикоке, который любил ваши уроки и подарил вам дедовскую «Бронзовую звезду» в качестве награды за то, что вы такой отличный учитель. А вдруг медаль поможет вам идти вперед. Я не знаю.

– Леонард, я польщен. Правда польщен, – говорит он и очень серьезно, впрочем, как и всегда, смотрит мне прямо в глаза. – Но почему ты решил отдать мне медаль именно сегодня?

– Думаю, просто так. Сегодня вроде вполне подходящий день, – напропалую вру я, но как-то не слишком убедительно.

– У тебя есть дедушкин пистолет времен Второй мировой, да? – спрашивает он, и я чувствую, что у меня начинает съезжать крыша.

– Что? – переспрашиваю я, изображая святую невинность, и неожиданно ловлю себя на том, что пишу на крышке стола свое имя.

Интересно, и зачем я это делаю?

Интересно, и почему герр Силверман не говорит мне, чтобы я прекратил портить школьное имущество?

– Леонард, я хочу кое-что тебе сказать и надеюсь, ты не обидишься. Внезапное изменение внешности. Ты действительно подстригся, да? – (А я просто снова и снова пишу свое имя на столе.) – Отдаешь ни с того ни с сего ценные вещи. Это явный признак. Люди с суицидальными наклонностями часто делают подобные вещи. И я боюсь, что ты в опасности.

Л-Е-О-Н-А-Р-Д-П-И-К-О-К

Л-Е-О-Н-А-Р-Д-П-И-К-О-К

Л-Е-О-Н-А-Р-Д-П-И-К-О-К

Я продолжаю выводить буквы на крышке стола.

Зачем?

Раньше я никогда не писал свое имя на крышке стола.

– Ты пытаешься мне что-то сегодня сказать, а? – спрашивает он.

– Не совсем так, – не поднимая глаз, отвечаю я. – Я просто хотел, чтобы вы знали, как много значат для меня ваши уроки.

Он молчит, но напряженно вглядывается мне в лицо, и я могу сказать точно, что он переживает за меня так, как, наверное, никто другой, поэтому, если я хочу выбраться отсюда и осуществить свою миссию, нужно срочно применить все свои актерские способности.

Я загоняю эмоции внутрь и в очередной раз пускаю в ход голливудскую улыбку. Улыбаюсь ему, натужно смеюсь и говорю:

– Возможно, я непременно захотел бы покончить с собой, если бы не ходил каждый день на занятия в вашем классе. Реально захотел бы. Ваши уроки – единственное, что заставляет меня держаться за жизнь.

– Это неправда. Есть масса вещей, ради которых стоит жить. Леонард, в будущем тебя непременно ждет много хорошего. Я уверен. Ты даже не представляешь, сколько интересных людей ты встретишь на своем жизненном пути после окончания школы. Твоя спутница жизни, твой лучший друг и самый замечательный человек, которого ты когда-либо знал, прямо сейчас ждет окончания средней школы и возможности войти в твою жизнь. Вероятно, она даже испытывает те же чувства, что и ты, вероятно, мечтает о тебе, надеясь, что тебе хватит сил продержаться до наступления светлого будущего, где вы непременно встретитесь. Скажи, после нашего последнего разговора ты взялся за те письма? Письма из будущего? Ты попробовал это сделать?

– Нет, – вру я, потому что написание этих писем делает меня слишком эмоционально уязвимым и прямо сейчас мне неохота возвращаться к этой теме. Мне необходимо сосредоточиться на ближайшей задаче. – Может, начну сегодня вечером.

– Не откладывай в долгий ящик. Тебе точно станет легче.

И тут я снова начинаю думать о тайне, которая меня мучает. И не знаю почему – может, потому, что другого шанса не будет.

– Герр Силверман, а можно задать вам личный вопрос?

– Спрашивай.

Пока я пытаюсь собраться с духом, мы несколько секунд сидим молча. И когда я наконец решаюсь открыть рот, мой голос предательски дрожит.

– Почему вы никогда не закатываете рукава и не носите рубашки с коротким рукавом? И почему по пятницам не надеваете, как все, тенниску?

У меня жутко колотится сердце: кажется, еще чуть-чуть – и треснут ребра, потому что я, типа, верю, будто ответ герра Силвермана может меня спасти. Хотя сейчас это уже не имеет смысла.

– Значит, ты заметил, да? – спрашивает герр Силверман.

– Угу. Я давным-давно ломаю над этим голову.

Он смотрит на меня с легким прищуром и говорит:

– Давай заключим соглашение. Ты пишешь письма из будущего, а я скажу тебе, почему никогда не закатываю рукава. Ну что, идет?

– Конечно, – отвечаю я и улыбаюсь, потому что герр Силверман реально думает, будто составление этих писем обязательно поможет.

Он всегда готов прийти на помощь запутавшимся школьникам вроде меня. И я на секунду забываю, что уже написал письма и вообще завтра меня на этом свете уже не будет, значит я никогда не узнаю, почему герр Силверман категорически не закатывает рукава.

– Вам понравился подарок?

– Я весьма польщен, что ты высоко ценишь меня как педагога, но я не могу оставить это у себя, Леонард. – Он кладет медаль в коробочку. – Это фамильная ценность. Твоя по праву рождения.

– Тогда можете на время оставить медаль у себя, пока я не решу, что с ней делать? – Сейчас у меня совершенно нет желания спорить. – Хотя бы на одну ночь? Сделайте мне такое одолжение.

– Почему?

– Просто потому. Хорошо?

– Хорошо, – отвечает он. – Только на одну ночь. Ты ведь придешь завтра ее забрать? Обещаешь?

Я знаю, что он делает: дает мне задание, вынуждающее меня непременно быть здесь завтра. И мне сразу становится лучше, даже странно, что я все еще могу иногда чувствовать себя лучше.

– Да, – вру я. – Я буду здесь завтра.

– Хорошо. Я очень хочу видеть тебя здесь каждый день. Я буду в отчаянии, если твое место останется пустым. В полном отчаянии.

Наши глаза встречаются, и я думаю о том, что герр Силверман – единственный человек в моей жизни, который никогда не пудрит мне мозги, и, возможно, единственный в нашей школе, кому не безразлично, исчезну я или буду ошиваться поблизости.

– Правительство должно дать вам медаль за то, что вы такой хороший учитель, герр Силверман. Серьезно. Действительно должно.

– Спасибо, Леонард. Ты уверен, что нормально себя чувствуешь? Больше ни о чем не хочешь поговорить, а?

– Уверен. И на самом деле мне надо увидеться с нашим консультантом-психологом. Миссис Джиавотелла уже доложила о моем «странном поведении». Не сомневаюсь, что у вас тоже попросят дать профессиональное заключение по поводу моего душевного здоровья. Но сейчас мне надо в кабинет к начальству. Поэтому, даже если у меня полный сумбур в душе, суперконсультант миссис Шенахан с ходу приведет меня в порядок с помощью рутбирного леденца и только потом отпустит домой. Так что не волнуйтесь, хорошо? – Я поднимаю глаза проверить, повелся ли он на мои враки, и вижу, что не повелся. Поэтому я говорю: – Простите, что исписал ваш стол. Хотите, я сейчас все сотру?

– Если я дам тебе номер своего сотового, ты можешь пообещать, что позвонишь мне, если ты вдруг надумаешь наложить на себя руки?

– Я не собираюсь…

– Звони в любое время дня и ночи. Ты можешь пообещать, что сразу мне позвонишь, чтобы я мог рассказать тебе, почему никогда не закатываю рукава? Ручаюсь, узнав ответ на этот вопрос, ты сразу почувствуешь себя лучше, но давай оставим это на потом, когда тебе будет по-настоящему худо. Тогда это будет экстренный антидот анекдотом, – говорит он и улыбается, в свою очередь заставив и меня улыбнуться, потому что он страшно гордится своим дурацким каламбуром и, более того, снова нарушает правила, так как собирается дать мне номер своего сотового. Ни один учитель в нашей школе в жизни такого не сделал бы. Ради меня герр Силверман выкладывается на все сто. И мне сразу становится грустно, ведь он реально расстроится, узнав о моем убийстве-самоубийстве. – Ну так что, обещаешь позвонить мне, если станет хуже? Прежде чем принимать поспешные решения? Если позвонишь, я отвечу на твой вопрос. Это большой секрет. Но я скажу тебе, Леонард, потому что, как мне кажется, ты должен знать. Ты другой. И я тоже другой. Быть другим очень хорошо. Однако быть другим очень тяжело. Можешь мне поверить, я точно знаю.

Он рассуждает о том, каково это – быть другим, и его откровения меня слегка шокируют, так как мне никогда не приходило в голову, что учителя здесь, в школе, могут испытывать аналогичные чувства, и все же я продолжаю с серьезным видом кивать головой – типа, да-да, я понимаю, о чем идет речь, хотя именно сейчас думаю исключительно о том, что, черт возьми, он скрывает под длинными рукавами.

Он записывает номер своего сотового зелеными чернилами и протягивает мне клочок бумаги:

– Леонард, пиши письма из будущего. Эти люди хотят с тобой встретиться. Твоя жизнь станет гораздо лучше. Обещаю. Просто держись из последних сил и верь в будущее. Положись на меня. Настоящее – всего лишь малая часть твоей жизни. Мгновение. Но если ты увидишь, что не можешь в это поверить, звони мне в любое время дня и ночи, и мы поговорим. Я отвечу на твой вопрос. Как только тебе это потребуется. Обещаю.

– Почему вы так добры ко мне?

– Люди должны быть добры к тебе, Леонард. Ты человеческое существо. И должен верить, что все люди хорошие. Люди из твоего будущего, которые пишут тебе письма, они будут добрыми. Напряги воображение – и все будет именно так. Пиши письма.

– Хорошо. Спасибо, герр Силверман, – говорю я и делаю отсюда ноги.

Если бы весь мир состоял исключительно из таких людей, как герр Силверман! Но это не так. Мир состоит в основном из тупоголовых кретинов, как мои одноклассники, и придурков с садистскими наклонностями вроде Ашера Била.

Я не иду к начальству.

Сегодня никаких рутбирных леденцов.

Осталось вручить еще один подарок.

Мне надо завершить свою миссию.

20

Последний раз мы с Ашером Билом хорошо отметили день рождения лет семь назад, незадолго до того, как начали происходить реально поганые вещи.

Итак, на своем празднике он развернул мой подарок и обнаружил листок бумаги со знаком вопроса.

– Что это значит? – удивленно прищурился он.

По дорожке разносился звук ударов мячей для боулинга о деревянные кегли. Его рассеянная, но добрая мамаша заказала для нас две дорожки[39]39
  Тут у нас с Ашером есть кое-что общее – рассеянные мамаши.


[Закрыть].

– Лучший подарок на день рождения в твоей жизни, – ответил я.

– Я чего-то не понимаю, – сказал Ашер.

Помню, как другие ребята, пришедшие на день рождения, начали кидать на меня удивленные взгляды – типа, какого хрена дарить вопросительный знак на листе бумаги?[40]40
  К тому времени я уже стал довольно странным, и это начало бросаться в глаза окружающим. У Ашера было полно друзей, а у меня, собственно, только один Ашер.


[Закрыть]

– Обязательно поймешь, – уверенно заявил я.

– Когда?

– Скоро.

– Ну ладно, – пожал плечами Ашер и принялся разворачивать подарки, что купили ему другие ребята: DVD-фильмы с рестлерами, видеоигры, подарочные карты, словом, обычную муру.

Помню, я тогда очень гордился собой – типа, позаботился о своем лучшем друге так, что ему от восторга наверняка крышу снесет. Мамаши остальных ребят просто бездумно купили типичные подарки, о которых любой одиннадцатилетний парнишка и думать забудет через несколько дней.

В тот уик-энд я пригласил Ашера переночевать у меня, и когда он прибыл, рассчитывая на то, что мы просто поиграем в видеоигры и поедим пиццы, вошел мой папа и сказал нарочито смешным голосом:

– Мистер Бил, ваша машина прибыла.

– Что?! – рассмеялся Ашер.

Он явно растерялся, не понимая, в чем прикол, и я был на седьмом небе от счастья[41]41
  Почему мы так любим удивлять остальных? Неужели это потому, что мы хотим знать нечто такое, чего они пока не знают? Неужели это потому, что у нас появляется ощущение власти над другими? Было ли мне приятно манипулировать Ашером? Или я просто хотел сделать ему приятное?


[Закрыть].

У папы было отличное настроение[42]42
  Мой папа всегда в хорошем настроении перед посещением казино.


[Закрыть], он прикинулся нашим шофером, типа, он нас не знает, и с непроницаемым лицом сообщил:

– Мистер Пикок нанял меня, чтобы я отвез вас в Атлантик-Сити на вечерний концерт рок-музыки.

У Ашера загорелись глаза.

– Только, ради бога, не говори, что ты достал билеты на концерт «Грин дей»!

А я улыбнулся и сказал:

– С днем рождения тебя.

Его лицо сразу расцвело.

– Да! Да! Да! – закричал он, выбрасывая вверх сжатую в кулак руку, а затем обнял меня и повалил на диван.

Наверное, я никогда не чувствовал себя лучше, чем в эту минуту, возможно, поскольку мне еще ни разу не удавалось осчастливить другого человека настолько, что ему вдруг захотелось от радости сделать мне двойной нельсон.

Всю дорогу до Атлантик-Сити Ашер говорил исключительно о «Грин дей», о том, что они, возможно, исполнят и что он умирает, как хочет услышать «Американского идиота», ведь это его любимая песня. Впервые в жизни он ехал на настоящий концерт. Я сидел рядом, слушал его трескотню и упивался его восторгом.

Папа отвел нас на обед в ирландский паб, выпил несколько пинт пива, а затем отвез нас на концерт, проходивший в одном из казино. Уж не припомню, в каком именно, так как по мне они все одинаковые. Когда Ашер понял, что у нас места в первом ряду, он снова обнял меня и сказал:

– Леонард Пикок, только ты и человек! Леонард Пикок! Я серьезно! Первый ряд? Каким образом?

У папы до сих пор сохранились кое-какие связи, но я решил об этом не говорить. А просто скромно пожал плечами.

И вообще, было чертовски приятно доставить удовольствие своему другу. Типа, я был настоящим героем.

На сцену вышла группа «Грин дей», представление началось.

Когда они заиграли «Американского идиота», Ашер вцепился мне в руку, завопил от восторга прямо в ухо и начал подпевать, повторяя песню слово в слово.

Я никогда не был особым фанатом «Грин дей», но это был лучший концерт в моей жизни, и в основном потому, что было страшно приятно наблюдать за реакцией Ашера на возможность увидеть живьем его любимую группу и знать, что все это благодаря мне, что я стал героем на один вечер, что я сделал ему идеальный подарок, а все те придурки на его дне рождения – ребята из нашего класса, которые презрительно щурились на нарисованный мной знак вопроса, – просто ни черта не способны понять: ни меня, ни жизни вообще.

Счастливые и довольные, в фирменных футболках «Грин дей» с изображением гранат в форме сердца, мы встретились с папой в условленном месте рядом с игровым залом казино, и, когда он спросил, как нам понравился концерт, я практически ничего не услышал – настолько заложило уши.

– Жесть! – не переставал говорить Ашер. – Просто улет!

– Очень хорошо, очень хорошо, – ответил папа, весь из себя такой невозмутимый, как всегда после пары стаканчиков, а глаза у него были стеклянными. – Очень хорошо, очень хорошо. – Он говорил быстро и словно нараспев, с ударением на начало слов и проглатывая окончание, поэтому вся фраза звучала как «очень хорошо, оч-хор».

К концу их с мамой семейной жизни, когда отец окончательно слетел с катушек, он на все отвечал: «Очень хорошо, оч-хор». – «Папа, я завалил естествознание». – «Очень хорошо, оч-хор». – «Мама трахается с этим французским дизайнером, у которого работала моделью». – «Очень хорошо, оч-хор». – «Папа, я только что поджег тебе яйца». – «Очень хорошо, оч-хор». Он стал точно кукла, говорящая стереотипные фразы, если дернуть за веревочку. «Очень хорошо, оч-хор». «Очень хорошо, оч-хор». «Очень хорошо, оч-хор».

В номере отеля папа сказал:

– Вы, парни, можете взять фильм напрокат, но из номера ни ногой. А я обратно в зал. Чувствую, сегодня мне повезет.

Что меня не слишком удивило, потому что папа вечно оставлял меня одного, даже когда я был еще совсем ребенком.

Мы с Ашером выждали ровно десять минут – именно столько, сколько потребовалось папе, чтобы начать игру, – и отправились обследовать отель.

Мы плутали в лабиринте бесконечных коридоров, стучали в попадавшиеся на пути двери, опорожняли автоматы со льдом и бросали шарики льда в лестничный проем; катались на тележке горничной и старались вмазать друг дружку в стены; затем попытались проникнуть в ночной танц-клуб, но были схвачены вышибалой, который чуть не уписался со смеху, когда мы на голубом глазу заявили ему, что отмечаем совершеннолетие Ашера. Мы обшарили казино в поисках музыкантов из группы «Грин дей», – правда, оттуда нас тоже вышибли, – проглотили по куску пиццы в ночном заведении и в результате уселись на пешеходной эстакаде, облокотившись на перила и свесив ноги.

– Блин, эта ночь была просто чумовой! – воскликнул Ашер. – Лучший подарок на день рождения. Без балды.

– Ага, уж ты-то знаешь толк, – помню, сказал я, слушая, как где-то в темноте рокочут волны.

– Как думаешь, а мы, став взрослыми, когда-нибудь вернемся в этот отель? – спросил Ашер. – Думаешь, мы с тобой по-прежнему будем вместе тусить, а?

Если бы вы приставили дедушкин нацистский «вальтер» к моей одиннадцатилетней башке и сказали бы: или чистосердечное признание, или смерть, а потом спросили бы, останемся ли мы с Ашером друзьями до гроба, в ту ночь я не колеблясь ответил бы «да»[43]43
  Дети – точно слепые пассажиры: они не видят, что ждет их впереди на дороге.


[Закрыть].

– Очень может быть, – сказал я, и мы продолжили сидеть, болтая ногами.

А потом мы вообще особо не разговаривали, и ничего особенного не произошло – просто типичный тупой детский треп[44]44
  А вы когда-нибудь думали о всех тех вечерах, что проскользнули, не оставив следа? Которые были настолько обычными, что просто-напросто не отпечатались в вашем мозгу? Сотни, а может, тысячи вечеров пришли и ушли, не сохранившись в памяти. Разве у вас от этого никогда не ехала крыша? Типа, в твоей памяти отложились только неправильные ночи?


[Закрыть].

Возможно, мы словили кайф, который бывает лишь у детей и который лишь дети способны понять.

В ту ночь кругом были сотни взрослых, они заправлялись спиртным, и играли в азартные игры, и дымили как паровоз, но, могу голову дать на отсечение, ни один из них не испытывал такого кайфа, как мы с Ашером.

Может, взрослые пьют, играют в азартные игры и балуются наркотиками именно потому, что иначе им просто-напросто не словить кайф.

Может, по мере взросления мы теряем эту способность.

Ашер определенно ее потерял.

21

Как-то раз после длинного тоскливого дня, когда я, облачившись в свой похоронный костюм, следил в Филадельфии за несчастными взрослыми, я вышел на своей станции, и эта девушка[45]45
  Мне сразу бросилось в глаза, насколько она не похожа на девчонок из моей школы. У нее было кошачье личико и вообще совершенно несовременная внешность, совсем как у классических девушек из фильмов с Богартом. Загадочная. Таинственная. Опасная. Роковая. Девушки подобного типа заставляют вас идти на риск быть убитым ее врагами только ради того, чтобы получить возможность сорвать поцелуй именно в тот момент, когда звучание струнных инструментов достигает кульминации, а она уже готова упасть в обморок. Именно по таким девушкам благополучно сходят с ума. Но должен сказать, что она была совсем не похожа на ту роковую женщину в солнцезащитных очках а-ля семидесятые, встреча с которой закончилась для меня столь плачевно. В девушке на станции не было скрытой одержимости, она казалась более уравновешенной, более жизнерадостной, и вообще, она словно манила к поцелуям.


[Закрыть], которую я здесь раньше ни разу не видел, сунула мне прямо в морду какие-то бумажки. И сказала:

– Путь, правда и свет!

– Прости? – произнес я.

– Это религиозная брошюра. Прочти ее.

Я взял бумажки, походившие на мини-книжку комиксов. Слова и рисунки были напечатаны красной типографской краской, что сразу привлекало внимание и будоражило. На обложке был изображен улыбающийся мужчина. Внизу текст следующего содержания: Ты можешь быть самым замечательным парнем на свете, но если в твоем сердце не будет Иисуса, ты отправишься прямиком в ад.

Помню, я еще тогда рассмеялся, потому что брошюра с подобной картинкой казалась некоторым перебором, вроде как шуткой. И еще я подумал: а не играет ли эта странная, вся из себя такая несовременная девушка в какую-то игру – типа, пытается поймать меня в свои женские сети, в хитро расставленную ловушку?

– Ты кто? – Я попытался выглядеть хладнокровным и крутым вроде старины Богги.

– Меня зовут Лорен Роуз. И я здесь, чтобы наставить тебя на путь истинный. Принести тебе благую весть.

Ее звали Лорен, и она была высокой блондинкой.

Лорен.

Если бы я верил в знаки судьбы, то наверняка почувствовал бы легкое беспокойство, потому что она походила на молодую Лорен Бэколл, тоже высокую блондинку с кошачьим личиком, и была в расцвете своей красоты, словом, просто неотразима. Я неоднократно видел, как в черно-белой стране по имени Голливуд Богги множество раз завоевывал Бэколл, и поэтому сразу понял, что от судьбы не уйдешь. Она непременно должна стать первой девушкой, которую я поцелую. Я мысленно поставил себе такую задачу: определил цель и понял, что пойду по следу, совсем как грейхаунд, преследующий кролика.

– Что за благая весть? – спросил я, стараясь казаться невозмутимым, обходительным и уверенным в себе, совсем как черно-белый Богги, и делая вид, будто мы разыгрываем сцену из фильма «Глубокий сон». – Потому что она мне сейчас точно не помешает.

– То, что Иисус Христос умер за твои грехи.

– О…

Я не знал, что и думать, а когда понял, что она торгует религией, даже на время вышел из образа, но у меня уже была конкретная цель, и вообще, Богги, несмотря на все препятствия и стоявших у него на пути плохих парней, всегда завоевывал Лорен. Поэтому я попытался повернуть разговор в другое русло:

– Не думаю, что видел тебя раньше. А ты, случайно, не учишься в средней школе в нашем городе?

– Нет, не учусь, – отрезала она и, обращаясь к компании бизнесменов, сказала: – Иисус любит вас.

Однако они демонстративно проигнорировали Лорен с ее брошюрами, которые она попыталась им всучить. Даже не взглянули в ее сторону. Словно она была человеком-невидимкой. И хотя я и сам не особо люблю вступать в разговоры с религиозными людьми, мне вдруг стало жутко обидно за Лорен, потому что у нее в глазах появилось выражение такого отчаяния, будто она просила протянуть ей руку помощи. Похоже, она оставалась невидимой для большинства сошедших с поезда пассажиров, единственным желанием которых было поскорее попасть домой после трудного дня – вот это я знал наверняка.

Я хочу сказать, некоторые уже верят в одного из имеющихся в наличии богов и поэтому не нуждаются в брошюре, а некоторые вообще не способны повестись на подобные штуки. И, между нами, людям не слишком-то нравится, когда их беспокоят по дороге на работу или с работы.

– А где ты учишься? – поинтересовался я в надежде сменить тему.

– Я получаю домашнее образование.

– Значит, тебя учит мама?

– И папа. Да.

Она продолжала заглядывать в лица прохожих и больше не обращала на меня внимания, что, по-моему, было несколько странным, поскольку я оказался единственным, кто взял ее брошюру. Вы, наверное, решили, будто она просто сосредоточилась на том, чтобы завоевать меня, да? Она была классической роковой женщиной – решительной, роскошной, словом, настоящей дамой.

– Почему? – спросил я.

– Что почему?

– Почему ты учишься дома?

– Родители хотят дать мне христианское образование.

– А что это такое? – спросил я сугубо ради поддержания разговора.

– Образование, основанное на Библии.

– Э-э-э…

– Иисус любит вас, – сказала она какому-то старикашке, так же как и остальные, проигнорировавшему ее брошюру.

– А если я это прочту, – начал я, помахав листочками, которые она мне дала, – мы сможем потом все обсудить?

Она повернулась ко мне, и я увидел, что у нее загорелись глаза.

– Ты серьезно? Ты действительно это прочтешь и подумаешь над тем, чтобы посвятить себя Иисусу Христу?

– Конечно, – ответил я и рассмеялся.

Должно быть, я первый человек, кто вообще согласился прочесть ее трактат. Она вела себя точно взволнованная маленькая девочка, хотя, наверное, была примерно моих лет, и все же казалась гораздо моложе, не такой испорченной, что ли: типа, могла позволить себе открытое проявление радости и не скрывать от посторонних своих эмоций. И пусть даже она была реально помешана на своем Иисусе, мне все равно нравилось, что ее хоть что-то в этой жизни искренне волновало.

– Может, придешь в воскресенье в мою церковь?

– Давай я сперва прочту брошюру, и мы поговорим.

– Но как ты со мной свяжешься? – с озабоченным видом спросила она.

– Я почитаю твою брошюру вон на той скамейке, а затем мы ее обсудим. Идет?

Она прикусила нижнюю губу и кивнула, похоже, с бо́льшим энтузиазмом – мне даже стало неловко, – и если бы она не бросила на меня кошачий взгляд вроде того, что время от времени демонстрировала Лорен Бэколл в фильмах с Богги, когда та загадочно прищуривается и обольстительно поднимает брови или стреляет глазами, возможно, я прямо сразу ушел бы.

– Ой, подожди! – когда я уже направлялся к скамейке, остановила меня Лорен и начала копаться в своих бумажках. Затем улыбнулась, протянула мне другую брошюру и сказала: – Прочти лучше эту. Она для подростков.

– Ладно. – Я присел на скамейку, почитал минут пять и остановился.

Лажа какая-то.

По правде говоря, бредовая книженция, которая, по идее, должна была послужить мне знаком, что пора, на хрен, уносить ноги от этой дамочки.

Вся фишка здесь состояла в том, что четверо «желающих поразвлечься» подростков – двое парней и две девицы – отказываются вставать на путь истинной веры. Словом, они решают «припарковаться» в лесу, то есть, насколько я понимаю, выпить пивка и пообжиматься. Главное действующее лицо брошюры – мальчик на заднем сиденье, который вроде как «новообращенный христианин», и его мучает совесть из-за того, что он занимается «грехом». В маленьком пузыре над головой паренька говорится: «Синди такая красивая, и я реально хочу пойти с ней до конца, но я знаю, что Иисус будет разочарован во мне. Ведь я уже и так подвел Его, когда выпил пива»[46]46
  Сюжет стопроцентно липовый, потому что девица, которая сидит с ним на заднем сиденье, тискает внутреннюю поверхность его бедра, а он отталкивает ее руку. Интересно, и какой нормальный подросток станет убирать руку девочки со своей промежности, если находит девочку привлекательной? Более того, всем известно, что Иисус пил вино со своими приятелями, – тогда с чего бы ему сердиться на любителя пива?


[Закрыть].

Взор новообращенного устремлен на переднее сиденье: старомодное сиденье по типу скамьи без разделяющего водителя и пассажира подлокотника, и это наводит меня на мысль, что брошюра довольно старая, возможно 1950-х годов. Мы видим торчащие вверх голые ноги второй девчонки, и, насколько я понимаю, это должно означать, что пара на переднем сиденье занимается сексом. Синди, девица на заднем сиденье, говорит новообращенному: «Тебе ведь тоже охота. Давай позабавимся. Разве твоя мама не говорила тебе, что не надо бояться пробовать новое?»

В следующем кадре новообращенный, которого, кстати, зовут Джонни, уже вовсю сосет пиво.

Далее мы видим, как они едут домой, причем у водителя глазки, как щелки, что, наверное, должно означать, будто он пьяный в хлам. Потом крупным планом показано лицо Джонни, и в пузыре над его головой написано: «Иисус, я подвел Тебя. Секс. Выпивка. Мне так стыдно. Сможешь ли Ты меня когда-нибудь простить?»

Вы не поверите, но в следующем кадре показана впилившаяся в дерево машина, а затем – оп-ля! – и призрак Джонни отлетает к Небесам, из чего я сделал вывод, что он умер. Я даже был, типа, рад, что по крайней мере остальные подростки остались в живых, хотя пока так и не понял сути истории.

И вот уже в раю протрезвевший Джонни разговаривает с Иисусом, который в типичной белой хламиде, с бородой и нимбом над головой, однако мне почему-то – сам не знаю почему – показалось, будто Иисус здесь несколько смахивает на профессионального бейсболиста. Может, из-за длинных волос и бороды, хотя, если честно, Иисус выглядит гораздо опрятнее. И уж точно не кажется спустившейся с гор деревенщиной. Ну, вы понимаете, о чем я.

«Иисус, прости, что разочаровал Тебя», – говорит Джонни.

«Ты попросил прощения, и Я простил тебя, потому что ты христианин», – отвечает ему Иисус, что, по-моему, очень мило с Его стороны.

«Спасибо, что спас жизнь моим друзьям», – говорит Джонни.

Тут лицо Иисуса становится реально печальным, из чего сразу становится ясно, что друзья Джонни тоже погибли, и на этом месте я чуть было не бросил чтение, так как практически больше не сомневался, какая туфта ждет меня дальше.

«Почему ты не рассказал обо Мне своим друзьям до того, как они умерли? – спрашивает Иисус. – У тебя ведь было столько возможностей».

«Мои друзья умерли?» – пугается Джонни.

В следующем кадре показаны яркие языки пламени и искаженные от ужаса лица троих подростков, которых пожирает огненное море.

«Они могли бы сейчас быть здесь с тобой, Джонни, в раю, но ты не рассказал им обо Мне», – укоряет его Иисус.

Джонни хватается за голову и рыдает.

Далее идут номера телефонов, по которым можно позвонить, а также сайты, где вы можете получить информацию, как посвятить свою жизнь Иисусу.

Иисус Христос! – подумал я.

Совершенно дикая история, я был здорово озадачен, а поэтому подошел к Лорен и сказал:

– Похоже, я чего-то не понимаю.

Ее лицо сделалось страшно озабоченным.

– Ты ведь не хочешь отправиться в ад? – спросила она.

Я уж собрался было ответить, что не верю в существование ада, но поскольку меня переполняла решимость поцеловать Лорен в стиле Богги, то я счел за благо не говорить ничего, что могло бы положить конец нашему разговору. Ведь я достаточно насмотрелся фильмов с Богги, чтобы понять: герой должен обуздывать вспышки безумия у красивых женщин, а Лорен, несмотря на то что несла полную чушь, с каждой минутой казалась мне все более привлекательной. К тому же это был самый продолжительный разговор, который я когда-либо вел с девочкой моего возраста, и мне не хотелось испортить дело.