Текст книги "Демон-раб. Моё сладкое подчинение (СИ)"

Автор книги: Месса Лина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 3 страниц)

– Не дайте этой дряни раскрыться! – выкрикнула Елеанна.

Каэлен выдрал у мертвого налетчика кривой клинок и одним взмахом рассек стебель до основания. Цветок забился в агонии, выплюнув облако черной пыльцы. Один из людей Кронтона вдохнул эту взвесь, схватился за горло и рухнул на колени, захлебываясь собственной кровью.

В галерее стало тесно от криков, звона металла и запаха гниющих растений.

Елеанна пригнулась, уходя от второго болта, сорвала с пояса цилиндр с солью разрушения и швырнула в ближайший знак на полу. Печать взорвалась сухим белым светом. Одна из черных линий, питавших засаду, погасла. Значит, нападавшие не просто ждали в коридоре. Они привязали место к остаткам ритуала Кронтона, чтобы перекрыть выход.

– Справа! – крикнул Каэлен.

Елеанна обернулась слишком поздно.

К ней шел высокий мужчина в черной полумаске, без арбалета, без суеты. В каждой руке по тонкому кинжалу. Двигался он так, как ходят убийцы, не любящие шума даже в гуще боя. В отличие от прочих, он не бросался сломя голову. Он ждал, когда чужое внимание увязнет в крови.

Елеанна узнала его мгновенно.

– Дорен.

Начальник внутренней стражи дома Кронтона. Тот, кого Гардериус годами держал при себе отнюдь не за красивые глаза.

– Миледи, – вежливо поздоровался он, будто они столкнулись на званом ужине. – Искренне сожалею о сложившихся обстоятельствах.

– Не лги хотя бы сейчас.

– Не выношу недоделанной работы.

Он бросился резко, без подготовки. Елеанна ушла от первого выпада, второй вспорол ткань на рукаве выше локтя. Боль обожгла огнем. Она отступила к колонне и ударила его в лицо печатью с перстня. Дорен покачнулся, но устоял. Хорош. Слишком хорош. Гардериус видимо берег его как раз для таких для особых случаев.

Каэлен был в двух шагах, но меж ними, как назло, вклинилась еще одна теневая тварь и двое налетчиков. Первого он убил ударом в горло, второму сломал руку, но это все равно стоило секунд.

Дорен снова пошел на Елеанну.

– Живой брать только ее, – повторил он почти шепотом. – Остальных резать.

– Ты чересчур самоуверен для человека, выбравшего не ту сторону, – бросила Елеанна и шагнула вперед сама.

Грязно, неправильно, мало похоже на фехтование. Она подставила под лезвие уже раненую руку, поймала его запястье, а второй ладонью вжала в щеку Дорена кольцо с солью. Кожа зашипела. Мужчина выругался и на миг потерял концентрацию.

Этого Каэлену хватило.

Он буквально смел Дорена. Ударил плечом, впечатал в колонну, вырвал один кинжал и этим же кинжалом загнал под ребра. Дорен попытался что-то сказать, но Каэлен придавил ему горло предплечьем и провернул лезвие глубже.

– Живой брать только ее? – переспросил он глухо. – Поздно.

Дорен сполз по колонне, оставляя на мраморе темную полосу.

Последние двое нападавших, видя, как стремительно редеют их ряды, попытались уйти через зимний сад. Один добежал до разбитой рамы, но Равель, не моргнув глазом, снял его выстрелом в спину из подобранного арбалета. Второго настигла уже недобитая тварь, обезумевшая без привязки. Она вцепилась ему в плечо, повалила в грязь под осколками и рвала до тех пор, пока Каэлен не добил обоих одним ударом.

Все кончилось так же внезапно, как началось.

В галерее стало слышно, как с мокрых листьев капает вода. Где-то у дальней стены стонал раненый. Один из дворцовых стражников сидел на полу, прижимая ладонь к рассеченному бедру, и ошалело таращился по сторонам, видимо, не в силах поверить, что еще жив.

Елеанна медленно выпрямилась. В правой руке дрожала сломанная шпилька. Левый рукав набряк кровью. Под ногами хрустели лепестки лилий, осколки стекла и черная слизь.

– Все-таки еще одно нападение, – произнесла она, переводя дух.

Каэлен уже стоял рядом.

Он окинул ее быстрым, цепким взглядом, задержавшись на разрезе на руке.

– Ты ранена.

– Благодарю, я в курсе.

– Сильно?

– Недостаточно, чтобы испортить вечер окончательно.

Он коснулся ее плеча, потом запястья, будто проверяя, не держится ли она на одном лишь упрямстве. Елеанна хотела отмахнуться, но в этот миг под сводами раздался глухой треск.

Все замерли. Один из черных знаков на полу, который она не успела погасить, вспыхнул вновь. Из трещины полезла тонкая темная нить, за ней вторая. Они тянулись к саду. К воде. К корням. Гардериус Кронтон заразил и это место.

– Уходим, – отрезал Каэлен. – Немедленно.

Равель подхватил выжившего стражника, второй человек Имвер помог с другой стороны. Елеанна шагнула сама, но под ногами вдруг повело – напряжение схлынуло слишком резко. Каэлен заметил это в тот же миг.

– Даже не думай, – предупредила она.

– Поздно.

Он подхватил ее на руки прежде, чем она успела возмутиться всерьез. Мир качнулся, запах крови, дождя и его разгоряченной кожи стал невыносимо близким. Елеанна стиснула зубы.

– Я могу идти сама.

– Можешь, – согласился он. – Но не будешь.

– Каэлен.

– Потом.

Снаружи, в восточном дворе, их уже ждали люди дома Имвер. Равель успел подать сигнал. Две кареты, шестеро верховых, лекарский ящик, сухие плащи и та особая, напряженная готовность, какая бывает лишь у тех, кто знает: если матрона выходит из Совета в крови, вопросы задают после.

Елеанну усадили в карету не сразу. Каэлен сперва сам осмотрел ступени, крышу, даже углы обивки – будто ждал, что из бархата полезет еще одна тварь. Лишь после этого позволил ей сесть. Сам устроился напротив, не сводя с нее глаз, пока Равелю перевязывали плечо прямо у дверцы.

Карета тронулась.

Только теперь Елеанна ощутила, насколько вымотана. За окнами мелькали мокрые дворы, темные арки, чаши с переливчатой водой. Эльдория шумела за пределами стен, но сюда этот шум доносился уже глухо. Внутри кареты было тесно от молчания, крови и незатухающей ярости.

Каэлен сидел, уперев локти в колени, и смотрел на ее разрезанный рукав с таким выражением, будто лично винил ткань в случившемся.

– Только не начинай, – бросила Елеанна.

– Я еще ничего не сказал.

– Зато думаешь слишком громко.

Он поднял взгляд.

– Я думаю, что надо было сворачивать Дорену шею медленнее.

– А я думаю, что ты излишне падок на эффектные жесты.

– После сегодняшнего дня я заслужил хотя бы один.

Елеанна хотела ответить колкостью, но вместо этого откинулась на спинку. Боль стала вязкой, тупой. В волосах застряли стеклянные крошки. На щеке засохла кровь – она уже не знала, чья.

Каэлен потянулся и большим пальцем стер кровавую полоску с ее лица. Движение вышло чересчур бережным для человека, который четверть часа назад ломал людям кости в дворцовом коридоре.

– Что? – спросила она тихо.

– Ничего.

– Врешь.

– Я думаю, – выдавил он после паузы, – что Совет оказался не самым утомительным местом за сегодня.

Елеанна посмотрела на него и вдруг коротко, по-настоящему устало усмехнулась.

– Вот теперь это похоже на правду.

Карета качнулась на повороте. За окнами мелькнули ворота дома Имвер. И лишь когда дворцовые стены остались позади, их наконец накрыла поздняя, глухая тишина возвращения.

Дом Имвер встретил их тишиной.

Не мертвой, какая повисает после беды, когда стены, кажется, прислушиваются к шагам и ждут нового удара, а иной – глубокой, поздней, почти сокровенной. Такая тишина опускается на большие дома лишь под утро, когда слуги разогнаны по углам, огни притушены, а дневной шум осел в камне вместе с пылью и отзвуками чужих голосов.

Каэлен внес Елеанну в ее покои с таким видом, будто все происходящее не подлежало обсуждению. Она могла бы снова возмутиться, потребовать поставить ее на ноги, напомнить, что способна ходить сама. Но сил спорить не осталось. Да и, если быть честной с собой хотя бы наедине, после всего пережитого ей впервые не хотелось никому ничего доказывать.

Он опустил ее не на постель, а на низкую кушетку у окна. За стеклом по-прежнему шелестел дождь. В узких каналах вдоль стен струился жидкий свет, роняя на пол и портьеры мягкие серебристые блики. Где-то в глубине покоев едва слышно журчала вода.

Каэлен отвернулся к столику с лекарскими принадлежностями так поспешно, словно боялся, что один лишний взгляд на нее закончится вовсе не перевязкой.

Елеанна невольно усмехнулась.

– Ты ведешь себя так, будто я вот-вот грохнусь в обморок и умру от пустяковой царапины.

– Не льсти себе, – отозвался он, беря воду и настой. – От одной царапины ты, боюсь, переживешь еще половину Совета.

– Какая досада для моих врагов.

Он сел на низкий табурет и взял ее за руку. Крепко, но без грубости. Его пальцы были теплыми, сильными, с мелкими ссадинами на костяшках и полосой засохшей крови у большого пальца. Чужой крови. Ее собственной на нем тоже хватало, и от этой мысли внутри снова заворочалось что-то тягучее и неприятное.

– Дай посмотрю, – велел он.

– Ты уже смотрел.

– Тогда не мешай смотреть снова.

Елеанна подняла взгляд. После схватки, после Совета, после криков и пепла он должен был выглядеть уставшим. И, вероятно, устал. Только эта усталость не делала его мягче, а лишь придавала лицу еще более жесткое, опасное выражение. Волосы растрепались, воротник распахнут шире обычного, на смуглой шее темнел мазок засохшей крови. Под скулой набухала едва заметная припухлость – кто-то все же задел его в зале, но, конечно, недостаточно сильно, чтобы помешать добраться до Гардериуса.

Елеанна смотрела на него дольше, чем следовало.

Он почувствовал это, но головы не поднял.

Размотал влажную повязку с ее запястья, отложил в сторону и принялся смывать кровь. Вода в чаше быстро темнела. Елеанна не дернулась, хотя рана горела огнем.

– Ты сам ранен, – заметила она.

– Не смертельно.

– Это я уже слышала.

– И это по-прежнему правда.

Елеанна перевела взгляд ниже, на его бок, скрытый тканью. Там, под камзолом и рубашкой, наверняка снова разошлись старые швы. Он двигался слишком легко для тяжелораненого, но она уже изучила его повадки. Каэлен скорее истечет кровью на ковер, чем признает боль первым.

– Сними камзол, – спокойно приказала она.

Он поднял голову.

– Что?

– Я сказала, сними камзол. Или ты полагаешь, я не вижу, как ты бережешь левый бок?

Каэлен смотрел на нее мгновение, и угол его рта дрогнул.

– Ты приказываешь мне в собственной спальне?

– Я делаю это вполне успешно уже давно.

– Самоуверенно.

– Заслуженно.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Поднялся, расстегнул ремни и снял перевязь. Затем камзол. Следом полетела рубашка, темная от воды и крови.

Елеанна не подала виду, что у нее перехватило дыхание.

Плечи, грудь, живот – все знакомое, виденное не раз, и все равно каждый раз будто впервые. Мощная, бугристая мускулатура перекатывалась под темной кожей при каждом движении. На теле еще горели следы недавней драки: длинная царапина у ребер, свежий синяк под ключицей, рваный след на боку. И поверх этого – старые шрамы, бледные и темные, как карта чужой, беспощадной жизни.

– Сядь, – сказала Елеанна тише.

Каэлен посмотрел на нее сверху вниз с тем особенным выражением, когда хочется и подчиниться, и сделать наоборот.

– Это приказ? – спросил он с легкой насмешкой.

– Нет. Это здравый смысл. Удивительно, что приходится объяснять его тебе дважды за день.

– Сегодня ты особенно невыносима.

– А ты особенно медлителен.

Он сел. Уже не на табурет, а ближе, прямо перед ней. Елеанне пришлось чуть развернуться. Когда она коснулась ткани у раны, Каэлен напрягся, хотя и промолчал. Она осторожно отлепила присохшую материю и начала смывать темные разводы.

Он молчал. Она тоже.

Тишина в комнате менялась. Густела. Наливалась жаром. За окнами по-прежнему шуршал дождь, но теперь этот звук казался далеким и лишним. Остались только их дыхание, плеск воды и едва слышный шепот ткани, когда Елеанна тянулась за новой полосой бинта.

– Ты сегодня испугалась, – произнес Каэлен вдруг.

Она не сразу подняла глаза.

– Нет.

– Не лги.

Елеанна затянула повязку на его боку чуть сильнее, чем следовало. Он даже не поморщился.

– Я не испугалась, – повторила она. – Я разозлилась.

– Когда он схватил тебя, ты побледнела.

– А ты чуть не разнес половину Совета, потому что я велела тебе ждать. У каждого свои недостатки.

Каэлен тихо выдохнул. Не смех. Что-то ближе к нему.

– Это был не недостаток.

– Да? А что же?

Он поднял глаза.

– Это было желание убить его так, чтобы ты больше никогда не вспомнила, как он к тебе прикасался.

Елеанна замерла с бинтом в руке.

В такие моменты он делался опаснее, чем в бою. Потому что силу можно было просчитать. А вот эту его внезапную, обжигающую прямоту – никогда.

Она закончила повязку, но руку не убрала. Ладонь так и лежала у него на боку, поверх свежего бинта, чувствуя сквозь ткань ровное, звериное тепло. Каэлен тоже не двигался.

– Ты слишком многое на себя берешь, – сказала она наконец.

– А ты слишком редко позволяешь сделать хоть что-то за тебя.

– Я не просила меня спасать.

– Нет, – согласился он. – Просто в очередной раз сама встала перед человеком, который жаждал тебя убить.

Елеанна усмехнулась вяло.

– И все же я победила.

– Победила.

Он произнес это так, будто ни на миг не сомневался в исходе. И именно это задело сильнее всего.

Она потянулась к столу за чистой тканью для своего запястья, но Каэлен поймал ее руку.

– Хватит, – тихо сказал он. – Теперь я.

– Я прекрасно умею завязывать повязки.

– Я заметил. Особенно по тому, как упрямо ты пытаешься делать все сама.

Он поднялся и встал между ее колен. Так близко, что темный свет из чаш лег поперек его груди и плеч, выхватывая влажный блеск кожи, резкую линию ключиц и тонкую дорожку воды, стекавшую от шеи вниз по твердым мышцам живота.

Елеанна подняла голову.

– Ты решил отомстить мне заботой?

– Не обольщайся. Я просто не хочу, чтобы хозяйка дома истекла кровью у меня на глазах после того, как я весь вечер ради нее убивал.

– Очень трогательно.

– Терпимо.

Он взял ее руку, обмотал запястье чистой тканью и затянул узел. Потом, не отпуская, провел большим пальцем по внутренней стороне ладони, где кожа тоньше и пульс бьется у самой поверхности. Легкое, почти случайное движение. Но после него воздух между ними стал тяжелым, как перед грозой.

Елеанна ощутила, как внутри медленно, лениво разворачивается знакомое напряжение. Не вспышкой. Глубоко, тягуче, почти раздражающе неторопливо. Усталость и боль отступили, едва она поняла, что Каэлен больше не смотрит на повязку.

Он смотрел на нее. Долго. Молча. С тем темным, голодным взглядом, от которого у обычных женщин подкашивались колени. Елеанна никогда не была обычной, но даже ей пришлось сделать медленный вдох.

– Что? – спросила она.

– Ничего.

– Ты смотришь так, будто собираешься спорить.

– Я думаю, – ответил он низким, хрипловатым голосом. – Что сегодня тебе не стоит больше командовать.

Елеанна прищурилась.

– Какая дерзость.

– Всего лишь забота, – парировал он.

Ее пальцы сами легли на его запястье. У этого движения не было логики, просто ей хотелось коснуться его снова – без приказов и без причины.

– И что же ты предлагаешь? – тихо спросила она.

Каэлен не ответил сразу. Его взгляд медленно скользнул к ее губам, ниже – к горлу, ключицам, к тому месту, где темная ткань платья разошлась, обнажив влажную от дождя кожу. Потом вернулся к глазам.

– Сними это, – произнес он наконец, и голос его стал ниже, с рычащим призвуком.

Елеанна опустила глаза на платье, потом снова посмотрела на него.

– Это приказ?

Он усмехнулся – медленно, хищно, обнажив чуть удлиненные клыки.

– Нет. Но ты все равно сделаешь по-своему.

Она потянулась к застежке у горла. Пальцы не дрожали. Ей нравилось, как твердеют мышцы на его животе при каждом тихом щелчке крючков. Нравилось, как он замер, превратившись в статую из раскаленного обсидиана, когда ткань соскользнула с плеч, обнажив ключицы и темный шелк сорочки, прилипшей к телу.

– Ты слишком одет, – сказала она хрипло.

Каэлен не медлил. Ремни, камзол, остатки рубашки полетели на пол. Он остался перед ней обнаженным по пояс, и Елеанна на миг забыла, как дышать.

Свет чаш тек по его телу жидким серебром, обрисовывая каждый мощный мускул. Широкие плечи, тяжелая грудь, рельефный живот – все это казалось высеченным из темного камня и одновременно живым, горячим. Багровые демонические руны пульсировали под кожей, словно раскаленные жилы, разбегаясь по предплечьям и уходя под пояс брюк. От него исходил тяжелый жар, запах железа, грозы и древней, пряной тьмы – запах, от которого сладко ныло внизу живота.

Она протянула руку и коснулась его груди. Кончики пальцев скользнули по твердым, как сталь, мышцам. Под ее прикосновением багровые руны вспыхнули ярче, а кожа Каэлена отозвалась – горячая, чуть шероховатая, словно бархат, натянутый на раскаленный металл.

Каэлен резко поймал ее запястье и притянул к себе. Елеанна вскрикнула, но звук утонул в его поцелуе – жестком, властном, голодном. Он целовал ее так, словно хотел выпить до дна, язык глубоко проникал в рот, а свободная рука уже сминала тонкий шелк сорочки, задирая подол к бедрам.

– Ты хотела знать, что я люблю, – прорычал он ей в губы, отстраняясь лишь на миг. – Я люблю, когда ты перестаешь командовать и начинаешь чувствовать.

Он опустил ее на кушетку, нависая сверху огромной тенью. Елеанна выгнулась ему навстречу, ощущая спиной прохладу шелка и тяжесть его тела. Его рот скользнул к ее шее, прокладывая дорожку из обжигающих поцелуев и острых укусов вниз, к груди. Ткань сорочки треснула под его пальцами, и он жадно втянул в рот ее сосок, заставив Елеанну громко застонать и вцепиться ногтями в его плечи.

Но ей было мало. Она хотела попробовать его самого.

Упершись ладонями в его грудь, она толкнула его на спину. Каэлен поддался с ленивой, опасной усмешкой, откинувшись на подушки и позволяя ей сесть сверху. Теперь он был в ее власти – на время.

Она медленно наклонилась и провела губами по его коже. Язык скользнул по соленой дорожке от ключицы вниз, слизывая остатки дождя и чужой крови. Его вкус был темным, терпким – металл, дым, древняя горечь и что-то первобытное, от чего по телу пробегали мурашки. Когда она коснулась языком багровой руны, по нервам прошла горячая, электризующая волна – не вибрация, а чистая демоническая сила, словно она лизнула саму суть ада.

– Продолжай, – глухо приказал он, положив тяжелую ладонь ей на затылок. Не принуждая, но направляя.

Она целовала и лизала каждый дюйм его торса, спускаясь все ниже. Язык скользил по напряженным кубикам живота, чувствуя, как они каменеют под ее прикосновениями. Когда она добралась до пояса, Каэлен одним резким движением сорвал с себя остатки одежды, перевернул ее на спину и вернул себе контроль.

Он вошел в нее одним мощным, глубоким толчком. Елеанна выгнулась дугой и закричала, впиваясь ногтями в его спину. Он заполнил ее полностью, до самого предела, и замер, давая привыкнуть к этому жгучему вторжению. Его глаза горели черным пламенем с багровыми искрами, а руны на плечах и груди пульсировали ярче, словно разгорались от ее жара.

Потом он начал двигаться – медленно, тяжело, с той нечеловеческой силой, от которой кушетка жалобно скрипела. Каждый толчок был глубоким и властным. Он брал ее так же естественно, как дышал, как убивал – без сомнений и без пощады.

Елеанна стонала, обхватив его бедра ногами, чувствуя, как внутри скручивается тугая, сладкая спираль.

В какой-то момент он наклонился и слизнул с ее скулы каплю запекшейся крови. Его язык прошелся по коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. Потом он посмотрел ей прямо в глаза.

– Твоя кровь, – прошептал он, и в голосе зазвучали нечеловеческие, низкие обертоны, словно говорила сама бездна. – Она поет для меня.

И в этот миг Елеанна почувствовала его демоническую суть по-настоящему.

Где-то в самой глубине его тела родилось темное, тяжелое тепло – древняя, голодная сила, которая перетекла в нее через место их соединения. Это было похоже на жидкий огонь и ночной шторм одновременно: жгучее, всепоглощающее, проникающее в каждую клетку. Руны на его коже вспыхнули ярче, и та же багровая энергия начала разливаться по ее венам, усиливая каждое ощущение до почти болезненной остроты.

– Каэлен… – выдохнула она, чувствуя, что тонет.

Он ускорил темп. Мощные, неумолимые толчки сотрясали ее тело. Демоническое тепло внутри нее нарастало, превращаясь в ослепительное, почти невыносимое давление. Мир сузился до жара его кожи, до его рычащего дыхания и черного пламени в глазах.

Елеанна закричала, содрогаясь в яростном, глубоком оргазме, который прошел сквозь нее, словно удар молнии из преисподней. В тот же миг Каэлен с низким, звериным рыком излился в нее, и она почувствовала, как его жар – густой, почти обжигающий – разливается внутри.

Он рухнул рядом, тяжело дыша, но сразу притянул ее к себе, прижимая к горячему, мокрому от пота телу. Еще несколько минут в комнате было слышно только их прерывистое дыхание и тихое журчание звездной воды за ширмой. Между ними все еще потрескивала темная энергия, медленно угасающая.

Елеанна, совершенно обессиленная, положила голову ему на грудь, слушая мощные, гулкие удары его сердца. Его тяжелая рука легла ей на спину, пальцы лениво поглаживали влажную кожу вдоль позвоночника.

Она чувствовала себя опустошенной и одновременно наполненной до краев – тьмой, жаром и чем-то древним, чему еще не было имени.

И впервые за весь этот бесконечно долгий день ей было решительно все равно, что принесет завтра.

Утро большого заседания началось с дождя.

Над Эльдорией висело тяжелое небо цвета старого серебра, и мокрые крыши дворцового квартала блестели так, будто город с ночи натерли маслом. Ветер таскал по мраморным лестницам лепестки темных ирисов, фонари гасли медленно, а в длинных коридорах дома Имвер уже с рассвета шептались слуги, стараясь делать это как можно тише. Когда в доме ждут удара, люди всегда начинают говорить вполголоса, будто беду можно не разбудить, если не шуметь рядом с дверью.

Елеанна проснулась еще до того, как камеристка осмелилась постучать.

Она некоторое время лежала, глядя в потолок, и слушала, как по стеклу бьют капли. Сон был коротким и неглубоким. Последние несколько ночей вообще не располагали к покою: слишком много бумаг, слишком много тайных встреч, слишком много чужих имен, которые приходилось вытягивать на свет одно за другим, пока вся эта красивая, аккуратно построенная ложь Гардериуса Кронтона не начала трещать по швам.

На столике у кровати лежала раскрытая папка с копиями счетов, печатями и пометками, сделанными рукой человека, который уже не надеялся пережить эту неделю. Рядом стояла маленькая серебряная коробка с ритуальными иглами, снятыми ночью со складов Кронтона. Еще вчера они были уликой. Сегодня должны были стать приговором.

– Миледи? – послышался осторожный голос из-за двери.

– Входи.

Камеристка внесла поднос с горячей водой, темным чаем и тонкими ломтиками фруктов, засахаренных в цветочном сиропе. Она была белее собственного передника и явно боялась лишний раз поднять глаза. Слухи по дому ходили быстро. Достаточно быстро, чтобы все уже знали: сегодня в Совете либо падет Кронтон, либо дом Имвер начнут рвать на части открыто, без прежней вежливой маски.

– Платье уже готово, – сказала девушка, ставя поднос. – И мастер по застежкам ждет в гардеробной.

– Пусть ждет.

Она ушла так быстро, будто ее выставили. Елеанна села на постели, отпила чай и перевела взгляд на широкие окна. За ними чернел внутренний сад, мокрые дорожки блестели, белые ночные лилии в узком бассейне были еще закрыты, а над самой водой качались длинные стебли стеклянных цветов, которые раскрывались только к полудню. Их лепестки были прозрачными, с фиолетовым переливом на краях, и в каждой чашечке медленно пульсировала капля жидкого света. Эти цветы любила ее мать. Елеанна раньше считала их излишне сентиментальными. Сегодня они почему-то казались ей упрямыми.

В гардеробной уже ждали темный корсет, платье из плотного черного шелка с багряным подбоем и длинные серьги из вороненого золота с темно-красными камнями. На спинку кресла была брошена мантия дома Имвер, тяжелая, с расшитым серебром воротом. Одежда для казни. Или для победы. Разница часто заключалась только в том, кто успеет заговорить первым.

Когда ей затягивали шнуровку, дверь в гардеробную открылась без стука.

Камеристка вздрогнула и опустила голову еще ниже.

Каэлен вошел так, будто имел право находиться здесь с самого рождения. На нем уже был темный парадный доспешный камзол без лишних украшений, только матовые металлические пластины по плечам и узкий ремень с ножнами на бедре. Черные волосы были убраны назад. От раны на боку почти ничего не осталось, если не считать светлого шрама, который мог заметить только тот, кто знал, где смотреть.

Камеристка беспомощно посмотрела на Елеанну.

– Выйди, – сказала та.

Девушка почти выбежала.

Каэлен подошел ближе и остановился за ее спиной, глядя на отражение в высоком зеркале.

– Ты выглядишь так, будто собралась кого-то хоронить.

Елеанна встретила его взгляд через зеркало.

– Я и собралась. Вопрос лишь в том, будет ли он лежать в гробу целиком.

Каэлен тихо усмехнулся. Его ладонь легла на спинку кресла, совсем рядом с ее обнаженным плечом.

– Если ты передумаешь насчет публичности, я могу сломать ему шею в коридоре. Это сэкономит время и избавит Совет от лишнего спектакля.

– Нет. Сегодня он умрет там, где больше всего любил говорить.

– Значит, в зале будет шумно.

– Я на это рассчитываю.

Он чуть наклонился и коснулся пальцами застежки у нее на горле, поправляя багряный камень так, будто это было самым естественным занятием с утра. От этого почти невинного прикосновения по коже пошло тепло, совсем неуместное в такой день.

– Ты уверен, что тот писарь выдержит? – спросила Елеанна.

– Он боится больше умереть от рук Кронтона, чем заговорить перед Советом. Для нужной откровенности этого достаточно.

– А женщина из его внутреннего дома?

– Уже во дворце. Равель привез ее до рассвета.

Елеанна кивнула.

Они готовились к сегодняшнему заседанию пять дней. Пять дней, за которые Каэлен с ее людьми вытащил из тени все, что Гардериус так тщательно прятал: тайный склад с культовыми смесями, счетные книги, в которых поставки значились как ткани и соль, а на деле оказывались кровяными смолами и ритуальными металлами, список купленных мелких советников, переписку с колдунами из старого культа и главное – подземную камеру под его городским домом, где на камне были вырезаны знаки, слишком древние и слишком голодные, чтобы их можно было объяснить любовью к редким артефактам.

Но самое ценное они нашли не там.

Самым ценным оказался живой человек.

Юный писарь Кронтона, тот самый, чьей рукой были выведены половина тайных реестров и чьи пальцы до крови стерлись от переписывания чужих приказов. Он хотел сбежать из Эльдории с деньгами, драгоценностями и глупой надеждой на тихую старость в портовом городе. Каэлен нашел его раньше. А Елеанна предложила выбор, который люди в отчаянии почему-то всегда называют благородным, хотя на деле он просто менее мучительный.

– Он будет говорить только один раз, – произнесла Елеанна.

– Этого хватит.

– Надеюсь.

Она встала. Каэлен шагнул ближе, его взгляд скользнул по затянутой талии, по темной ткани, по голым ключицам над вырезом платья.

– Ты нервничаешь, – сказал он.

– Нет.

– Врешь.

Елеанна подняла подбородок.

– Даже если так, я все равно войду в зал первой и с улыбкой.

Каэлен смотрел еще несколько секунд, потом взял ее за запястье и прижал большой палец к пульсу. Жест вышел почти грубым, но в нем не было ничего унизительного. Скорее старая звериная привычка убеждаться, что тот, кого он собирается защищать, все еще дышит достаточно ровно.

– Если он коснется тебя, – тихо сказал он, – я его убью раньше, чем ты успеешь произнести его имя.

– Нет, – спокойно ответила Елеанна. – Если он коснется меня, ты сделаешь то, что я велю.

В его глазах мелькнуло недовольство, темное и короткое.

– Даже если ты велишь ждать?

– Особенно если я велю ждать.

Каэлен медленно отпустил ее руку.

– Иногда мне кажется, что ты получаешь удовольствие, испытывая меня.

– Иногда? Какая скромность.

Он улыбнулся уже открыто и вдруг, совершенно не меняясь в лице, наклонился так близко, что его дыхание коснулось ее виска.

– Не заставляй меня смотреть, как он стоит рядом с тобой слишком долго.

Елеанна не отстранилась.

– Тогда позаботься о том, чтобы стоял недолго.

Они вышли из дома вместе.

К полудню дождь прекратился, но небо так и не прояснилось. Над дворцом Совета воздух был тяжелый, влажный, с запахом мокрого камня, лилий и чего-то металлического, от чего Елеанне сразу стало не по себе. Такие запахи не появляются просто так в день большого заседания. Либо она уже слишком глубоко ушла в подозрения, либо Гардериус окончательно уверовал в свою неуязвимость.

Верхние палаты Совета были полны.

Лорды старых домов, матроны, канцлеры, советники, стража, писцы, дворовые слуги, секретари. Каждый занял свое место заранее, чтобы не пропустить чужое падение и при необходимости вовремя от него отойти. Над длинным залом горели подвесные кристаллы, в центральной чаше текли узкие струи жидкого звездного света, а вдоль стен уже раскрылись белые церемониальные цветы, похожие на лилии, только с тонкими серебряными тычинками. Они распускаются лишь в присутствии сильной магии. Сегодня их было слишком много.

Гардериус стоял у своего места так, будто это он был хозяином палаты, а не всего лишь одним из тех, кто слишком долго репетировал чужой трон. Он был, как всегда, безукоризнен: темно-синий камзол, светлые перчатки, спокойное лицо. Когда Елеанна вошла, он улыбнулся ей так мягко, что половина зала сразу решила: он уже победил.

Пусть.

Елеанна заняла свое место. Каэлен встал на шаг позади, справа. Не слуга. Не раб. Не равный по статусу, но достаточно опасный, чтобы это чувствовали даже те, кто старательно делал вид, будто смотрит мимо.

Заседание открыл канцлер.

Пошли обычные формальности, затем короткие доклады по торговым путям, налогам и внешним послам. Все это было лишь аккуратной ширмой перед тем, ради чего сегодня здесь собрали столько зрителей. Когда канцлер наконец назвал имя Гардериуса Кронтона и предложил перейти к вопросу внутренней безопасности, по залу прошел еле заметный шелест.

Гардериус поднялся.

– Почтенные члены Совета, – начал он, и голос его был ровен, ясен и удивительно приятен для человека, которого следовало бы утопить еще в детстве. – Я не люблю говорить о слабости древних домов вслух. Это всегда выглядит некрасиво. Но если слабость одного рода угрожает всему городу, молчание становится трусостью.

Он сделал паузу. Достаточную, чтобы все взгляды повернулись к Елеанне.

Она не шелохнулась.

– За последние недели, – продолжил Гардериус, – мы стали свидетелями целой череды событий. Нападения на караваны, пропажа документов, убийства на дорогах, применение запрещенных смесей в частных владениях и, что особенно тревожно, введение в дом одного из старейших родов существа, происхождение и лояльность которого никем не подтверждены.