Текст книги "Кадавр. Как тело после смерти служит науке"

Автор книги: Мэри Роуч

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Мы стоим под навесом на стрельбище в Окридже. Идет подготовка к первому тесту останавливающего оружия.

Покрытые легкой испариной «бедра» лежат в открытом пластиковом холодильнике у наших ног. Они имеют цвет мясного бульона и благодаря примеси корицы, добавленной для маскировки запаха самого материала, пахнут жевательной резинкой. Рик переносит холодильник к стенду в десяти метрах от нас и устанавливает суррогатное бедро в гелевую раму. Я беседую со Скотти Доуделлом, который сегодня руководит экспериментом. Он рассказывает мне о нашествии на местные леса лубоедов-стригунов. Я смотрю в сторону ряда мертвых деревьев – в двухстах метрах позади мишени. «Вот это?» Скотти говорит, что нет. Он говорит, что эти погибли от пуль. Я раньше не знала, что сосны могут погибать от пуль.

Рик возвращается и начинает устанавливать пистолет, который, вообще говоря, вовсе и не пистолет, а «универсальный магазин» – настольное устройство, в которое можно вставить ствол любого калибра. Когда он заряжен, вы нажимаете на проволоку и выпускаете пулю. Сегодня мы тестируем пару новых пуль, которые, как было сказано, являются слабыми и распадаются при ударе. Слабые пули были созданы для решения проблемы «сверхглубокого проникновения» и рикошета, когда пуля проходит через жертву насквозь, ударяется о стену и поражает находящегося поблизости случайного прохожего, полицейского или того самого солдата, который выпустил эту пулю. Недостатком пуль, разваливающихся при ударе, является то, что они разваливаются в теле жертвы. Другими словами, они служат действительно прекрасным останавливающим оружием. Они действуют как маленькие бомбы внутри тела жертвы и по этой причине используются главным образом для специальных задач, например спецназом при освобождении заложников.

Рик вручает мне пусковое устройство и начинает обратный отсчет. Блок желатина стоит на столе, весь пропитанный солнечным светом, наслаждаясь покоем синего неба Теннесси. Тра-ля-ля, жизнь прекрасна, хорошо быть блоком желатина, и тут я… БАБАХ!

Блок желатина взлетает в воздух и падает на траву около стола. Как сказал Джон Уэйн  [40]40
  Джон Уэйн (1907—1979) – американский актер, прозванный королем вестерна. Примеч. пер.


[Закрыть]или сказал бы, если бы у него была такая возможность, этот кусок желатина еще долго не сможет никого побеспокоить. Рик подбирает блок и устанавливает его обратно. В «бедре» виден след пули. Она не пропорола его насквозь, но остановилась внутри. Рик указывает на полость напряжения: «Посмотрите сюда. Пуля отдала всю энергию. Противник полностью выведен из строя».

Я спрашиваю Лоудена, пытаются ли современные разработчики оружия, как пытались когда-то Кохер и Ла Гард, создать пули, которые бы останавливали противника, но не калечили и не убивали его. Лицо Лоудена выражает нечто похожее на то, что оно выразило некоторое время назад, когда я назвала бронебойные пули «хорошенькими». Он отвечает, что военные выбирают оружие на основании того, какой силы удар они могут нанести по мишени, «вне зависимости от того, является ли мишенью человек или машина». Это еще одна причина, по которой для тестирования останавливающего оружия используются не человеческие трупы, а баллистический желатин.

Эти исследования направлены не на спасение человеческих жизней, а на поиски способов уничтожения людей. Я предполагаю, вы мне ответите, что это оружие поможет спасти жизнь солдат и полицейских. Да, это так, но лишь в обмен на жизнь кого-то еще. В любом случае использование в экспериментах человеческих тканей не поможет найти поддержку у широкой общественности.

Безусловно, еще одной важной причиной, объясняющей применение в экспериментах баллистического желатина, является необходимость воспроизведения результатов. В данном случае, если вы придерживаетесь стандартного протокола, мишень всегда имеет одни и те же свойства. А вот бедра трупов различаются по плотности и толщине – в зависимости от возраста, пола и физической подготовки их бывших владельцев. Еще одно обстоятельство – легкость уборки. Остатки сегодняшнего бедра были собраны и упакованы в холодильник – аккуратное, бескровное массовое захоронение низкокалорийного десерта.

И все же нельзя сказать, что стрельба по баллистическому желатину совершенно бескровна. Лоуден показывает на забрызганный мысок моей кроссовки, как в фильме «Криминальное чтиво»: «У вас на туфлях осталось немного желатина».

Рик Лоуден никогда не стрелял по трупам, хотя такая возможность у него была. Совместно с одной из лабораторий Университета Теннесси он работал над проектом, направленным на создание пуль, которые бы не подвергались коррозии под действием кислых продуктов распада человеческих тканей, что помогло бы криминалистам в раскрытии давних преступлений.

Вместо того чтобы стрелять по трупам экспериментальными пулями, Лоуден вооружался скальпелем и щипцами и вводил пули в мертвые тела хирургическим путем. Он объяснил, что таким образом он мог быть уверен, что пули оказываются в совершенно определенной ткани: в мышцах, жировой ткани, в голове, грудной полости или в животе. Если бы он стрелял, пули могли бы пройти слишком глубоко или даже насквозь.

Но он делал это также из убеждения, что нельзя стрелять по мертвым телам. Он вспоминает другой проект по созданию имитатора человеческой кости, который можно было бы вставить внутрь баллистического желатина, как фрукт в желе. Для калибровки имитатора кости ему нужно было стрелять по настоящим костям, а затем сравнить результаты. «Мне предложили для стрельбы ноги шестнадцати трупов. Из Министерства энергетики сообщили, что они закроют мой проект, если я это сделаю. Поэтому мы стреляли по бедренным костям свиней».

Лоуден рассказал мне, что специалисты по созданию оружия возражают даже против стрельбы по свежим тушам крупного рогатого скота. «Многие ребята не хотят этого делать. Они лучше пойдут в магазин и купят окорок или принесут ногу со скотобойни. Но даже в этом случае они не афишируют свою деятельность. До сих пор это запрещенная тема».

В трех метрах позади нас обнюхивает воздух лесной сурок, выбравший себе неудачное место для жилья. По размеру зверек соответствует половине человеческого бедра. Я спрашиваю у Рика, что будет, если выстрелить по нему одной из испытанных сегодня пуль? Он испарится полностью? Рик и Скотти обмениваются взглядами. У меня возникает ощущение, что запрет распространяется и на стрельбу по суркам.

Скотти защелкивает сумку с боеприпасами. «Что будет? Будет очень много бумажной работы», – отвечает он.

Лишь недавно военные вновь вошли в «мутную воду исследований», связанных с баллистическим анализом на трупах, да еще и на общественные деньги. Как и следовало ожидать, цели таких исследований исключительно гуманитарные. В прошлом году командор Марлен Демайо из лаборатории баллистических исследований огнестрельных повреждений Института патологии ВС США одела трупы в только что созданные бронежилеты и стреляла им в грудь из различного современного оружия. Нужно было поверить обещаниям производителей перед тем, как одевать в эти бронежилеты солдат. Оказывается, не всегда можно верить заявлениям производителей об эффективности нового защитного обмундирования. Как говорит главный инженер независимой лаборатории по тестированию огнестрельного оружия и бронежилетов Лестер Роан, производящие и тестирующие компании не проводят проверку на трупах. «Если рассуждать логически и рационально, здесь нет никаких проблем, – говорит Роан. – Это просто мертвое мясо. Но почему-то такой подход был политически некорректным даже тогда, когда не существовало понятия о политической корректности».

Тесты, проведенные Демайо на трупах, в лучшую сторону отличаются от тех тестов, которые военные осуществляли раньше. Так, в одной из операций в ходе войны в Корее были проведены испытания курток из нового материала – дорона. Куртки выдали шестистам рядовым и смотрели за тем, что происходит с солдатами в экспериментальных и в обычных куртках. Роан рассказывает, что однажды видела видеозапись, сделанную в департаменте полиции в Центральной Америке, на которой были запечатлены испытания новых курток: их просто одели на офицеров полиции, а потом открыли по офицерам огонь.

Задача разработки бронежилетов осложняется тем, что они должны быть плотными и жесткими, чтобы не пропускать пули, но при этом не слишком тяжелыми, жаркими и неудобными, чтобы их можно было носить. Не хотелось бы, чтобы получилось, как на островах Гилберта. Когда я приехала в Вашингтон, чтобы пообщаться с Демайо, я зашла в Смитсоновский музей естественной истории, где увидела выставку бронежилетов с островов Гилберта. Бои в Микронезии были настолько тяжелыми и кровавыми, что воины-островитяне с ног до головы закутывались в доспехи толщиной с дверной коврик, сделанные из сплетенных волокон кокосового ореха. Мало того что выходить на поле боя в виде гигантского кашпо из макраме было довольно унизительно, эта одежда являлась настолько громоздка, что управляться с ней получалось только при помощи нескольких подручных.

Как и в случае использования трупов при краш-тестах, тела для тестирования бронежилетов в экспериментах Демайо были снабжены датчиками ускорения и нагрузки (в данном случае на груди), чтобы регистрировать силу удара и помочь исследователям понять, что происходит с грудной клеткой под бронежилетом. При применении оружия наиболее опасного калибра у трупов происходил разрыв легкого и перелом ребер, но не возникало повреждений, которые (если бы жертвы до сих пор не были трупами) привели бы к смерти. Исследователи планируют провести множество дополнительных экспериментов с целью создания манекена как для автомобильных краш-тестов, чтобы не нужно было прибегать к помощи свежих трупов.

Поскольку Демайо предложила использовать в работе человеческие трупы, ей посоветовали работать чрезвычайно осторожно. Потребовалось одобрение трех институтских комиссий, военного юрисконсульта и специалиста в области этики. В конечном итоге проект был одобрен с одним условием: пули не должны проникать в тело.

Демайо беспомощно опустила руки? Она говорит, что нет. «Когда я училась на медицинском факультете, я привыкла рассуждать так: успокойся, думай рационально. Они умерли, они завещали свои тела. Когда я начала заниматься этим проектом, я поняла, что общественность нам доверяет, и даже если это бессмысленно с научной точки зрения, мы должны реагировать на эмоциональную обеспокоенность людей».

В институтской среде нежелание работать с человеческими трупами связано с боязнью ответственности, возможностью неприятных отзывов в прессе и остановкой финансирования. Я разговаривала с полковником Джоном Бейкером – юрисконсультом одной из организаций, которые финансировали исследования Демайо. Руководитель этой организации попросил, чтобы я ее не называла, а просто указала: «Одно государственное учреждение в Вашингтоне». Он сказал мне, что последние двадцать с лишним лет конгрессмены-демократы и законодатели, заботящиеся о бюджете, пытаются закрыть организацию, как пытались это сделать Джимми Картер, Билл Клинтон и борцы за права животных. У меня было ощущение, что моя просьба об интервью убила этому человеку весь день, как пули убили сосны за стрельбищем Министерства энергетики.

«Есть опасность, что кто-то из родственников будет настолько шокирован тем, что делают с телом покойного, что может обратиться в суд, – комментирует полковник Бейкер, сидя за своим столом в одном государственном учреждении Вашингтона. – И в этой области нет ни единого закона, ничего, с чем можно было бы свериться, кроме здравого смысла». Он подчеркнул, что, хотя у покойников нет никаких прав, они есть у членов их семей. «Я вполне могу себе представить судебное разбирательство, вызванное неприятием подобного рода экспериментов на эмоциональном уровне. Например, такое бывает на похоронах, когда из-за плохого состояния гроба покойник может просто вывалиться». Я заметила в ответ, что если имеется осознанное согласие, то есть подписанное согласие донора на передачу собственного тела для медицинских исследований, кажется, у родственников нет оснований подавать в суд.

Ключевым здесь является слово «осознанный». Скажем честно, что, когда люди завещают свои тела или тела своих родственников, они обычно не интересуются во всех подробностях, что с этими телами будут делать. И если вы сообщите им детали, они вполне могут изменить свое намерение и отозвать завещательные документы. И опять же, если вы собираетесь стрелять по телам из пистолета, может быть, следует объявить об этом и получить согласие. «Некоторые уважаемые люди сообщают членам семей информацию, на которую те могут среагировать излишне эмоционально, – говорит Эдмунд Хоув, редактор Journal of Clinical Ethics, который опубликовал программу исследований Марлен Демайо. – Хотя можно избрать другой путь и скрыть от них истинное положение дел и, следовательно, не причинить морального ущерба. Но обратная сторона утаивания информации состоит в серьезном нарушении их достоинства». Хоув предлагает третий путь: предоставить семье выбор. Хотят ли они узнать подробности того, что будут делать с телом (возможно, неприятные подробности), или предпочитают не знать?

Тут необходимо соблюсти деликатное равновесие, которое в конечном итоге складывается в определенную формулировку. Как замечает Бейкер, «не обязательно говорить: ну, мы вынем глазные яблоки и положим их на стол, а затем будем рассекать их на все более и более мелкие фрагменты, а когда закончим, соскребем со стола остатки и положим в мешок с надписью „биологическая опасность“ и сохраним, чтобы передать родственникам. Это звучит чудовищно. С другой стороны, просто сказать, что тело будет использовано для „медицинских исследований“, – это слишком расплывчато. Поэтому лучше сформулировать по-другому. Одной из областей наших научных интересов здесь, в университете, является офтальмология. Поэтому мы много работаем с офтальмологическим материалом». Конечно, если обдумать эти слова, то станет понятно, что в какой-то момент один из сотрудников лаборатории в белом халате обязательно вынет глазные яблоки из головы. Но большинство людей так не рассуждают. Они фокусируются на конечном результате, а не на способах его достижения. Для них важно, что в один прекрасный день может быть спасено чье-то зрение.

Особые сложности возникают при баллистических исследованиях. Как можно согласиться на то, что голову вашего дедушки отрежут и станут по ней стрелять? Даже если это будут делать с благородной целью создания пуль, которые при попадании в лицо невинным мирным гражданам не будут вызывать уродующих повреждений. Более того, что чувствует сам исследователь, отрезая чью-то голову и стреляя по ней из пистолета?

Я задала эти вопросы Синди Бир, которую встретила в Университете Уэйна и которая занимается именно этим. Бир привыкла стрелять по мертвецам. В 1993 г. Национальный институт юстиции (NIJ) поставил перед ней задачу оценить последствия несмертельных ударов, нанесенных различными видами оружия: пластиковыми, резиновыми пулями и т. д. Полиция начала применять нелетальные пули в конце 1980-х гг. в тех случаях, когда нужно подавить сопротивление мирного населения, главным образом хулиганов и психически нездоровых людей, не подвергая их жизнь опасности. Девять раз с тех пор «нелетальные» пули оказывали летальное действие, и поэтому Бир поручили разобраться в ситуации, то есть оценить свойства различных нелетальных пуль.

Что касается вопроса «Что вы чувствуете, отрезая голову чьему-то дедушке?», Бир отвечает, что, к счастью, эту работу выполняет Рухан. Тот самый Рухан, который готовит трупы к автомобильным краш-тестам. Бир добавила, что нелетальными пулями стреляют не из пистолетов, а из пневматического оружия, поскольку это и более точно, и менее неприятно. «И все же, – признается она, – я была рада, когда этот проект закончился».

Бир поступает так же, как большинство людей, проводящих эксперименты с трупами. Ей эмоционально тяжело, но она научилась подавлять свои эмоции. «Я обращаюсь с ними с должным уважением и при этом пытаюсь воспринимать их не в качестве личностей, а в качестве научных образцов». Бир работала медицинской сестрой и считает, что в каком-то смысле с мертвыми легче. «Я знаю, что они не могут чувствовать, и знаю, что не причиняю им боли». Но даже у самых опытных исследователей, работающих с человеческими трупами, бывают дни, когда научная задача перестает быть исключительно научной задачей. Для Бир не является проблемой то, что ей приходится стрелять по своим объектам. Проблемы возникают, когда объекты теряют анонимность, перестают быть объектами, а каким-то образом проявляют свою бывшую человеческую индивидуальность.

«Мы получили образец, и я спустилась помочь Рухану, – вспоминает она. – Тот человек, должно быть, был доставлен прямо из дома престарелых или из больницы. На нем футболка и фланелевые пижамные штаны. Это поразило меня, как будто… ну, как будто это был мой собственный отец. В другой раз я пришла взглянуть на тело – не слишком ли оно велико, чтобы его поднять, – а тот человек был в больничной одежде из моего родного города».

Если вы действительно хотите узнать, что такое судебные преследования и плохая реклама, взорвите бомбу вблизи тела, переданного для научных исследований. Возможно, это наиболее укоренившееся табу в области исследований на трупах. Обычно изучение последствий взрывов проводят на живых животных, находящихся под наркозом. В опубликованной в 1968 г. статье Управления по атомным исследованиям Министерства обороны США, озаглавленной «Оценки чувствительности человека к непосредственному воздействию ударной волны» (производимой взрывом), ученые обсуждали воздействие экспериментальных взрывов на мышей, хомяков, крыс, морских свинок, свиней, кроликов, кошек, собак, коз, овец, ослов и короткохвостых макак. Но только не на людей, которые и являются реальными объектами поражения. Никто и никогда не подвешивал труп к ударной трубе, чтобы посмотреть, что произойдет.

Я позвонила человеку по имени Эйрис Макрис, который работал в канадской компании Med-Eng Systems, разрабатывавшей защитные устройства для людей, обезвреживающих наземные мины. Я рассказала ему о статье, выпущенной в 1968 г. Он объяснил, что мертвые люди не являются лучшей моделью для оценки чувствительности живых людей к последствиям взрыва, поскольку их легкие выпустили воздух и не выполняют своей нормальной функции. Самый ощутимый вред ударная волна наносит по наиболее легко компрессируемым тканям организма. К ним, в частности, относятся ткани легкого: это тончайшие наполненные воздухом мешочки, из которых кровь забирает кислород и в которые выпускает углекислый газ. Взрывная волна при-, водит к сжатию и разрыву этих мешочков. Кровь просачивается в легкие и топит их хозяина; иногда это происходит быстро – за 10—20 минут, иногда за несколько часов.

Макрис добавил, что, даже не говоря о биомедицинской стороне дела, исследователи не очень хотят работать с трупами. «Здесь возникают чрезвычайно серьезные этические проблемы и возможна негативная реакция общественности. Не принято взрывать трупы. Ну как вы заявите людям: „Пожалуйста, завещайте нам ваше тело, мы его взорвем“?»

Одна исследовательская группа недавно попыталась изменить ситуацию. Подполковник Роберт Харрис и группа исследователей из лаборатории травм Института хирургических исследований ВС США в форте Сэм Хьюстон в Техасе использовали человеческие трупы, чтобы протестировать пять типов традиционной и экспериментальной обуви для саперов. Со времен войны во Вьетнаме бытовало мнение, что самой безопасной обувью для саперов являются сандалии. При взрыве обувь, как шрапнель, впечатывается в ноги, усиливая повреждение и способствуя развитию инфекции. Однако никто никогда не проверял сандалии в качестве саперных ботинок на реальной ноге, а также никто никогда не проверял на трупах каких-либо элементов обмундирования, которые могли бы оказаться более безопасными, чем стандартные солдатские ботинки.

И тут на сцену выходят бесстрашные люди, работающие в рамках Программы безопасности ног (LEAP).

Начиная с 1999 г. двадцать завещанных для научных целей трупов, переданных Медицинскому институту в Далласе, поочередно подвешивали на специальных ремнях к потолку переносного бомбоубежища. На каждое тело надевали ботинки одного из шести типов и закрепляли на пятках и лодыжках датчики деформации и нагрузки. Производители одного типа обуви утверждали, что эта обувь защищает ногу, поднимая ее высоко над эпицентром взрыва (взрывная сила быстро уменьшается с увеличением расстояния), другие заверяли, что их обувь поглощает или отклоняет энергию взрыва. Тела располагали в положении идущих людей, пятки на земле, как будто они уверенно шли навстречу своей судьбе. Для большего правдоподобия трупы с ног до головы одевали в военную униформу. Однако это делалось не только с целью достижения большего реализма, но и отражало уважение к телам, поскольку зеленовато-голубое трико в глазах военных, пожалуй, выглядело бы неуважительно.

Харрис чувствовал, что гуманитарная польза подобных исследований намного перевесит любое возможное нарушение достоинства людей. Тем не менее он обратился к руководителям программы пожертвования тел с вопросом о необходимости информировать членов семей покойных по поводу специфики теста. Они посоветовали ему этого не делать по двум причинам. Во-первых, чтобы больше не волновать родственников усопшего, которые приняли решение о пожертвовании тела и успокоились на этом, и, во-вторых, подробности любого эксперимента с использованием трупа могут вызвать негативную реакцию у членов семьи. Если координаторы программы пожертвований тел станут контактировать с членами семей покойных, тела которых используются в экспериментах LEAP, то не должны ли они будут потом общаться с членами семей покойных, тела которых применяются в других экспериментах или препарируются в анатомических лабораториях? Как говорит Харрис, разница между тестированием последствий взрывов и препарированием в анатомической лаборатории сводится главным образом к скорости эксперимента. Один эксперимент длится долю секунды, другой – целый год. «Но в конце, – говорит он, – тела выглядят примерно одинаково». Я спросила Харриса, собирается ли он завещать науке собственное тело. Кажется, для него ответ на этот вопрос очевиден. «Я всегда говорю: после того как я умру, просто принесите меня сюда и взорвите».

Если бы Харрис мог проводить свои исследования на «суррогатных ногах», а не на ногах трупов, он бы делал это. В настоящее время используются две такие модели, разработанные организацией по научно-техническим вопросам обороны Австралии. В Австралии, как и в других странах Содружества, баллистические и взрывные исследования на трупах запрещены. Так называемая хрупкая суррогатная нога (FSL) сделана из таких материалов, которые реагируют на взрыв примерно таким же образом, как человеческие ткани. Кости такой ноги изготовлены из минерализованного пластика, а мышцы – из баллистического желатина. В марте 2001 г. Харрис взорвал австралийскую ногу на такой же мине, на которой подрывались его трупы, чтобы сверить результаты. К сожалению, характер повреждения костей несколько различался. Основная проблема на данный момент – это стоимость исследований. Каждая суррогатная нога (их нельзя использовать повторно) стоит около 5000 долларов, а стоимость трупа, включая перевозку, анализ на ВИЧ и гепатит С и расходы на кремацию, обычно не превосходит 500 долларов.

Харрис считает, что снижение цен – исключительно вопрос времени. Он ждет, когда это время придет. Суррогатные образцы предпочтительнее не только по той причине, что эксперименты с трупами и минами сложнее и с этической, и с практической стороны, но и из-за того, что все человеческие трупы разные. Чем люди старше, тем тоньше их кости и менее эластичны ткани. В экспериментах с минами несовпадение возрастов особенно бросается в глаза, поскольку средний возраст саперов составляет около двадцати лет, а средний возраст трупов – около шестидесяти.

До появления суррогатных человеческих конечностей австралийским исследователям будет тяжело, поскольку они не могут использовать целые трупы. Английские ученые попытались выйти из положения, тестируя обувь на ампутированных ногах. Однако такая практика подвергается активной критике, поскольку ампутированные конечности обычно заражены гангреной или несут на себе следы диабетических осложнений, в результате чего они плохо подходят для имитации здоровых ног. Другая группа исследователей пыталась тестировать защитную обувь на ногах чернохвостых оленей. Но, учитывая, что у оленей нет пальцев и пяток, а у человека нет копыт, и ни одна страна не использует чернохвостых оленей для разминирования территории, трудно себе представить, что результаты таких экспериментов (впрочем, довольно забавных) могут иметь хоть какую-нибудь практическую ценность.

А вот что касается программы LEAP, то это исследование оказалось весьма полезным. Миф о сандалиях был развеян (поражения ног в сандалиях практически не отличались от поражения ног в военных ботинках), а один тип обуви – Spider Boot фирмы Med-Eng – показал значительные преимущества по сравнению со стандартной обувью (хотя для полного подтверждения результата требуются дополнительные эксперименты). Харрис считает, что проект выполнен успешно, поскольку в случае наземных мин даже небольшой выигрыш в защитных свойствах обуви может означать очень большой выигрыш в состоянии здоровья жертвы. «Если бы я смог сохранить ногу или хотя бы не допустить ампутации выше колена, я считал бы этот бой выигранным», – говорит он.

Неприятная сторона исследований в области человеческих травм состоит в том, что те вещи, которые с наибольшей вероятностью могут покалечить или убить человека (то есть те вещи, которые как раз и нужно понять и изучить), с большой вероятностью покалечат и занятый в эксперименте труп. Это относится к автомобильным авариям, выстрелам из огнестрельного оружия, взрывам, спортивным травмам. Нет нужды использовать трупы, чтобы изучать травмы от прокалывания руки степлером или чувствительность человека к неудобной обуви. «Чтобы защитить человека от реальной угрозы, неважно, автомобильной аварии или взрыва бомбы, нужно подойти к самой грани. Необходимо действовать деструктивно», – говорит Макрис.

Я с ним согласна. Означает ли это, что я разрешу кому-то взорвать мою ногу после моей смерти, чтобы помочь спасти ногу солдата НАТО? Да, означает. Означает ли это, что я разрешу кому-то стрелять в мою мертвую голову нелетальными пулями, чтобы помочь предотвратить случайные смерти? Я думаю, что да. Для каких целей я бы не согласилась пожертвовать мои останки? Я знаю только один эксперимент, в котором я в качестве трупа не хотела бы участвовать. Этот специфический эксперимент не был проделан во имя науки, или образования, или спасения автомобилистов, или защиты солдат. Он был выполнен во имя религии.