Текст книги "Пойдем играть к Адамсам"

Автор книги: Мендал У. Джонсон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Вероятно, к тому времени дети освободят Барбару, и она устроит им хорошенькую взбучку. Для начала. А потом расскажет все маме и папе. Что произойдет потом, Синди даже предположить не могла – никогда еще она не вела себя так плохо, – и это ее беспокоило.

Полностью погруженная в это настроение, она ворвалась в дом и протопала по коридору, не замечая, что впереди идет серьезный разговор. Лишь дойдя до комнаты Барбары, она поняла, что что-то происходит. Она подошла к двери, волоча за собой грязное пляжное полотенце, и встала в проеме. Джон и Дайана разговаривали.

– Что ты с ней сделал? – сердито спросила Дайана.

Джон посмотрел на Синди, затем снова перевел взгляд на Дайану.

– Все, – ответил он.

Последовало секундное замешательство. Синди показалось, что они смотрят друг на друга, словно скрывая какую-то тайну, в которую не собирались ее посвящать. Затем она посмотрела на кровать и увидела на простыне, там, между ног Барбары, небольшое пятно крови.

Для ребенка ее возраста Синди восприняла это на удивление спокойно. Она видела такое раньше. Иногда на простыне, где спала мама, была кровь. Мама объяснила ей – в чем не было необходимости, поскольку Синди это мало волновало, – что это нормальное явление, случающееся с женщиной регулярно, раз в месяц. Но Синди знала правду. Она сама была женщиной, то есть представительницей женского пола, и ничего подобного с ней никогда не случалось, и она не думала, что когда-нибудь случится. Синди будет осторожна и не допустит такого. Это будет несложно.

По правде говоря, кровь на кровати как-то была связана с тем, что мужчины и женщины делают ночью, оставшись наедине, – о чем с улыбкой перешептываются старшие дети. «Тайна». Если б Синди обладала словарным запасом взрослых, то сказала бы что-то вроде: «Да и черт с ним». Значит, Джон сделал это с Барбарой. Единственной реакцией Синди было легкое удивление. Она не думала, что кто-то из них настолько старый. В конце концов, они не были женаты, а это имело какое-то отношение к браку. Она посмотрела на Джона и Дайану.

– Как ты раздвинул ей ноги?

Джон как-то странно посмотрел на нее.

– Я не раздвигал.

– Тогда ты не мог этого сделать, – сказала Дайана.

– Но я сделал.

Дайана посмотрела на Барбару и закусила губу.

– Ты все равно что-то сделал.

– Ты позволишь ей встать?

– Нужно ее покормить.

– Она снова будет злиться…

– О-о. – Дайана, казалось, на мгновение задумалась. Потом пожала плечами, все еще расстроенная. Подойдя к кровати, она сняла повязку с глаз Барбары. Синди посмотрела на няню и увидела, что глаза у той влажные, но не от печали, не от счастья и не от любых других эмоций, которые она когда-либо видела раньше. Возможно, то, что делали мужчины и женщины, причиняло боль.

– Уммм… уммм! – пыталась сказать что-то Барбара. Она посмотрела на Дайану, подняла голову, посмотрела на себя, на дверь и снова подняла глаза. Она хотела в ванную. Даже Синди понимала это, и Дайана тоже.

– Нам лучше поднять ее.

Джон, который выглядел растерянным, казалось, почувствовал некоторое облегчение. «Барбара не злится на него», – подумала Синди. По крайней мере, гнев не был сейчас главным ее чувством.

– Приведи остальных, – сказал Джон. И Синди неторопливо удалилась, накинув полотенце на дверную ручку.

Используя привычную технологию растягивания, дети подняли Барбару на ноги и повели с веревкой на шее в ванную. Сейчас она не сопротивлялась, но, когда ее затащили внутрь, снова начала издавать звуки. Наклонилась и стала тереться заклеенным ртом о край раковины, в попытке избавиться от кляпа.

– Ты хочешь в туалет или нет? – спросила Дайна.

Снова отчаянное мычание.

Дайана пожала плечами.

Барбара бросила на нее взгляд, полный боли, которую почувствовала даже Синди. Потом села на унитаз, и все, кроме Дайаны, вышли в коридор. Затем они услышали плеск и журчание воды. Наконец Барбара вышла, шаркая ногами. Ее отвели обратно в комнату и привязали к стулу у туалетного столика.

Дайана приготовила ей бутерброд, на этот раз вкусный. Куриное мясо, белый хлеб и майонез. Пахло аппетитно, и Синди снова проголодалась, как с ней бывало каждый час. Однако когда Барбаре убрали кляп, она не стала есть бутерброд свободной рукой. Вместо этого сказала:

– Дайана, ты должна немедленно развязать меня. Должна.

Дайана промолчала. Она стояла справа от Барбары, рядом с туалетным столиком, но не опираясь на него.

– Этот мальчик изнасиловал меня, – сказала Барбара. – Ты знаешь это, ты же женщина. Мне нужно помыться, что-то сделать.

– Ты разве не принимаешь таблетки? – с любопытством спросила Дайана.

– Нет, конечно. А ты? Разве кто-то принимает? – Барбара сердито дернула веревки. – Дайана, если ты не замужем или не собираешься спать с каждым встречным парнем, в этом нет необходимости.

– Я думала, что все девушки, которые учатся в колледже, принимают, – с явным удивлением в голосе произнесла Дайана. Данная информация была для нее сродни научному открытию.

– В любом случае, это не важно. А важно то, что я могу забеременеть от этого мальчика. Или уже забеременела. Для оплодотворения требуется всего один сперматозоид. Ты должна отпустить меня немедленно. Мне нужно обследоваться.

Дайана хранила молчание, но Синди показалось, что она все понимает и отчасти беспокоится за Барбару.

– Дайана?

– Как он мог такое сделать? – Дайана была по-прежнему весьма озадачена.

– И все же он сделал.

– Правда? – Затем Дайана посмотрела на Синди и с довольно странным хладнокровием, учитывая все обстоятельства, произнесла:

– Забудь. Мы не можем отпустить тебя. И ты знаешь это.

– Почему? – Барбара готова была расплакаться. – Дайана, я могу родить от него ребенка. Этот ребенок вырастет в такого же человека, как ты, я, любой из нас. Понимаешь? Ты должна освободить меня, чтобы я могла принять душ, сделать что-нибудь.

– Я не могу. – Впервые, говоря о совместной акции Свободной Пятерки, Дайана не использовала слово «мы». Она приняла решение сама. И Синди отметила для себя – тоже впервые, – что Дайана очень странная девушка.

Барбара приняла это решение молча.

– Ты будешь бутерброд или нет? – спросила Дайана.

– Меня от него вырвет, – ответила Барбара и опустила голову. Синди показалось, что она вот-вот расплачется, но этого не произошло. – Просто уйдите и оставьте меня в покое.

Несколько минут спустя дети снова вставили своей пленнице кляп в рот – причем обе стороны демонстрировали недовольство, – затем силком уложили ее на кровать и привязали. Крепко-накрепко. Нетронутый бутерброд остался засыхать. В конце концов Бобби и Синди разделили его между собой и начисто вымыли тарелку.

5

Ночь, как и предыдущая, была жаркой, тихой и влажной. Болотные комары – явно разъяренные – жужжали над головой. И опять, как и накануне, вечерняя гроза собралась, погрозила и рассеялась, не дав ни капли дождя. Остатки облаков висели высоко в далекой тьме, напоминая замок, по коридорам и залам которого бродили тусклые молнии, глухо рокоча, но не производя никакого реального действия. В отличие от Синди, у Джона Рэндалла никогда не было суеверий относительно гроз. Вместо этого он, словно опытный моряк, взглянул вверх и пришел к выводу, что дождь, если он и пойдет, прольется ниже, на восточное побережье, либо вообще без какой-либо пользы растворится в далеком океане. Отбросив эти назойливые соображения, Джон вернулся к своей первой – можно сказать, всепоглощающей – страсти. К Барбаре. И спровоцированным ею мыслям.

Из-за того, что он помог пленить девушку и удерживать ее в неволе, что он изнасиловал ее, что понесет за это суровое наказание, которое буквально уничтожит его жизнь, он испытывал необыкновенный душевный подъем. Он разорвал оковы детства, больше не был тем, кем можно командовать, разгадал то, что тоже считал тайной. С этого момента он мог делать это не хуже любого взрослого – он мог трахаться. Все остальные говорили об этом, а он это сделал. Он испытывал самозабвенную радость от своей дерзости, был в абсолютном восторге от себя. Он совершил главный человеческий поступок: он вошел в жизнь, назло им всем. (Под «ними» он подразумевал взрослых – этих надоедливых зануд, которые долгое время давили на него и наслаждались этим.) Отчасти он испробовал любовь, не только ее физическую сторону, но и духовную, несущую в себе божественное откровение. Понял наконец, что когда-нибудь и сам сможет влюбиться. В этом отношении его мысли были одновременно и характерны для мужчины, и весьма жестоки.

Лежа рядом с Барбарой, а потом и на ней, Джон любил ее и восхищался ею. Более того, он почти обезумел от страсти, но после того, как дело было сделано, все быстро угасло. Тело у Барбары было довольно красивым. Как, наверное, и следовало ожидать. Но он не мог забыть, что под скотчем и глазной повязкой скрывалась та самая пай-девушка, у которой всегда было что сказать по любому поводу. Ее неоспоримая привлекательность и покорность были искусственными, чуть ли не созданными детьми – Свободной Пятеркой – и имели, конечно же, лишь временный характер. Вместо нее Джон Рэндалл предпочел бы иметь – в таких же жестких условиях – какую-нибудь местную девчонку из школы, одну из тех, кто сидит сейчас дома с родителями и не знает, что его мысли, словно направленный прожектор, выхватывают их по одиночке. Джон прихлопнул комара, заерзал на ступеньках заднего крыльца и вздохнул. Впереди его ждала безграничная и неожиданно прекрасная жизнь.

Джон Рэндалл, искупив свои грехи, будет бороздить весь мир, трахая все, до чего сможет дотянуться. К черту любовь, детей, Бога и прочее дерьмо. Его разум сосредоточился на моменте первого соития. Именно на данном моменте. Этому его научила Барбара. И если он все-таки женится, то это будет нежная, милая, кроткая девушка, с которой он сможет делать все, что захочет. Этому его тоже научила его Барбара – а не какие-то умники. А пока у него были более важные темы для размышлений (по правде говоря, те же самые, но в более конкретной форме).

«Завтра, и завтра, и завтра», – сказал Макбет. Это была одна из немногих цитат, которые Джон помнил из бесконечных скучных уроков английского, и она полностью соответствовала его нынешнему настроению. Действительно, завтра. Завтра он изнасилует пленницу. Снова. Мало кто из мужчин мог сказать такое, мало кто владел необходимыми приемами хуже, чем этот нетерпеливый насильник-рецидивист.

Дайана – еще одна любительница командовать – сказала, что для раскрытия влагалища ноги женщины должны быть приподняты и раздвинуты. По крайней мере, если выбрана эта позиция. По крайней мере, так говорилось в руководстве по замужеству, которое ее прогрессивные, если не сказать либеральные в вопросах морали, родители всучили ей вскоре после того, как у нее начались месячные. Джон впитывал эту информацию с удвоенным вниманием. Это многое объясняло.

Пытаясь войти в девушку – Барбара, лишенная возможности говорить, лишь мотала головой: «Нет, нет, нет», – он испытал серьезные трудности. Не мог найти куда. Испытывая лишенную юмора концентрацию, если не сказать напряженность, он тяжело воспринял эту неудачу: она унижала его мужское достоинство. Тем не менее он примерно знал, где искать, поэтому засунул туда палец. После этого он попытался ввести пенис в то же самое отверстие (их было два?). Собственная реакция обескуражила его. Во-первых, было больно; во-вторых, он так возбудился, что кончил почти сразу. Что еще он помнил, так это то, что Барбара издала звук разъяренного животного, совсем не похожий на вздохи любви и удовлетворенной страсти, которые ожидал услышать Джон. После этого, даже учитывая неудовлетворительный характер совокупления, наступило сонливое, желанное блаженство. Это могло бы понравиться, при правильном подходе. В этом, собственно, и заключалась завтрашняя проблема.

Конечно же, Джон собирался сделать это снова, только лучше, если такое возможно, – во всяком случае, для себя. Никакие другие мысли – никакие соображения о действиях и реакции Барбары, ее мыслях или чувствах – даже не приходили ему в голову. Если б его спросили о ней, он бы сказал – по-мужски, – что ему наплевать.

П

ока утихал отчасти подпорченный вечер, Пол, конечно же, не подозревавший о мыслях Джона, размышлял на ту же самую тему. В отличие от Джона, он не мог свободно плавать на лодке по ручью или даже бродить по огромному участку Маквеев. Вместо этого он сидел, закрывшись в своей комнате, словно сердце, бьющееся в инертном теле дома. Но завтра – таков был договор между родителями и ребенком – его не просто снова отпустят, его выгонят на свободу, чтобы он мог бегать, играть и мучить взрослую девушку. Все это приключение было для Пола непрерывной чередой эротических рождественских праздников.

Опять же, как и у Джона, мысли у Пола носили исключительно сексуальный характер. По сравнению с другими тринадцатилетними подростками Пол был довольно искушенным в этом вопросе. В пять лет он подглядывал за голой старшей сестрой, в восемь нашел отцовские журналы, в десять воображение унесло его уже далеко за пределы того, что мог предложить мир. В двенадцать он понял, что замкнулся в себе и что его самые лучшие мечты никогда не сбудутся, поскольку «люди» не дадут этому случиться.

Опять же, как и Джон, Пол ненавидел взрослых.

Да, они подавляли тебя; да, они доминировали; да, не давали тебе веселиться; но Пол испытывал к ним более глубокую неприязнь. Потому что они были глупыми – и даже слишком. Его презрение было презрением «думающих людей» к «недалеким людям». Он презирал их, и по крайней мере в этом вопросе твердо стоял на ногах.

Взрослые были ненаблюдательны, бесчувственны, медлительны, туповаты и катастрофичны в своих действиях. Только все портили. Как они вообще могли называться людьми? Пол не чувствовал с ними никакого родства. Он разорвал с ними все связи, и этот разрыв никогда уже не починить. Он видел то, чего они не видели; радовался, когда они плакали; все понимал, когда они, напротив, пребывали в замешательстве. Единственная загвоздка заключалась в том, что они доминировали. Управляли миром.

Пол испытывал к ним не столько ненависть, сколько полное неприятие. Они не были людьми. Он признавал их существование не больше, чем признавал существование своих странных снов, когда просыпался. Он не признавал существование своих родителей (хотя, конечно же, ему приходилось признавать их власть). Он не признавал существование одноклассников, не признавал существование столь несовершенного мира. При других обстоятельствах и в другое время Пол был бы способен организовать Освенцим, инквизицию, «похищение сабинянок». Он убивал бы с радостью просто потому, что жертвы нарушали созданные им стандарты совершенства. По мнению Пола, мир, состоящий из его двойников, был бы идеальным.

Поэтому, когда он думал о Барбаре, то думал только о ее коже и о том, как лезвие его ножа входит и выходит, входит и выходит, мгновенно пуская кровь. Вот так! Он покажет им. Он представлял себе, что слышит крик, но кричали безликие «они», а не кто-то конкретно. Было здорово.

Лишь Дайане удалось избежать его одержимости. Во-первых, потому что она понимала его и рассказывала ему всякое. Во-вторых, потому что была крупнее и старше. В-третьих, потому что была некрасивой и неинтересной. И в-четвертых, потому что она была его сестрой. В этом несентиментальном списке приоритетов ее главной ценностью для него оставалась способность рассказывать истории, стимулировать.

Дайана читала много – хотя и не очень внимательно. Проглатывала романы своей матери, едва они приходили по почте. Шарила по дому и читала все, от «Органического садоводства» до «Высокочуствительной эмульсии в фотографии». Убегала в библиотеку всякий раз, когда их семья приезжала в Брайс. Она была кладезем разрозненных, не слишком глубоких знаний. Однако то, чем она делилась с Полом, имело определенное направление.

Для него она приберегала рассказы о зверствах нацистов, процессах над салемскими ведьмами, судьбах первых христианских мучеников или человеческих жертвоприношениях первобытных народов. И когда она это делала, ее холодные серые глаза становились неестественно большими и пронзительными. Она рассказывала, а Пол жадно впитывал и представлял все это. Видел маленькую железную клетку, поднимаемую звенящими цепями вверх, а затем опускаемую в поджидающий костер, разведенный на средневековой городской площади. Слышал вопли, видел, как тускло освещенная фигура, запертая в клетке, мечется в агонии. Слышал, как плоть трещит, словно бекон на сковороде (его сравнение). Видел, как раскаляется докрасна железо и огонь пожирает содержимое клетки. Пол едва не терял сознание от силы своего прокачанного воображения. Это была не выдуманная история, не комиксы и не фильмы по телику – те казались Полу скучными и пресными. Это было то, что происходило с реальными людьми и делалось реальными людьми.

Знать это маленькому мальчику было рано, и все же Дайана потчевала его такой пищей, сколько он себя помнил. (Справедливости ради надо сказать, что он никогда не затыкал уши пальцами. Всегда слушал.) В этом плане их характеры совпадали, и «игра» в Свободную Пятерку была их игрой, поскольку они могли на нее влиять. (Опять же, надо признать, что, несмотря на то что остальные могли менять сюжет то тут, то там, они продолжали в нее играть. Им это нравилось.)

Таким образом, когда Пол думал о завтрашнем дне и пленнице, которую они называли Барбарой, он смотрел на это с совершенно особой точки зрения. Он лежал в темноте своей комнаты, перебирая все возможности. И пришел к выводу, что для того, чтобы извлечь из этого какой-то прок, ему потребуется не только нож.

Б

обби, разбуженный той же ночью, не сразу понял, в чем дело. Синди, сонная и неразговорчивая, встряхнула его, чтобы он проснулся, затем протопала к кровати, упала на нее и почти мгновенно уснула – со спутанными волосами, в грязном платье, в грязных штанах и в грязных носках. В ровно урчащем автоматизированном доме Бобби снова был один. Хотя он никогда не думал о доме именно с такой точки зрения, тот вдруг показался ему кораблем. Бобби быстро освоился с этой мыслью. Здесь, на корабле, он был и капитаном, и пассажиром – снаружи плыла черная ночь. У него были свои обязанности и повинности.

Зевнув и почесавшись, Бобби бегло осмотрел пленницу, хотя в эту четвертую ночь в этом не было необходимости. Он никогда не замечал ничего особенного – за исключением того случая, когда Синди вынула у пленницы кляп, – кроме, может, случайного движения руки, поворота головы, периодического открывания и закрывания глаз или вращения стопы. Она просто не могла убежать, и с каждым разом, когда ее связывали, ее шансы на это уменьшались. Дети неуклонно совершенствовались как надзиратели, и Бобби был лучшим из всех.

Сегодняшнее отличие – ее нагота – не произвело на Бобби большое впечатление. Барбара казалась милой, беззащитной и все такое, но при этом Бобби нашел в ней кое-что слегка отталкивающее. Для мальчика его возраста откровенный вид гениталий и лобковых волос был чем-то из ряда вон. И у Барбары все казалось непропорционально большим по сравнению с его худощавым телом. Ее нагота стала еще одним гротескным элементом, с которым ему пришлось столкнуться в эту непростую неделю.

Тем не менее, войдя в ее комнату и обнаружив Барбару в таком виде – все еще в таком виде, – Бобби искренне посочувствовал ей. Они причиняли ей боль. Она не красилась уже несколько дней, поэтому глаза у нее казались такими же голыми, как и тело. Не оставалось никакого простора для воображения. И в ее глазах он увидел перемену, вызванную Свободной Пятеркой. Под ними появились темные пятна. Он знал, что Барбара спала, но, похоже, недолго. Ее глаза – возможно, от бессонницы – красные, широко открытые и сухие, а зрачки – неестественно темные (по крайней мере, так показалось Бобби). Ее запястья и лодыжки – в ссадинах от веревки. Кисти рук, которых он не смел коснуться, и ее ступни (он потрогал одну, зная, что почувствует) – потемневшие и холодные. Причина – в нарушенном кровообращении. Живот плоский, если не сказать впалый. Начали проявляться последствия мучений.

Бобби знал, что сделал бы, если б это зависело от него. Что он мог бы сделать даже сейчас – и чем скорее, тем лучше. Сын хирурга, он уже достаточно просидел за обеденным столом, слушая рассказы отца о пациентах. Бобби развяжет ее, восстановит кровообращение, накормит, укроет и позволит ей спать в абсолютном спокойствии, пока она не захочет встать и снова стать прежней Барбарой. Он вспомнил, как задал отцу какой-то вопрос о его работе и тот ответил: «Мы останавливаем течение болезни и даем человеку утешение, но пациенты выздоравливают сами по себе. Мы можем лишь попытаться помочь им».

И Бобби действительно хотел помочь ей, но сегодня не имел такой возможности. В нем бушевали мальчишеские страхи.

Если он освободит Барбару, она наверняка изобьет его до полусмерти. Если она этого не сделает, то Свободная Пятерка (только тогда их будет трое) сделает это за нее. Если оставит ее в плену и даст остальным поиграть с ней еще дня два-три, тогда его родители обеспечат тот же результат. Не было ни выхода, ни возможности что-то предпринять.

Лично ему было жаль Барбару. Он – они – уже показали, на что способны. Захватили ее в плен и успешно удерживали. Теперь эта ответственность тяготила его. Для мальчика, который должен был жить под родительским руководством, опекой и защитой, он оказался на редкость самодисциплинированным. Иначе как бы он сумел усыпить ее в первую ночь, отстоять утреннюю вахту, избежать вчерашней катастрофы и так далее? Как и у его отца-хирурга, у него была врожденная готовность постоянно подвергать себя испытаниям. Когда-нибудь – опять же как и его отец – он сможет взять в свои руки чью-то жизнь, и это будут надежные руки. Но на данный момент он устал от происходящего и весьма побаивался того, что будет дальше. (Синди рассказала ему, что сделал Джон.)

Однако в час ночи он просто не мог об этом думать. Как и любой взрослый человек, столкнувшийся с подобными трудностями, он просто отложил размышления на потом. Барбара, которую он ненадолго мысленно освободил, была – с некоторыми сомнениями – возвращена в плен. Бобби вышел из ее комнаты и отправился на кухню, чтобы приготовить себе молочный коктейль.

Этот ритуал, обычно доставляющий удовольствие, но повторяемый уже третью ночь подряд (не нужно ждать, что кто-то даст разрешение, что кто-то похвалит, не нужно с кем-то делиться), стал похож на многие другие вещи, которые он проделывал теперь, когда Барбара в плену. Родителей нет, и главный теперь он. Это была просто еще одна обязанность. Развлечение практически превратилось в рутину. Как и Синди, ему было скучно. Он задавался вопросом, почему в этом мире взрослые люди стараются взрослеть. Физически расти, конечно, нужно, но зачем взрослеть, если все вот так? Он покачал головой.

Ну да ладно.

Он аккуратно положил в миску мороженое – шоколадное, – добавил шоколадный сироп для усиления вкуса и плеснул немного молока. Затем поставил миску с ингредиентами под лезвие смесителя для молочных коктейлей (который стоял отдельно от маминого миксера и папиного блендера – всему свое место). Установил автоматический таймер на сорок секунд, опустил рычаг и нажал кнопку «Вкл.». В свои тринадцать Бобби проделал этот маневр, даже не задумавшись, потом повернулся и лениво оглядел кухню. Поворачиваясь, он увидел – возможно, это была игра отражения – в болотистых лесах возле Оук-Крик нечто похожее на свет, хотя там ничего не могло быть.

Бобби это не встревожило. Параллакс и эффект призмы, особенно в доме с двойными окнами, кондиционером и спонтанно образующимся конденсатом, были не только ему известны, но и фактически являлись элементами игр, в которые он играл в одиночку (если повернуть головой вот так, то свет исчезнет, и т. д.). Вместо того чтобы испугаться, Бобби проявил интерес и попытался понять, что за источник света вызвал такой странный отблеск. Он менял цвет – был то белым, то желтым. И плясал. Бобби повернул голову. Безуспешно. Независимо от его действий свет оставался практически там же, где и был. За спиной жужжал миксер: оставалось еще пятнадцать секунд.

В следующие пять секунд Бобби пришел к следующему выводу: этот эффект не был вызван хорошо известной ему игрой отражения. На болоте действительно что-то светилось. Это был не фонарик, и оно не приближалось, просто неведомый свет. То есть на болоте кто-то был.

Первым делом Бобби подумал о Джоне Рэндалле. Джон много говорил о том, что придет и поможет дежурить ночью, но Бобби знал, как трудно ему выскользнуть из своего дома и возвращаться незамеченным. К тому же, этот свет был далеко от тропинки, по которой ходил Джон. Следовательно, это был не Джон. Миксер за спиной у Бобби затих, осталась мигать лишь маленькая оранжевая лампочка «Вкл.».

Словно желая отвлечься, Бобби повернулся, открыл кухонный шкаф, достал высокий стакан и уверенным движением налил в него свой молочный коктейль. Затем он отсоединил лезвие миксера, промыл его и положил на сушку. Однако, сделав это и повернувшись к окну, он снова увидел свет. Время от времени тот исчезал, но потом снова появлялся. Бобби представил себе небольшой костер, перед которым кто-то ходит туда-сюда. Наверное, собирает дрова.

Взял свой молочный коктейль, Бобби выключил свет на кухне. Встал, держа холодный стакан и прихлебывая из него. В темном помещении сердце у него начало биться все быстрее и быстрее. Едва глаза привыкли к темноте, он окончательно понял, что на болоте есть свет, что он рукотворный и что там есть человек, поддерживающий костер.

Последовали два очень быстрых потока мыслей:

Взрослый. Сила взрослых. Дети держат в спальне плененную девушку. Обнаружение. Поднятая тревога. Наказание.

Сборщики.

Хотя Адамсы не владели достаточным количеством земли, чтобы серьезно заниматься сельским хозяйством, их участок был окружен крупными коммерческими фермами, где работала сельхозтехника. А когда созревали фрукты, появлялись сборщики. Еще они приходили на помощь осенью, примерно в это время. Это были смуглые латиноамериканцы с жирной блестящей кожей, темными светящимися глазами, грубыми лицами и взрывным характером. Их будущее было безнадежным. Если бы Бобби мог выражать свое мнение, он назвал бы их рабами – своих родителей, своей семьи.

В течение двух или трех недель Сборщики заполняли эту местность, тратили свою скудную зарплату у Тиллмана или в местных барах, а затем снова исчезали. Они говорили на непонятном языке, который родители Бобби называли «пачуко», и никто из его друзей не знал никого из них.

Во время своего пребывания Сборщики могли появляться где угодно и делать что угодно. Местное сообщество сперва зависело от них, потом терпело, затем преследовало их и, наконец, изгоняло. А на следующий год они возвращались как ни в чем не бывало. Однако для Бобби мысль о том, что в нынешних обстоятельствах какой-то Сборщик разбил лагерь на соседнем болоте, представлялась угрожающей. Ведь этот мужчина может подойти к дому, а Барбара может поднять шум, и тогда весь план пойдет насмарку. В темноте Бобби становился таким же, как и его отец, – очень осторожным.

Он поставил наполовину полный стакан с коктейлем, повернулся и пошел по коридору, спустился по лестнице в комнату отдыха, где хранились ружья. Там он вставил два патрона в дробовик 410-го калибра, положил еще несколько в карман, и вернулся наверх. Сердце теперь у него билось как сумасшедшее. Благодаря Свободной Пятерке Бобби получил довольно продвинутые представления о военной тактике. Чтобы защитить замок, нужно было не сидеть на стенах, а оставить его, как дразнящую мишень. Уйти в лес, залечь, пропустить врага мимо себя, а затем расстрелять его с тыла.

Он сделал это в свойственной своему возрасту манере. Открыл кухонную дверь (которая была вне поля зрения находящегося у костра человека), выскользнул в огород, где затаился в засаде. В голове носились лихорадочные мысли. Разбудить Синди? Нет, она бесполезна и может только пострадать. Отпустить Барбару? В этом тоже никакого смысла. Идти за помощью? Слишком далеко, слишком рискованно. Вместо этого он прополз между рядами помидоров (справа) и бобов (слева) и присел на корточки. Кроме отдаленного грома, он ничего не слышал, и ему удавалось сохранять спокойствие.

Как в ту ночь, когда милосердная рука отца усыпила его собаку, как в тот день, когда перед окончанием учебного года он сильно заболел, и ему пришлось пропустить вечеринку, как в тот день… как в тот день… он понял, что ему ничего не остается, кроме как принять жизнь такой, какая она есть. Она управляет тобой, а не ты ею. Нужно просто делать все, что в твоих силах, тем, что у тебя есть. Так говорил его отец.

Поэтому Бобби лежал в огороде и думал о незнакомце (или незнакомцах) на болоте и о Барбаре и Синди в доме. Все они зависели от него, только не знали об этом. Несмотря на то что он не считал себя трусом, ему было страшно.

Костер на болоте горел, но никто так и не пришел. Ночь растворилась в мокрой росе, и небо приобрело зеленый оттенок. Любой взрослый, проходящий мимо, был бы поражен выстрелом из дробовика, но, к счастью (подумал Бобби), этого не потребовалось. В конце концов он начал клевать носом и заснул, уткнувшись розовыми щеками в скрещенные руки и оставив дробовик лежать рядом.

П

лен для Барбары становился все болезненней в физическом плане. После последних потасовок с детьми ее запястья и лодыжки были травмированы, а удерживающие ее веревки испачканы в крови. Конечно же, в данных обстоятельствах она не могла надеяться на скорое исцеление. В связанном, неподвижном состоянии ее тело неуклонно теряло гибкость и чувствительность. У нее медленно развивалась характерная постельному образу жизни болезнь, поэтому, когда дети поднимали ее, у нее какое-то время кружилась голова. Из-за кляпа во рту было постоянно сухо, а горло из-за тщетных попыток глотать распухло и болело. Губы из-за регулярного наклеивания и сдирания скотча тоже были сухими и воспаленными. Голодные боли в животе напоминали менструальные спазмы. Поскольку дети никогда не кормили ее досыта, сегодняшний отказ от сэндвича с курицей казался ей сейчас величайшей глупостью.

Конечно же, все это было не смертельно. Она знала это. У нее даже не останется ни единого шрама. И все же, если эти ее маленькие страдания рассматривать в целом, они складывались в одну большую пытку.

Сегодня добавились новые проблемы. Пол царапал и колол ее своим ножом. Джон лишил ее девственности, неуклюже, но лишил. У нее было небольшое кровотечение (совсем небольшое, как она заметила, когда ей позволили встать). Сейчас осталось лишь едва ощутимое жжение между ног.