Текст книги "Пойдем играть к Адамсам"
Автор книги: Мендал У. Джонсон
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
На самом деле все прошло быстро и без непристойных лапаний, которые она себе представляла. Дети прибыли чуть раньше обычного и, немного пошептавшись на кухне, с напускной непринужденностью завалились в ее комнату. Они знали, что ей все известно от Синди, поэтому обошлись без долгих обсуждений. Дайана принесла в сумочке для ланча маленькие ножницы для шитья и, пока остальные стояли в стороне, осторожно ими воспользовалась.
Подойдя к Барбаре и отогнув кружево от лямок ее ночной сорочки, она разрезала ее по скрытым швам, справа и слева. Барбара не видела, что делает Дайана, но чувствовала, как металл – тупая сторона лезвия – осторожно скользит по ее коже, и понимала, что ножницы в умелых руках. Видимо, среди прочих талантов Дайаны было и шитье. Затем, обнажив Барбаре плечи, она продолжила работу.
Начав с правого бедра, Дайана разрезала боковой шов до проймы. Она будто открывала красивую коробку с рождественским подарком и старалась не испортить обертку.
Почувствовав, как сорочка отходит от ее тела, Барбара закрыла глаза, на которые навернулись непрошенные слезы. Еще через минуту боковые швы ее трусиков были разрезаны, и она лежала, испытывая максимально возможное ощущение неловкости, непристойности, наготы и беспомощности. Конечно же, раздались смешки – Барбара слышала каждый по отдельности, – и она подумала: «Наконец-то это случилось». Наконец. В некоторых обстоятельствах все женщины думают одинаково. Теперь с ней начнут что-то делать.
Однако, когда ничего больше не произошло, она открыла все еще мокрые от слез глаза и приподняла голову. Дети застыли, как на античном барельефе: Синди наклонилась вперед, двумя маленькими ручками прикрывая рот, чтобы подавить смех, блестящие глазки подглядывали сквозь пальцы; Бобби был угрюмым; Пол подергивался в судорогах; Дайана все еще держала ножницы; Джон почему-то не мог поднять голову. Увидев их, Барбара отчасти успокоилась.
Помимо шока, который она испытала от своей наготы, никакого реального вреда во всем этом не было. Вряд ли ее красота могла свести наблюдателей с ума. Затем Джон наконец поднял голову, и Барбара увидела его глаза.
Хотя она ожидала, что ее будут дразнить и истязать, с ней обращались так же, как вчера и позавчера. Дети развязали и снова связали ее, сводили в ванную, потом привязали к стулу и накормили скудным завтраком из хлопьев и тостов, а затем разошлись по своим повседневным делам. Единственная разница заключалась в том, что Барбара была голой.
Вместо приятного ощущения от воздуха, циркулирующего над ее обнаженным телом – как, например, бывало перед купанием, – она, конечно же, испытывала сильный моральный упадок и стыд. Даже не опуская взгляд на свое тело, она ощущала каждую его часть. Это было потрясающе. Более того, не стоит думать, что толщина одежды составляет всего лишь долю дюйма, что ее наличие или отсутствие не имеет значения, что мы все рождаемся голыми изначально. Реальный факт заключался в том, что одежда является уединением, защитой и (в том разнообразии, из которого можно выбирать) индивидуальностью. Почему-то обнаженная Барбара уменьшилась по сравнению с прежней Барбарой. И дети – не прибегая к столь углубленным размышлениям – каким-то образом осознавали это. Нагота еще сильнее подчеркивала отношения между пленителями и пленницей – вероятно, так и было задумано. Барбара вздохнула.
На улице стояла жара, возможно, это был самый жаркий день с тех пор, как Барбара появилась здесь. Несмотря на непрерывный гул кондиционера, в комнате царила неподвижная, мертвая атмосфера, делающая кожу неприятно влажной. Жужжала муха. Волосы щекотали мокрый лоб, и Барбара встряхивала головой по мере возможности, пытаясь откинуть их с лица. Беспомощность – это мука.
В данный момент Терри была на пляже Кейп-Кода, расстелила одеяло и устроилась на нем с книгой, либо нашла себе собеседника. Мать Барбары, вероятно, ехала в торговый центр «Севен Корнерз», нервничая из-за пробок и гадая, что она забыла записать в список покупок. Без Барбары мир продолжал вращаться свободно и беззаботно. Я знаю, что значит быть мертвой, – подумала Барбара. Все идет своим чередом.
Она слышала, как Дайана – едва различимо – говорит по кухонному телефону, заказывая продукты. Девушка пыталась изменить свой голос, подражая Барбаре, и у нее это неплохо получалось. Барбара легко могла представить, что у мистера Тиллмана из местного магазина, где местные жители обычно запасались всем, что не купили в четверг в Брайсе, не возникнет никаких сомнений в том, что он действительно разговаривает с молодой няней Адамсов. Никаких сомнений! Он подтвердил бы это даже в суде.
Вот черт, – подумала Барбара. Все так гладко; все прекрасно идет и без меня. Меня никогда не найдут. Голова болит. Даже Дайана была бы сейчас хоть каким-то утешением.
Когда девушка наконец заглянула к ней, Барбара попросила аспирин. Дайана принесла таблетки, и Барбаре пришлось наклоняться вперед и брать их губами с ладони Дайаны, как лошади, получающей кусочки сахара. После этого Дайана осторожно дала ей воды.
– Спасибо.
– Не за что. – Дайана поставила стакан. – Надеюсь, поможет.
– Спасибо, что разрезала мою ночную сорочку.
– О, я зашью. Сегодня днем. Будет незаметно. Я могла бы сделать это дома – у нас есть швейная машинка, – но у миссис Адамс гораздо лучше. Метает петли, шьет зигзагом, и все такое…
– Почему ты это сделала, Дайана? – Барбара произнесла это, может, слегка раздраженным, но доверительным тоном. В конце концов, Дайана была девушкой; ей должен быть знаком страх перед наготой. – То есть не потому ли, что по какой-то причине хотела уязвить меня, опозорить меня перед ними?
Под «ними» Барбара явно подразумевала мальчиков.
– Не совсем.
В рамках общих обязанностей Дайана вытирала пыль в комнате Барбары, каждое утро заправляла постель и каждый вечер расправляла ее. Она делала это с почти материнской раздраженностью и неприязнью перфекциониста к беспорядку. Сейчас, занимаясь этими делами, она исчезла из поля зрения Барбары. Барбара повернулась и попыталась проследить за ней взглядом.
– Они делают все, что ты им говоришь?
– Я? Нет. – Возможно, Дайана помотала головой, когда говорила это, но Барбара этого не видела. – Мы голосуем. Мы проголосовали.
– Я имею в виду в игре «Свободная Пятерка».
– О-о. – Дайана громко рассмеялась. Она сделала это впервые, и ее смех прозвучал не очень весело. – Все это в прошлом.
– Тогда как это называется?
– Не знаю, – достаточно искренне ответила Дайана, возвращая подушки на место. – Просто так, я думаю. Раньше, когда мы были помладше, мы играли по-другому, сейчас все изменилось.
Барбара раздраженно вздохнула.
– Ну, если вы держите меня связанной не потому, что это часть игры, и не потому, что злитесь на меня, и, кроме того, вы все голосуете, тогда что это? Зачем вы вообще это начали? Это же глупо…
– Ну…
Послышался последний хлопок по аккуратно заправленной кровати. Дайана явно была не в настроении делиться своими сокровенными мыслями – сложно представить, что такое время когда-либо наступит, – но опять же, она не отличалась особой застенчивостью или скрытностью. Можно было бы сделать вывод, что она не сама это придумала, а если и придумала, то просто не сознавалась.
– Я не знаю, – сказала Дайана. – Мы просто поговорили об этом, а потом просто сделали, вот и все.
– Типа на спор?
– Да. Вроде того. Полагаю, что так.
– Тогда зачем продолжать? Я имею в виду, раз вы сделали это, значит, выиграли.
– А что такого? – произнесла Дайана, протирая пыль. Барбара слышала, как она что-то двигает у нее за спиной и ставит на место.
Барбара закусила губу. Разговаривать с этими детьми было все равно что ходить по кругу. Это было что-то не реальное, и на игру не похожее. И все же это была игра. Нелогичность ситуации, похоже, их ничуть не смущала.
– Тогда как вы собираетесь выпутываться из этого, – спросила она, – когда вернутся Адамсы и все такое?
– Не знаю, – ответила Дайана. – А что они сделают? Что в этом плохого? – Дайана подошла к Барбаре и принялась вытирать пыль с туалетного столика, ловко и быстро перемещая бутылки и другие вещи. – Ты разве пострадала? Нет, ну правда? Тебе кто-нибудь что-нибудь сделал? – Она повернулась и посмотрела на Барбару. – Ну?
Барбара взглянула в эти ясные, серые, безупречные и бессовестные глаза и почему-то испугалась. Никогда раньше она не оказывалась обнаженной, беспомощной, под пристальным взглядом другой женщины – это было больше похоже на осмотр или инвентаризацию. Да и невозможно было догадаться, что скрывается за этими холодными глазами.
У Дайаны и других детей не было богов и героев, которые олицетворяли бы для них хорошую и правильную жизнь, но и демоны, похоже, их не мучили. В своем отлаженном, автоматизированном мире они были безмятежными, скрытными, проницательными, сведущими, лишенными страха и уважения. Они ничем не были обязаны ни Создателю, ни родителям, ни кому-либо другому – ни в реальности, ни в глубине души, как это чувствовала Барбара, – и подчинялись только своим собственным правилам. Находясь во власти Свободной Пятерки, Барбара была более одинока, чем если бы ее заперли в классической одиночной камере. Откуда знать, что могут сделать такие дети, о чем они могут мечтать? Она сглотнула.
– И что теперь?
– Я протираю пыль, – деловито ответила Дайана.
– Я про себя, – сказала Барбара.
На самом деле Барбара разнервничалась не на шутку. Ей было страшно, и она не понимала, как можно оставлять голую, беспомощную девушку на забаву мальчишкам. И хотя она была объектом/жертвой, ее вежливость мешала ей протестовать.
– Что они собираются делать со мной дальше? – спросила Барбара.
Если Дайана и уловила ее настроение, то проигнорировала его.
– Не знаю, – ответила она. – А что они могут сделать? Нет, ну правда?
К
огда пришла очередь Пола караулить, он сомневался, что сможет войти в комнату Барбары. Он будто весь бурлил внутри, как бутылка шипучки, которую кто-то слишком сильно встряхнул; все тело пощипывало. Перед глазами словно висела какая-то дымка, в горле стоял ком. Пол был напуган.
– Подождите минутку, – сказал он, когда Бобби напомнил ему, что пришло его время заступать в караул. – Не уходите, я хочу, чтобы ей снова вставили кляп в рот.
– Зачем это? – Джон сидел на краю кухонной раковины и ел бутерброд.
– Я так хочу. Это же новые правила. Вы должны помочь мне сделать с ней то, что я хочу. – Пол тоже ел, но теперь аппетит у него пропал. – Не так ли, Дайана?
Та пожала плечами.
– Ладно.
– Не заводись, чувак. Я просто спросил, зачем. Вот и все. – Джон спрыгнул на пол. – Валяй, если хочешь. Давайте уже покончим с этим.
– Правда?
– Давайте! – согласилась Синди.
Когда они все вместе вошли в комнату, Барбара подняла глаза. Когда Дайана достала из комода кляп и скотч, она встревожилась.
– Для чего это, Дайана? Пожалуйста…
Пол отметил, что в голосе у нее прозвучала приятная умоляющая нотка.
– Тебе вставят в рот кляп. – В присутствии других детей он снова чувствовал себя уверенно. – Сделай это, Дайана.
– Но зачем? Я же не шумела…
– Знаю, – ответила Дайана. – Это просто новые правила. Раз Пол хочет, значит, мы должны это сделать.
– Что за новые правила?
– Тот, кто стоит на страже, получает то, что хочет. Мы все помогаем.
– С каких пор?
– С сегодняшнего утра. – Дайана сложила махровую тряпку в квадрат. – Не волнуйся, я вытащу его позже, когда придет моя очередь.
– Но почему ты хочешь, чтобы у меня был кляп во рту? Что ты собираешься делать? – Барбара резко повернула голову и посмотрела на Пола. Тот скривился и покраснел.
Подобная конфронтация не входила в его планы.
– Он просто хочет этого, и всё, – сказал Джон, теряя терпение. – Так вставлять ей кляп или нет? – Он огляделся в поисках банки с хлороформом.
– Тебе лучше ничего со мной не делать, – сказала Барбара Полу, но послушно открыла рот, позволив Дайане вложить в него тряпку. Скулила, но не сопротивлялась, пока та закрепляла кляп тремя широкими полосками скотча, наклеивая их поверх губ.
Потом они ушли. После нескольких минут притворного безразличия Пол подошел к двери в коридор и тихо ее закрыл. Затем вернулся и обошел Барбару кругом. Все сбылось. Стук сердца был таким громким, что ему казалось, будто оно находится у него в голове.
Когда они впервые заговорили о том, чтобы снять с Барбары одежду, он видел ее девушкой из книги, которую читала Дайана. Высокой, стройной, испуганной, привязанной к столбу посреди каменной платформы, с магическими знаками, нарисованными кровью на теле, а рядом стоял священник с кинжалом, готовый вырвать сердце у нее из груди. Реальность, конечно же, была совсем другой.
Во-первых, между ног у Барбары были волосы, и это не только удивило его, но и разочаровало. Женские гениталии от представлял себе такими, какие ему удалось увидеть на аэрографических картинках – как нечто маленькое, округлое, совершенно гладкое и магически привлекательное (иначе почему они не демонстрируют их?). В этом смысле Барбара его подвела. Во-вторых, Пол повидал достаточно фильмов, чтобы понимать, что Барбара не совсем похожа на кинозвезду. Его представление об анатомии было несколько смутным – он неоднократно видел фигуры с куда более красивыми и пышными формами – но, конечно же, одетые и недоступные.
Тем не менее Барбара была здесь, совершенно беспомощная, и это многое компенсировало. Ему открывались особенности отдельно взятой личности. Он обошел стул, к которому она была привязана, и сунул руку себе в карман.
У Пола был нож. Обычный, такой можно купить в магазине Тиллмана за доллар семьдесят пять центов, но сегодня, в руке тринадцатилетнего подростка, он был горячим, как кочерга, и весил тонну. Пол вынул его и выдвинул большое лезвие. Лишь после этого он позволил себе поднять глаза и встретиться взглядом с Барбарой. Она смотрела не на него, как он и ожидал, а на лезвие, внимательно следя за движениями его маленьких ручек.
Пол вертел нож туда-сюда, словно проверяя на ощупь лезвие, которое было достаточно тупым. Водил ножом из стороны в сторону, снова следя за взглядом Барбары. Это было все равно что держать над собакой кнут и не бить ее, только намного, намного приятнее. Его наполняло глубокое, восхитительное чувство предвкушения. Страх начал исчезать. Он провел лезвием перед пленницей, на расстоянии вытянутой руки. Возможно, оно было на равном к ним обоим расстоянии, но тем не менее Барбара напряглась.
И это все?
Пол задумался.
Вероятно, Барбара вовсе не боялась, что он ее убьет (а он хотел бы этого). Вероятно, она даже не боялась, что он причинит ей боль. Пол, очевидно, в чем-то был главным, но, будучи взрослой, она оставалась главной во всем остальном. Лучше ему этого не делать, иначе он получит свое. Это причиняло Полу боль. Тот, кто пытался перечить ему, принижать в любом из его безумных капризов, рисковал навлечь на себя его гнев.
Что ж, лучше ей поверить мне, – сказал себе Пол. Наклонившись вперед, он приставил нож плоской стороной Барбаре к горлу и осторожно надавил тупым краем. Конечно же, она этого не знала, поскольку не могла заглянуть себе под подбородок. Сердито покачала головой и при этом порезалась. Всё-таки у ножа был еще и острый край. Это была не более чем царапина, но Барбара почувствовала, и это заметно охладило ее пыл. Испугавшись, что серьезно поранил ее, Пол едва не отпрянул. Но увидев, что она всего лишь поцарапалась, оставил нож у шеи и продолжил давить, уже не так осторожно. На коже у нее были мелкие светлые волоски – Пол даже не увидел бы их, если б не наклонился поближе и не потрогал ее шею лезвием, – и это привело его в восторг. Острие ножа оставило крошечную вмятину, с белой точкой в центре и красную по краям. Вокруг плясали маленькие отбрасываемые лезвием блики. Барбара вообще перестала шевелиться. Теперь она знает, теперь она знает, – сказал себе Пол. Затем он начал водить лезвием по ее шее вверх-вниз, вдоль длинного сухожилия, с каждым разом надавливая все сильнее, пока ей не пришлось отстраниться. Это продолжалось до тех пор, пока голова у нее не уперлась в плечо.
Обрадованный, Пол остановил лезвие чуть ниже ее уха. Они изобрели новую игру: он заставлял Барбару двигать головой, как ему вздумается, а она сопротивлялась. Это была захватывающая и опасная игра. Если Барбара рассердится или устанет и снова замотает головой, а он вовремя не уберет нож, то она может серьезно пострадать. Он может даже убить ее таким образом. И если он будет держать нож в одном месте слишком долго, то сможет просто сделать это случайно. Но он все равно не убирал лезвие. Шли секунды, а он нажимал все сильнее. Затем наконец отступил. Но лишь для того, чтобы обойти вокруг стула и возобновить игру с другой стороны.
Все это время Пол, конечно же, болезненно осознавал, что ее обнаженные груди находятся чуть ниже его руки, иногда почти касаясь их. Он думал, что в женских грудях есть что-то священное – одна из причин, по которой он хотел снять с Барбары ночную сорочку, – но он не собирался трогать их, во всяком случае, пока. Вместо этого, когда ему надоела его нынешняя игра, он провел острием ножа между ними до самого живота, где нажал достаточно сильно, чтобы заставить Барбару вздрогнуть и поежиться. Так началась новая игра. Ткни ее здесь и заставь ее дернуться в эту сторону. Ткни ее там и заставь ее дернуться в ту. Туда-сюда. Еще сильнее.
Когда Пол наконец выпрямился, ему показалось, будто он лет сто задерживал дыхание. Он медленно выдохнул и прислушался. Жизнь дома шла своим чередом. Откуда-то доносились голоса других детей, но их, похоже, не интересовало, что происходит. Лучшей ситуации он и не мог себе представить, а ведь время его вахты не истекло даже наполовину. Он посмотрел на Барбару – жертву и мучителя в одном лице – и улыбнулся.
Теперь гораздо медленнее, с гораздо меньшим страхом, он принялся тестировать своим ножом все ее тело. Он обнаружил, что, когда удерживает лезвие в горизонтальном положении и надавливает острием, на коже остается слабая белая линия. Таким образом он мог создавать рисунки, даже если они держались всего мгновение. Ему казалось, будто он стоит в пещере, под звуки ритуальных песнопений, и в мерцающем свете пропитанных животным жиром факелов, воткнутых в камни, готовит жертву к заключительному акту. Он даже содрогнулся от одной мысли об этом.
Когда Пол выпрямился во второй раз, то обнаружил, что почти час пробыл в своих грезах. Тело Барбары было испещрено множеством линий, которые из белых становились розовыми, а затем красными. Потом они исчезнут; по крайней мере, так ему казалось. Однако он вдруг понял, что ему все равно. Сегодня за это бить не будут, и отдаленность наказания плюс множество возможностей образовывали что-то вроде коридора, по которому он должен пройти, где каждый шаг вел к следующему. Он должен был делать то, что делает.
Барбара тоже о чем-то задумалась. Пол был рад, что не знает, о чем именно. Она по-прежнему не казалась слишком напуганной – хотя прекрасно все понимала, когда он причинял ей боль, – и все еще злилась. Но было еще кое-что. Она продолжала смотреть на него, словно ничего не понимала, будто пыталась заглянуть внутрь него и во всем разобраться. Он тяжело переносил это, пока восстанавливал дыхание. Она портила ему все удовольствие. А потом на него снизошло вдохновение.
Подойдя к комоду, он принялся открывать ящики один за другим, пока не нашел тот, где хранились ее личные вещи. Как он и ожидал, там лежало несколько аккуратно сложенных летних шарфов. Взяв один и положив его на кровать, он сложил его несколько раз, пока тот стал шириной, как ремень. Получилась повязка на глаза.
Барбара увидела, как он приближается, и показала, что не хочет в этом участвовать. Замотала головой и резко отвернулась. Тем не менее, положив повязку ей на грудь и силком опустив голову, Пол смог надвинуть ткань ей на глаза и завязать узлом на затылке. Потребовалось несколько попыток и некоторые усилия, и когда он закончил, они оба тяжело дышали. Однако перемена была колоссальной.
Больше не было уничижительных взглядов Барбары. Она будто вышла из комнаты. Стала безымянной – как те пленники, с которыми они когда-то проделывали в лесу всякое. И тяготившее его табу исчезло.
Снова взяв нож, Пол Маквей возобновил свою игру. На этот раз принялся нажимать то здесь, то там, уже не боясь повредить кожу и пустить кровь. Вот так. Для разнообразия, должно быть больно. Он даже потрогал ее грудь. Когда молния не поразила его насмерть – как и Синди, он видел молнию как карающую силу, вершащую правосудие, – он приставил острие ножа к ее груди и с наслаждением провел им по соску. У нее они были больше, чем у него, даже больше, чем у Дайаны. И у них были маленькие выпуклости в розовой части, а у него еще оставалось полно времени, поэтому он принялся играть ножом.
Д
жон тоже немного испугался, когда подошла его очередь караулить Барбару. Хотя в большинстве случаев он чувствовал себя лидером, он еще сильнее стеснялся говорить о том, что хочет сделать с ней. Это все равно что проделывать это перед окном – тогда все бы знали. И он едва не сдался. Но нашел в себе силы побороть страх.
– Я хочу, чтобы она снова лежала на кровати. Как прежде.
– Хорошо, – сказал Пол, подергиваясь. Только что присоединившийся к остальным на кухонном крыльце, он выглядел бледным и немного запыхавшимся.
– Еще слишком рано, – сказала как всегда рассудительная Дайана. – Нам придется опять поднимать ее, чтобы покормить. А потом снова укладывать ее.
– Ага. Веселого в этом мало, – сказал Бобби.
– Но это же моя очередь говорить пожелание.
– Ладно. Хорошо, – согласилась Дайана и со вздохом встала. Остальные последовали за ней.
На этот раз Барбара сопротивлялась. Когда дети отвязали ее от стула и поставили на ноги, она отказалась идти. И когда ее толкнули, она упала на колени и согнулась пополам. Слегка придушив ее удавкой, они схватили ее под руки и попытались поднять. Но она вырвалась, перевернулась и выбросила вперед свои связанные в лодыжках ноги, ударив Джона и едва не повалив его на пол. С завязанными глазами она продолжала брыкаться, пока они наконец не поймали ее голые ноги и не прижали к полу. В конце концов им впятером пришлось затаскивать ее на кровать и снова привязывать ее запястья и лодыжки к четырем стойкам. Бобби и Пол несколько раз падали, Дайана поцарапалась, а Джон пару раз чуть не выпустил Барбару из захвата. Когда все закончилось и остальные дети ушли, Джон сел, чтобы отдышаться и немного подумать. Дело в том, что он все еще боялся того, на что решился.
В его голове было так много Барбар. Первая, та, которую он встретил, когда она только приехала присматривать за детьми Адамсов, была деятельной, спортивной и находчивой. Она раздражала его тем, как катала детей Адамсов в фургоне, будто тот принадлежал ей. В ней не было ничего взрослого, но она вела себя более по-матерински, чем миссис Адамс. Она раздражала его тем, что позволяла старушкам в церкви опекать ее и относиться как к своей. Барбара умела лучше плавать, быстро бегала, руководила в два раза лучше, говорила лучше, поскольку все знала. Умная и начальственная, она была в курсе своей привлекательности, знала, что все парни поглядывают на нее краем глаза. Даже старики. Она будто говорила им: «Смотрите и страдайте». Неудивительно, что их компании захотелось опустить ее на пару ступеней вниз – что они и сделали. Но, памятуя это, приближаться к ней ему по-прежнему было сложно.
Затем была Барбара в первый день после ее пленения. Уже не заносчивая и деятельная, а наконец молчаливая, с кляпом во рту, беспомощная и растерянная. Все еще узнаваемая, но прогресс уже налицо.
Вчера была более дружелюбная Барбара. Теперь он понимал, что она дурачила его разговорами о его школе, его девочке и прочем – какое ей до этого дело? Для нее все это было «ребячеством», хотя ему эти разговоры понравились. Теперь он жалел, что не поцеловал ее, когда она сдалась. Жалел, что не осмелился вытащить кляп у нее изо рта и поговорить с ней еще немного. Но то, что она брыкалась, хорошо отражало ее настроение.
Поэтому, когда Джон вернулся к Барбаре, которую раздели, чтобы он мог делать с ней все, что пожелает, ему все еще было страшно, по-настоящему страшно. А еще он испытывал отвращение к себе. Когда сегодня утром Дайана срезала с Барбары ночную сорочку, – конечно же, с согласия Джона, – он думал, что ослепнет. Она была очень красивой. Его разум окутал какой-то туман, и будто ухудшилось зрение. Ноги стали ватными. Он думал, что с ним снова будет такое. Разве может это случиться от одного только взгляда на девушку? Никто никогда не рассказывал ему о подобном, и он чувствовал себя отчасти обманутым. Несправедливо, что женщины имеют такое преимущество перед тобой. Это лишило его сил на весь оставшийся день вплоть до настоящего момента.
Итак.
Он громко сглотнул.
Сейчас ему, по правде говоря, хотелось встать и выйти из комнаты, но он не мог. Он был в ловушке. С одной стороны, причина в остальных детях, которые будут над ним смеяться, с другой – в Барбаре. Ладно, ему удалось набраться смелости и задержать на ней взгляд. И хотя он все еще испытывал то пьянящее и слепящее чувство, он обнаружил, что отчасти может держать себя в руках. В конце концов он даже обнаружил, что может стоять – так лучше обзор. Что он может ходить, как во сне, полупаря в воздухе. И что может подойти к краю кровати, сесть рядом с Барбарой и выдержать это испытание тоже.
На таком близком расстоянии он чувствовал, что находится на пути какого-то луча смерти. Внутри него что-то происходило. Он испытывал нерешительность, было трудно дышать. Колеблясь, он коснулся внутренней стороны ее голени и провел пальцами вверх по ее ноге. Джон Рэндалл старательно избегал того, что он считал «интимными местами» Барбары (несмотря на то, что в их команде слово «пилотня» было нормой). Его рука достигла ее плоского живота и снова скользнула вниз.
Конечно же, это поглаживание было похотливым. В той мере, в какой он чувствовал или понимал похоть как таковую. Он хотел эту девушку. Но в его прикосновениях было нечто гораздо большее. Он испытывал искреннюю нежность и вполне понятное удивление. Барбара так отличалась от него и всего того, что он знал. Очевидное, но внезапно сделанное открытие наполнило его благоговением. За этим откровением последовало некоторое понимание любви. Если бы все было по-другому, если б мы были по-настоящему дружны и она не возражала бы, чтоб я прикасался к ней таким образом, тогда это было б действительно здорово. На самом деле, если б у него была такая возможность, он моментально освободил бы ее и преклонил перед ней колени. Его разум едва мог удержать множество открывающихся перед ним возможностей. Но это было не так.
Барбара была там, внутри своей кожи, внутри своего сознания, за кляпом, веревкой, скотчем и всем остальным, а он был здесь, внутри себя. Взаимная изоляция была полной, и Джон находил это откровенно печальным. «Я не хочу делать это с тобой, – мысленно произнес он, – но разве есть другой выход?»
Другого выхода нет.
Джон испытывал как минимум горькую радость. Раз ему не дано стать ее зрелым, желанным любовником, то мог хотя бы прикасаться к тому, что он любил. И – подобно Полу – он тоже отчасти избавился от своих страхов. Его рука с нарастающей интенсивностью скользила по всем частям женского тела, о которых он только мечтал. Скользила нежно, почти бережно. Куда бы он ни посмотрел, он испытывал неописуемую радость шестнадцатилетнего подростка.
Угловатые щиколотки, переходящие в тонкие голени, сменяющиеся крепкими коленями. Полные бедра, плавно перетекающие в живот. Торс, груди, соски (они будто бросали вызов, были холодными, крошечными и сморщенными). Стройная шея, линия подбородка, волосы Барбары. В тот момент Джон любил ее. И любил отчаянно.
Все это время Барбара лежала совершенно неподвижно. И дело не в том, что она была связана, а в том, что она внутренне напряглась, тщетно пытаясь защититься от него. Ее полускрытое – скотчем и глазной повязкой – лицо было отвернуто от него. Что бы он ни делал, он не получал никакой реакции. Будто его не было в комнате. Поэтому он подошел ко второй части разработанного накануне плана, побежденный и в то же время воодушевленный.
Как же просто это казалось тогда. Как он метался и ворочался от нетерпения. А теперь у него дрожали руки, когда он встал, расстегнул обрезанные джинсы, скинул мокасины и робко лег рядом с ней. «Не сердись, – мысленно произнес Джон Рэндалл, – не сердись». И он повернулся к ней лицом.
Растянутое положение Барбары усложняло процесс. Тем не менее произошел мгновенный контакт его тела с ее – даже с теми частями, к которым ему редко приходилось прикасаться. Это был поистине супружеский опыт, который Джон никогда раньше не испытывал и не мог вообразить. Его поразила не ее нагота, а его собственная. Скорее даже их общая. Это было неправильно, он украл этот момент из выделенного ему часа в доме Адамсов, проводил его с девушкой старше, неспособной ему отказать, и его уверенность в наказании неуклонно крепла. Тем не менее это чувство навсегда изменило его жизнь. Как он и предполагал. Он любил Барбару и, словно в подтверждение этого, почувствовал, что у него встает. Поднявшись на четвереньки, он забрался к ней между ног. Наконец она обратила на него внимание, яростно замотав головой из стороны в сторону. Нет, нет, нет. И тогда он сделал с ней это.
В
тот день Дайана заступала в караул последней. Когда она посмотрела на свои крохотные серебристые часики, встала и направилась с пляжа прочь, это означало, что Синди и всем остальным (кроме Джона, который был дежурным) пора выходить из воды, обтираться и следовать за ней к дому. Потом будет сложная и, возможно, опасная процедура перемещения Барбары и ее кормления, утомительное занятие по снятию мокрых купальных костюмов и развешиванию их для просушки, а затем неприятная и вынужденная задача проследить, чтобы все разошлись по домам. Солнце все еще стояло высоко, но день уже подходил к концу, и Синди это злило.
Мало того, что было невыносимо скучно проводить ночи в одиночестве, когда не с кем поговорить, так еще с каждым днем приближалось оно. Время расплаты.
Для Синди, конечно же, время летело не так быстро, как для взрослых. Заботы, обязанности, планы, договоренности, встречи не являлись частью ее жизни. Вместо этого она дрейфовала, иногда с удовольствием, иногда с раздражением, в размытой череде дней и ночей, и для счастья ей нужны были лишь развлечения, одобрения и легкая ласка. Тем не менее, она достаточно хорошо знала, что такое поощрение и что такое наказание. Мама и папа будут дома уже в понедельник, а сегодня среда. Еще пять дней.
