На острие ножа

Текст добавлен: 16 июля 2025, 19:12

Текст книги "На острие ножа"

Автор книги: Мэлори Блэкмен

Жанр:

Социально-философская фантастика

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Назад к карточке книги

Глава 28 × Сеффи

После той стычки вчера днем мы с Мэгги почти не разговаривали. Теперь мы ходили друг вокруг друга на цыпочках, будто по пакетам с чипсами. Но все равно она не имеет права диктовать мне, как жить.

Я лежала в постели, положив тебя, Калли, на грудь, и читала тебе вслух. Я хотела, чтобы ты любила книги, как мы с Каллумом.

Тут позвонили в дверь. Я решила, что предоставлю Мэгги открывать.

– Сеффи, это к тебе! – крикнула Мэгги снизу.

Два гостя за два дня. Просто конец света. Я положила книгу и, прижимая тебя к себе, встала. Мы спустились вниз. Там был какой-то незнакомый мне человек. Крест, средних лет, с седеющими висками и аккуратными, тоненькими, как карандашик, усами, которые придавали его лицу солидности. Довольно красивый для своих лет. Мама от таких без ума. Я спускалась, а он смотрел на меня. Если это очередной журналист, скоро у меня умчится по дороге с такой скоростью, что до послезавтра остановиться не сможет.

– Да? – холодно спросила я. – Чем могу быть полезна?

– Персефона Хэдли?

– Да, это я.

– Меня зовут Джек. Джек Лабинджа.

Я ждала, что он скажет дальше. Мэгги маячила в сторонке, чему я была рада. Она тоже была уже сыта по горло журналистами под дверью.

– Я тюремный надзиратель, – продолжал Джек. – Я был с Каллумом в его последний день.

Кровь у меня в жилах превратилась в жидкий азот и заморозила меня всю до последней клеточки. Я не могла дышать. Стоит вздохнуть – и все тело рассыплется на кусочки.

– Вы были с Каллумом… – Когда голос вернулся ко мне, он был не громче шепота.

Джек кивнул:

– Извините, что побеспокоил, но я все это время искал вас и только сейчас нашел. Признаться, я сумел найти ваш след лишь благодаря объявлению, которое вы дали в газете.

– Зачем вам было искать меня? – спросила я.

– Каллум написал вам письмо. Он взял с меня слово доставить его, – медленно проговорил Джек. – Он написал вам не только это письмо, но все остальные решил не передавать. Он их выбросил. А это попросил передать – только его.

И вот у Джека в руке появился конверт с моим именем – Сеффи, – надписанным уверенным почерком Каллума с сильным наклоном. Моя рука сама дернулась за ним. В тот миг, когда я к нему прикоснулась, возникло такое ощущение, будто Каллум здесь, стоит рядом со мной, смотрит мне через плечо. Нет, гораздо живее. Сильнее. Как будто Каллум двигался вокруг меня и сквозь меня, я чувствовала его, ощущала его запах, слышала, как его голос что-то шепчет мне на ухо. Ноги у меня словно растаяли. Мэгги бросилась вперед, но Джек успел шагнуть ко мне и поддержать под локоть. Мэгги забрала Калли из моих обмякших рук. Я села на ступеньку и уставилась на Джека.

– Вы были с моим сыном? В его последний день? Вы были с ним? – спросила Мэгги.

– Я был с ним каждый день до самого конца. Мы подружились, – ответил Джек.

– Что он говорил? Что он делал? Какой он был? Он говорил что-нибудь обо мне? – Вопросы так и посыпались, а их теснили сотни и сотни следующих.

– Он ни о чем другом не говорил, только о вас. – Джек улыбнулся мне, но, когда он посмотрел на конверт у меня в руке, улыбка его погасла.

Я онемела. В тот момент я не могла бы выговорить ни слова даже под дулом пистолета. Этот человек провел рядом с Каллумом его последние дни. У него было то, о чем я могла только мечтать. Я так старалась повидаться с Каллумом, пока он был в тюрьме, но так и не пробралась дальше тюремных ворот.

– Скажите, почему меня не пустили к Каллуму. Скажите, прошу вас! – взмолилась я.

Джек покачал было головой, но я не пожелала мириться с таким ответом.

– Вы наверняка знаете. Вы были с ним. Вы работали в этом ужасном месте. Почему я не могла его увидеть? – Я едва не плакала.

– Мы получили распоряжение с самого верха, что вас нельзя ни при каких обстоятельствах пускать на свидание к Каллуму, – проговорил наконец Джек.

– Кто отдал это распоряжение? Начальник тюрьмы? – резко спросила Мэгги.

– Выше, – тихо ответил Джек, глядя на меня в упор.

– Это был мой отец, да?

Фраза прозвучала как вопрос, но это был не вопрос. Я знала.

– Пойдемте в гостиную, – сказала Мэгги. – Там можно нормально поговорить.

– Не могу, – помотал головой Джек. – Если обнаружат, что я здесь был, я могу потерять работу. Как я уже говорил, я бы и не пришел, если бы Каллум не взял с меня слово. Я не хотел доставлять это письмо.

– Почему? – удивилась Мэгги.

Джек не ответил.

– Вы его прочитали, да? – спросила Мэгги.

– Да, – ответил Джек, явно не собираясь извиняться. – У меня такая работа, осторожность никогда не повредит. Мне нужно было узнать, во что я ввязываюсь.

– Ясно, – ледяным тоном проронила Мэгги.

– И я жалею, что согласился участвовать. Я бы скорее отрезал себе руку, чем принес такое письмо, но…

– Но вы дали слово, – договорила за него Мэгги. Это стало уже заезженной пластинкой. – О чем говорится в письме?

Джек снова покачал головой. Я так и держала письмо Каллума – нет, я не забыла о нем, но оно подождет. Джек был с моим Каллумом. Сейчас это было гораздо важнее.

– Каллум знал, что я хотела с ним увидеться? – спросила я.

– Да, я ему говорил, – ответил Джек.

– А он… он знал, как я…

Я помотала головой. Я хотела спросить, знал ли Каллум, как сильно я его люблю. Но что Джек на это ответит? Джек не знает меня. А я не знаю его.

– Одно могу сказать: Каллум говорил о вас не переставая. Вы были главным человеком в его жизни. Помните об этом, пожалуйста, – с нажимом произнес Джек.

– Сеффи, – сказала Мэгги, – отдай-ка мне письмо.

Я отдернула руку, прижала письмо Каллума к себе.

– НЕТ! Оно мое. Это последнее, что у меня осталось от Каллума. Я буду хранить его, не выпущу из рук, и никто его у меня не отнимет. Оно мое.

– Мне пора идти. – Джек уже шагнул к двери.

А потом, открыв ее, снова повернулся ко мне:

– Мисс Хэдли… Простите меня.

И он исчез. Я не понимала, за что он извиняется. Неужели он не видит, какую драгоценность мне преподнес? Я держала в руках то, о чем и не мечтала. Письмо от Каллума. Последнее письмо, которое он написал, и оно адресовано мне.

Я вся дрожала, когда открывала конверт. Он был не запечатан, клапан был просто заткнут внутрь. Я вытащила письмо и начала читать, впитывая каждое слово, поглощая каждый слог. Читала я быстро и сначала жадно – но потом все медленнее и медленнее, потому что каждое слово пронзало мне плоть, словно акулий зуб. Когда я дочитала до конца, письмо выпало у меня из рук. Я медленно повернулась к Мэгги, посмотрела на Калли-Роуз, которая ерзала у нее на руках.

Наша дочь.

Моя дочь.

Я протянула руки, чтобы взять Калли у Мэгги. Она отдала ее мне без единого слова. Я сидела на третьей ступеньке и смотрела на дочь. Тем временем Мэгги подобрала письмо Каллума.

– Не читайте… – прошептала я.

Мэгги ничего не ответила – и стала читать письмо вслух. Я этого не хотела, но голос у меня окончательно пропал. И все мысли. И кожа – и вместо нее наросло то, что на мне сейчас, сплошные иголки, булавки и колючки – и все вовнутрь.

Сеффи!
Я пишу это письмо, потому что хочу, чтобы ты знала, как все обстоит на самом деле. Я не хочу, чтобы ты до конца своих дней верила в неправду.

Я тебя не люблю. И никогда не любил. Тебя мне просто заказали. Чтобы все члены моей ячейки в Освободительном Ополчении получили деньги, много денег от твоего отца. А что касается секса – ты оказалась под рукой, а у меня не было более интересных занятий.

Голос Мэгги задрожал, но она стала читать дальше.

Видела бы ты себя – как ты послушно лопала всю ту лапшу, которую я вешал тебе на уши, – про то, как я люблю тебя, как живу ради тебя одной, а раньше, мол, я боялся это сказать. Не знаю, как мне удалось удержаться от хохота, когда я увидел, что ты купилась на всю эту брехню. Как будто я мог полюбить такую, как ты, – Креста и, хуже того, дочь одного из злейших моих врагов. Секс с тобой был для меня способом поквитаться с твоим отцом за то, что он вел себя как козел, и с твоей мамашей за то, что все эти годы глядела на меня, поджав губы. А теперь ты беременна.

Вот от этого я в восторге. Теперь весь мир узнает, что ты носишь моего ребенка, пустышкино отродье. За одно это стоит умереть. Придешь ты на мою казнь или нет, я обязательно скажу всему миру, что ты носишь моего ребенка. МОЕГО. Даже если ты от него избавишься, все всё равно узнают.

Но никто никогда не узнает, насколько ты мне отвратительна. Меня с души воротит от одной мысли о тебе, а когда я вспоминаю все, что мы вытворяли наедине в той лачуге, тошнит физически. Одна мысль, что я и правда целовал тебя, лизал, трогал, что мое тело соединялось с твоим… Мне все время приходилось думать о своих бывших, чтобы не оттолкнуть тебя с омерзением. Бог свидетель, мне от самого себя тошно – но целью всех этих упражнений было полное твое унижение, и я по крайней мере могу утешаться мыслью, что уж этого-то я достиг. Неужели тебе и правда в самых буйных фантазиях привиделось, будто я могу полюбить кого-то вроде тебя?!

Самомнения у тебя хватит на пятьдесят других моих знакомых. И при этом у тебя нет абсолютно ничего, что оправдывало бы такое высокое мнение о себе.

Я попросил Джека доставить тебе это письмо тогда и только тогда, когда ты родишь нашего ребенка. Могу представить себе, какое лицо у тебя сейчас, когда ты это читаешь, и хотя бы это утешает меня в ожидании смерти. Раз ты родила нашего ребенка, а теперь читаешь эти строки, ты, конечно, возненавидишь меня так же, как я ненавижу тебя. Но помни: я достал тебя первым. Так что валяй, пытайся забыть меня. А пока забываешь, можешь сделать еще кое-что. Никогда не рассказывай обо мне нашему ребенку. Не хочу, чтобы он – или она – знал, кто я, как я умер, вообще ничего обо мне. Не хочу, чтобы ты когда-нибудь произносила мое имя. После всего, что я рассказал тебе в этом письме, это будет несложно. Я рассказал тебе правду. Может быть, ты такая самовлюбленная, что сейчас твердишь себе, будто все в этом письме неправда. Будто я пишу тебе все это, чтобы ты могла спокойно жить дальше, но я ни на секунду не сомневаюсь, что тебе это и так прекрасно удастся.

Я не буду желать тебе всего наилучшего. Ты – Крест и родилась не то что с серебряной ложкой во рту, а с платиновой, украшенной самоцветами, так что о тебе найдется кому позаботиться, даже если ты будешь сидеть сложа руки.

Забудь меня.

Я тебя уже забыл.

Каллум

ОРАНЖЕВЫЙ

Раны

Горе

Гаснущий вечерний свет

Закатное солнце

Гной

Плач, вой, всхлипывания

Ругательства

Боль

Головокружение, дурнота

Ливень

Ожог

Визг

Кислота

Оранжевый просто оранжевый просто оранжевый просто оранжевый просто оранжевый просто оранжевый

Глава 29 × Сеффи

Найти дом Джексона было несложно. Оказалось, что до него от дома Мэгги всего двадцать минут пешком. Правда, путь был неблизкий – не в смысле расстояния, а в смысле того, как на меня смотрели. Кое-где – злобные гримасы, иногда – заигрывающие ухмылки, но в основном – долгие любопытные взгляды. В этом медвежьем углу, где жила Мэгги, Крестовые лица встречались нечасто. И я уже скучала по Роуз, просто ужасно. По крайней мере тут Каллум был прав: имя Роуз подходит ей гораздо лучше.

Каллум…

Не думай о нем, Сеффи. Больше никогда не думай. Он умер и забыт.

У меня есть моя дочь Роуз. А больше я никого не хочу, и мне никто не нужен.

Особенно Каллум. Да, особенно Каллум.

Я успела выхватить письмо у Мэгги из рук, когда она хотела порвать его. Нет, я не дам его уничтожить. Я хочу сохранить его и перечитывать каждый раз, когда сердце снова решит взять верх над мозгами. Оно будет помогать мне понять, какой дурой я была. Я поехала в пансион Чиверс, а Каллум исчез бог знает куда, чтобы заниматься бог знает чем. Я была дурой, дурой, дурой, раз вбила себе в голову, что его чувства ко мне могут остаться прежними два с половиной года спустя. Люди могут измениться за две с половиной минуты. За это время Каллум превратился в террориста, а то и в кого похуже. Неудивительно, что он со своей ячейкой из Освободительного Ополчения выбрали именно меня, чтобы похитить и мучить. Более легкой мишени и не придумаешь.

И все же… Не стану отрицать: в глубине души, честно говоря, я еще цеплялась за надежду, что это была какая-то дурная шутка или ошибка. Поверила ли я тому, что он сказал? В том, что Каллум написал это письмо, сомнений не было. Я слишком хорошо знала его почерк. Но он ни за что не написал бы мне такое.

Только вот взял и написал. И я убрала письмо под заднюю обложку дневника, чтобы у меня было доказательство.

Он и правда так думал?

Он ненавидел меня?

Он это хотел сказать?

Или он все-таки любил меня?

Зачем он это написал?

Он и правда так думал?

Неужели все время, которое мы провели в том доме, он смеялся над тем, как меня использует?

Он это хотел сказать?

И так по кругу, по кругу, по кругу. Почему я не могу забыть это письмо? Оно, словно отрава, просочилось во все мои воспоминания о Каллуме, во все сохранившиеся образы и извратило их так, что я сама не понимала, где правда, а где просто девичьи мечты. Но в конце концов мне пришлось признать один непреложный факт: Каллум по какой-то причине написал это письмо.

А это само по себе что-то да значит.

Ведь сама я ни за что на свете не смогла бы написать такое письмо ему, если бы мы поменялись ролями. Каждый вечер я твердила себе, что надо смять эту бумажку и выбросить в мусор. Или сжечь. Или, на худой конец, просто не читать. Но каждый вечер письмо Каллума каким-то образом пробиралось ко мне в руки. И каждый раз, читая его, я чувствовала себя рыбой, которую потрошат заживо.

Но это меня не останавливало.

Поэтому я решила больше об этом не думать. Никогда. Надо строить свою жизнь, а не верить в тупое вранье. Каллум меня не любил, не хотел, я не была ему нужна. Он просто использовал меня, чтобы отомстить разным людям, в особенности моему отцу. Он был даже безжалостнее своего брата Джуда. Я считаю, хватит уже меня использовать.

И хватит уже делать мне больно.

Больше никто никогда так со мной не поступит. Никогда. Пора запереть разум на замок и выбросить ключ.

Дом Джексона был одноэтажный – маленькое аккуратное бунгало с клумбами у фасада, где росли розовые герани и желтые примулы. Звонка не было, поэтому я постучала в дверь и стала ждать. Ждать пришлось долго. Я постучала снова. Секунды складывались в минуты. Я покачала головой и повернулась, чтобы уйти. Но успела сделать лишь несколько шагов, когда входная дверь распахнулась.

– Привет! – Джексон явно удивился. – Честно говоря, не ожидал.

– Ну, как сказали вы с Мэгги, надо же мне чем-то зарабатывать на хлеб. – Я пожала плечами.

– Выступление завтра вечером. – Джексон нахмурился. – Ты не слишком торопилась с решением.

Я подняла брови. А пошел ты сам знаешь куда, подумала я. Терпеть обвинения этого остолопа я не собираюсь ни за какие деньги.

– Рад, что ты все-таки решила, – торопливо добавил он. – Извини, если я сегодня ершистый. Просто я всегда такой, когда дела идут не слишком гладко. Тебе придется привыкнуть.

– Ершистый? Я бы назвала это иначе, – ответила я.

Он засмеялся:

– Один – один. Пойдем, познакомлю с остальными.

Он провел меня через дом, где вкусно пахло подогретым хлебом и фасолью. Стены были оштукатуренные, выкрашенные кремовой краской и с трещинами, которые тянулись прямо под потолком почти через весь коридор. Пол был деревянный, дощатый, я уловила аромат лавандового освежителя для воздуха. Тут было очень уютно.

– Мне нравится твой дом, – сказала я.

– Врешь, – отозвался Джексон.

– Слушай, если бы не нравился, я бы промолчала. – Меня все это стало злить.

– В таком случае спасибо, – сказал Джексон.

– Ты живешь один?

– Нет. С родными.

Я вспомнила, что Рокси говорила, что у них большая семья.

– Как Рокси? И ее сын?

– А, у них все отлично, – ответил Джексон. – Она живет здесь, за углом, так что постоянно заходит.

Джексон провел меня через кухню, где подогретым хлебом и фасолью пахло сильнее всего, и распахнул дверь в сад.

– Мы репетируем в сарае в том конце двора, – пояснил он.

Я кивнула и огляделась. Вытоптанные участки жухлой травы были окружены участками побольше, где на голой земле валялись формочки и ведерки. Сбоку на толстом суке высокого дуба висели качели.

– Ну что, скажешь, тебе и сад наш нравится?

– Нет, – сухо ответила я.

– Честно.

Мы прошли по песку к деревянному сараю в углу сада. Он был большой. Я всегда представляла себе, что в сарае должно хватать места разве что для газонокосилки, шезлонгов и грабель с лопатами. А этот сарай был больше моей последней квартиры. Когда Джексон открыл дверь, я изобразила на лице смущенную улыбку. Он ведь только познакомит меня со своими друзьями, а потом мы, может быть, немножко попоем. Никто меня не съест – почему же у меня душа ухнула в пятки, словно глубинная бомба?

Мы вошли в сарай. В нем по кругу, словно деления на циферблате, сидели нули.

Низкорослый тощий парень за большой ударной установкой. Русые волосы ежиком, теплые карие глаза. Лицо худое почти до изможденности. Я прикинула, что ему, наверное, нет и двадцати. Он читал девчоночий журнал, который спрятал за спину, как только увидел меня. Если это Носорог, очевидно, кто-то решил зло подшутить. Вид у него был такой, будто его вот-вот унесет порывом ветра.

– Это Носорог, – подтвердил мои догадки Джексон. – А вон там – Сонни, крутейший клавишник. Но на гитаре играет не так здорово, как я.

– Да разве можно что-то делать так же здорово, как ты, Джексон? – спросил Сонни, и я невольно улыбнулась.

Сонни был такой же светловолосый, как Джексон, но сложен как бомбоубежище. Этот явно способен постоять за себя.

– Привет, меня зовут Сеффи. – Я улыбнулась.

Носорог приветственно взмахнул барабанной палочкой. Сонни подошел пожать мне руку и сказал:

– Добро пожаловать в нашу веселую команду.

На перевернутом деревянном ящике сидела рыжая девушка с невероятно длинными кроваво-красными ногтями и глядела на меня исподлобья.

– А это Эми, – сказал Джексон.

Я улыбнулась и ей, но от этого температура ее взгляда, устремленного на меня, только упала еще ниже. Это что, подружка кого-то из музыкантов? Что она так взъелась на меня?

– Мы тут репетировали, пока ты не пришла, – сообщил мне Джексон.

– Ну что ж, спасибо, что пригласили. – Я приветливо оглядела всех. – Джексон говорит, вам нужна певица?

– Чего?! – Эми вскочила.

– Оп-паньки, – вполголоса проговорил Сонни.

Чтобы не уловить внезапной перемены атмосферы в сарайчике, я должна была бы быть толстокожей, как политик.

– Как это – певица? – спросила Эми. – Это же я.

– Уже нет, – заявил Джексон. – Пожрать есть чего? Помираю с голоду.

– Так-так, Джексон, погоди, – начала я. – Ты сказал…

– Какого дьявола?! – Эми грозно надвинулась на меня.

Я вытянула перед собой руку.

– Эй, эй! Джексон сказал, что у него группа и они ищут певицу. Больше я ничего не знаю.

– Так и есть. – Джексон пожал плечами. – Нашей группе нужна певица.

Эми огрела его взглядом, потом ощерилась на меня, и внутри у меня все сжалось. Ну вот, приехали.

– У вас уже есть певица, – напомнила ему я. – По-моему, ей женская компания на сцене не нужна.

Я развернулась и шагнула к двери. Всю дорогу до дома Джексона я сомневалась, правильно ли поступаю, но теперь, когда все пошло прахом, почему-то огорчилась. Словно сдулась. Вообще-то мне понадобилось собираться с духом даже для того, чтобы прийти сюда.

– Стой, стой, Сеффи. – Джексон схватил меня за руку и развернул обратно. – Мы с ребятами всё уже обсудили. Мы давно думаем, что надо бы найти новый голос. Эми нам не подходит.

– И ты выбрал именно этот момент, чтобы сообщить ей? – уточнила я.

– С каких это пор я вам не подхожу? – в ярости крикнула Эми, слово в слово повторив его утверждение.

– Эми, опомнись! У тебя никакого диапазона, чуть выше или ниже первой октавы – и ты уже плывешь. Ни лица, ни фигуры, а главное – ты не смотришься на сцене.

– Как это – ни лица, ни фигуры? – взвилась Эми. – По ночам ты мне последние полгода говоришь совсем другое!

Джексон развел руками:

– Зимние ночи такие долгие и холодные. Но теперь наконец пришла весна.

Мы с Эми разом втянули воздух. Это же надо – вести себя настолько по-свински! Или он всегда такой?

– Джексон, это перебор, – сказал Сонни. – У Эми отличная фигура.

Я отметила про себя, что о ее вокальных данных он не сказал ничего.

Джексон отмахнулся:

– Да ты посмотри на нее! Сиськи как две таблетки аспирина на гладильной доске. А задницы просто нет. Кончаются ноги, и сразу начинается спина, безо всякого перехода.

– Ах ты…

Если бы Сонни не ввязался в драку и не удержал Эми, Джексон недосчитался бы как минимум глаза.

– Вообще-то не стоило мне держать ее! – выпалил Сонни. – Черт возьми, Джексон, нельзя так с людьми обращаться!

– Эми, ну что ты как маленькая? Нам было весело, но ты же понимала, что это не навсегда, – сказал Джексон.

– Джексон Роббинс, ты скотина, и я надеюсь, что эта девица вырвет тебе сердце! – процедила Эми сквозь зубы.

И пулей выскочила за дверь – и я для разнообразия была с ней солидарна. Я подняла бровь на Джексона: интересно, он понимает, как ему повезло? Дешево отделался. Если бы он обошелся так со мной, катался бы сейчас по полу, держась за самое дорогое.

– Джексон, какая муха тебя укусила? – Сонни покачал головой. – Эми хорошо к тебе относилась. Она не заслужила такого обращения.

– Ой, ладно тебе. Мы же всё обсудили и согласились, что выступать с Эми в роли солистки больше не можем, – возразил Джексон.

– Я не о том, и ты это прекрасно понимаешь, – сказал Сонни. И посмотрел на меня так, будто во всем, что сейчас произошло, была и моя вина.

– Джексон, когда ты сказал, что хочешь, чтобы я выступала с твоей группой, я думала, этим все и исчерпывается. Я вообразить не могла, что ты воспользуешься мной, чтобы прогнать кого-то, – ледяным тоном сказала я.

– Вообще-то задумано было иначе, – ответил Джексон. – Ты сказала, тебе неинтересно. Если бы ты сначала позвонила мне сказать, что передумала, ее бы тут не было задолго до твоего появления.

– Твои отношения с Эми – твое личное дело, я не лезу, – сказала я. – Но если я вступлю в группу, а ты попробуешь обойтись со мной так, ты пожалеешь.

– Ой, ой! Каждая мать в душе львица! – Джексон изобразил, будто дрожит от страха. Я только хмыкнула. Вот поганец!

Я повернулась к Сонни и Носорогу:

– Если вы предпочли бы, чтобы я ушла, и хотите вернуть Эми или пригласить еще кого-то, так и скажите.

– Я бы сначала послушал, как ты поешь, а потом решал, – ответил Сонни.

Что ж, разумно.

Носорог так ничего и не сказал. А я пусть и медленно, но соображаю. Носорог на мой счет, мягко говоря, сильно сомневался.

– Если ты считаешь, что это плохая затея, так и скажи, – обратилась я к нему напрямую.

– Может и получи́ться, – осторожно ответил Носорог, оставив многое за скобками.

– Что будем делать? – спросила я Джексона.

– Хочешь – можем сесть и поговорить часа три, чтобы как следует узнать друг друга, – ответил Джексон.

– Да ну тебя! – вырвалось у меня.

– Вот и нам не хочется. – Джексон засмеялся. – Давай за работу. Знаешь «Красный свет – зеленый свет»?

– Песня Гибсона Делла?

– Да, она, – кивнул Джексон.

– Вроде бы знаю, – ответила я.

– Тогда попробуем ее для начала. Ты на чем-нибудь играешь? – спросил Джексон.

Я мотнула головой. Три года уроков саксофона и рядом не стояли с опытом профессиональных музыкантов вроде этих ребят.

– Ладно, поехали, – сказал Джексон. – Сеффи, твой микрофон вон там, посередке.

Я подошла к микрофону, сердце в груди так и бухало. Во что я только ввязываюсь? Раньше я пела под настроение – в ванне, в душе или перед зеркалом, когда дурачилась. Что я здесь делаю? Собираюсь выставить себя полной дурой, вот что!

Джексон сказал: «Три, четыре», и заиграла музыка. Я дождалась конца проигрыша, едва дыша. От перепсиха я пропустила момент, где вступать, и попыталась втиснуть первые две строчки в две секунды без малого.

– Спокойно! – Джексон поднял ладонь, все перестали играть.

– Извините, – промямлила я.

– Давай еще разок, – улыбнулся Джексон.

Я подышала, чтобы успокоить нервы и голос. И запела. На этот раз я так твердо решила вступить вовремя, что первую строчку просто проорала, и микрофон не выдержал – запищал и зашипел в знак протеста.

– Извините, – пролепетала я.

– Джексон, это безнадежно, – впервые подал голос Носорог. – Она ничего не умеет.

– Дай ей шанс, – ответил Джексон. – Начнем еще раз с начала.

Я покосилась на Носорога и Сонни, которые глядели на меня безо всякого восторга. Повернулась к микрофону. Джексон подошел ко мне с искренней улыбкой – это меня удивило – и сказал:

– Сеффи, забудь, что мы здесь. Пой для себя. В свое удовольствие. Договорились?

Я кивнула. Джексон вернулся к своему микрофону, и снова зазвучала музыка. Я закрыла глаза. Настала пора вступать. Я запела нормальным голосом. Микрофон не запищал в ответ, поэтому я продолжала петь, все так же закрыв глаза. «Красный свет – зеленый свет» – одна из тех песен, которые начинаются тихо, а потом звучат все громче и громче, и я такие как раз люблю. Ко второму куплету я забыла обо всем, кроме того, как мне нравится эта мелодия. Когда она кончилась, я даже не сразу сообразила, что не одна. В сарае еще затихало эхо финальных гитарных аккордов. Я заставила себя повернуть голову и посмотреть на остальных. Если они засмеются, уйду отсюда, и все.

Но они не смеялись. Они смотрели на меня. Молча.

– Что, настолько плохо? – спросила я, когда никто так ничего и не сказал.

– Вау! – выдохнул Сонни.

– По-моему, у нас есть солистка, – выдохнул Джексон.

И Сонни с Носорогом захлопали в ладоши и разразились приветственными возгласами, хотя их никто не просил. Точнее, Носорог застучал барабанными палочками друг о друга, но смысл был тот же.

– Неплохо, – сказал он.

– Спасибо!

В его устах это была наивысшая похвала. На меня накатила теплая волна удовольствия – и тут я ощутила, как из груди у меня течет теплая волна кое-чего другого.

– Черт! – завопила я.

– Что случилось? – спросил Джексон.

На футболке проступили пятна. У меня прибыло молоко.

– У вас тут салфеток не найдется? – спросила я.

– Зачем? – не понял Джексон.

– Джексон, бро, когда девушка просит салфетки, не надо задавать вопросов, – сказал Сонни. – Дай и помалкивай.

Я невольно хихикнула – на лице Джексона нарисовалась паника.

– Что, тебе правда интересно? – Мне вдруг захотелось над ним покуражиться.

– Если подумать, нет.

– А то смотри, я могу… – Меня так и подмывало подпустить ему шпильку-другую. Скажу – и его замутит так же, как любого другого парня, хоть Нуля, хоть Креста. Все они одинаковые.

– Нет-нет, не надо! – Джексон замахал руками, потом показал пальцем на верстак у дальней стены. – Вон салфетки. Когда разберешься… с чем там тебе надо разобраться, устроим настоящую репетицию, прогоним все песни, которые мы поем завтра, – затараторил он.

– Не все сразу. – Я направилась к верстаку. – Голос сорву.

– Значит, устроим настоящую репетицию, а до завтрашнего вечера будешь помалкивать – ни петь, ни говорить, – постановил Джексон. – Мы выступаем в «Росинке» в восемь.

– Ладно.

Я повернулась спиной ко всем, сложила несколько салфеток и подсунула в лифчик.

– Готовы?

Я повернулась – и расхохоталась: они старательно глядели куда угодно, только не на перед моей футболки. И собственный смех показался мне странным, незнакомым, будто смеялся кто-то другой, а я – настоящая я – просто стояла и смотрела. Но это ничего. Я так могу. Могу быть сразу двумя людьми, если нужно. Настоящая я глубоко-глубоко внутри – и фальшивая я, которая будет прятать настоящую ото всех на свете.

– Как она называется, ваша группа? – спросила я.

– «Тараканы», – ответил Сонни. По его серьезному лицу я поняла, что он меня не разыгрывает.

– Тьфу, гадость! – Я фыркнула. – Вы с ума сошли? Тараканов никто не любит!

– А ты бы что предложила? – спросил меня Сонни.

– Откуда я знаю? «Мошки» и то лучше, – легкомысленно отозвалась я.

К моему удивлению, Джексон, Носорог и Сонни всерьез обдумали мое предложение. Потом переглянулись и кивнули.

– Ну что, значит, «Мошки», – сказал Джексон.

И все было решено – вот так, в одну секунду.

– Кстати, я не хочу, чтобы в списке группы значилось мое настоящее имя, – сказала я.

– А чем тебе собственное имя не нравится? – поспешно спросил Джексон.

Слишком поспешно.

– Джексон, я не шучу, – воинственно нахмурилась я. – Если ты рассчитывал заработать на моем имени, даже и не думай.