Текст книги "Вечность"
Автор книги: Мэгги Стивотер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]
28
СЭМ
Едва мы вернулись в дом, как Грейс упала в мою постель и мгновенно уснула. Мне оставалось лишь позавидовать ей. Она лежала неподвижно, погруженная в глубокий сон, как смертельно уставший человек. А я не мог присоединиться к ней, все внутри меня бодрствовало. Я снова и снова прокручивал в памяти все события этого долгого дня, пока они не слились в единое целое, так что невозможно было разделить их обратно по минутам.
Поэтому я оставил Грейс наверху и тихонько спустился вниз. Очутившись на кухне, я вытащил из кармана ключи от машины и выложил их на стол. Казалось каким-то неправильным, что кухня выглядела точно так же, как и всегда. После сегодняшнего вечера все должно было измениться. Наверху бубнил телевизор; если не считать этого, ничто не напоминало о присутствии Коула. Я был рад одиночеству. Счастье и горечь переполняли меня настолько, что не хотелось ни с кем говорить. Я до сих пор чувствовал на своем плече щеку Грейс и видел перед собой ее лицо, когда она смотрела на звезды и ждала моего ответа. Я не готов был пока спугнуть это воспоминание, заговорив вслух.
Я сбросил куртку и пошел в гостиную – Коул оставил включенным и здешний телевизор, хорошо хоть без звука. Я выключил его и взял с кресла гитару. Побывав на улице, она запылилась; на корпусе в одном месте появилась зазубрина, видимо, то ли я, то ли Коул посадил ее по неосторожности.
«Прости», – попросил я гитару про себя, потому что вслух разговаривать все еще не хотелось. Я принялся негромко перебирать струны. Из-за перепада температур между домом и улицей она слегка расстроилась, но не так сильно, как я ожидал. Играть вполне было можно, хотя пришлось немного повозиться с настройкой. Я перекинул через плечо ремень, знакомый и привычный, как любимая рубашка, и вспомнил улыбку Грейс.
И начал играть вариации аккорда соль мажор, самого чудесного аккорда, известного человечеству. Я был бесконечно счастлив. Я мог бы жить внутри этого аккорда вместе с Грейс, если бы она не была против. Этот аккорд был выражением всего самого хорошего, самого безоблачного в моей душе. Это был второй аккорд, которому обучил меня Пол, сидя на этом самом видавшем виды клетчатом диване. Первым был ми минор.
– Потому что, – проходя через комнату, вставил цитату из одного из самых любимых своих фильмов Бек, – у каждого в жизни бывают дождливые дни.
Теперь это воспоминание отзывалось легкой болью в сердце.
– Потому что, – поправил Пол, – в каждой песне бывают минорные аккорды.
Мрачный ми минор не представлял сложностей в освоении даже для новичка вроде меня. Безмятежный соль мажор давался куда труднее. Но в исполнении Пола радость, казалось, не требовала никаких усилий.
Я вспоминал сейчас именно этого Пола, не того, который распластал меня на снегу в детстве. Как и Грейс, которую я помнил такой, какая она сейчас спала наверху, а не волчицей с глазами Грейс, которую мы обнаружили в яме с водой.
Я столько времени прожил в страхе и в воспоминаниях о страхе.
Все, хватит.
Я ударил по струнам и двинулся по коридору к ванной. Свет там уже горел, так что мне не пришлось прерываться, чтобы включить его. Я встал на пороге, глядя на пустую ванну.
В глазах потемнело, нахлынули воспоминания. Я упрямо продолжал играть песню о настоящем, чтобы заглушить прошлое. Я стоял, не сводя глаз с пустой ванны.
Вода всколыхнулась и замерла
красная от крови
Гитара своей тяжестью пригвождала меня к полу. Струны холодили пальцы, напоминая, что я живу здесь и сейчас. Наверху спала Грейс.
Я перешагнул через порог. Какое-то движение напугало меня; это оказалось мое собственное отражение в зеркале. Я остановился и вгляделся в свое лицо.
вода, пропитывающая полосатую футболку
это не сэм
три два
Я упорно повторял и повторял си мажор. В голове неотступно звучало: «Я влюбился в нее летом, в мою прекрасную летнюю девушку». Я держался за слова Грейс. «Ты на мне женишься?»
Грейс столько сделала, спасая меня. Настала моя очередь что-то предпринимать.
Ни на миг не переставая бить по струнам, хотя сам сейчас петь был не способен, я подошел к ванне, остановился перед ней и заглянул внутрь. Какое-то время она была самым обыкновенным, ничуть не примечательным предметом, пустой емкостью, ждущей заполнения.
Потом у меня зазвенело в ушах.
Перед глазами встало лицо матери.
Не могу.
Пальцы нащупали струну «соль» и без моего участия принялись играть все возможные вариации аккорда, все песни, которые они способны были сыграть, пока мои мысли были заняты другим. Песни, которые были частью чего-то большего, нежели я сам, частью какого-то бесконечного источника радости, прикоснуться к которому мог кто угодно.
Я заколебался. Стены давили на меня, дверь, казалось, осталась далеко позади.
Я встал в ванну; подошвы ботинок со скрипом скользнули по сухой поверхности. Сердце гулко заколотилось в груди. В голове с гудением роились пчелы. За один миг я прожил тысячу разных мгновений: мгновения, когда меня полоснули по венам бритвой, мгновения, когда моя жизнь утекала вместе с водой в сточную трубу, мгновения, когда чужие руки заталкивали меня под воду. Но в тот же миг Грейс поддерживала мою голову над поверхностью воды, голос Грейс просил меня прийти в себя, Грейс держала мою руку.
А важнее всего был вот этот самый миг. Миг, когда я, Сэм Рот, пришел сюда по своей собственной ноле, вооруженный музыкой, сильный, наконец-то сильный.
Рильке писал:
Ведь среди зим есть бесконечная одна
Что, перезимовав, придется сердцу пережить.
Час спустя Коул нашел меня сидящим по-турецки в пустой ванне. Я снова и снова играл аккорд соль мажор и распевал песню, которой не пел никогда прежде.
29
СЭМ
разбуди меня
разбуди меня, ты сказала
но я тоже спал
и видел сны
но теперь я пробуждаюсь
все еще пробуждаюсь
я вижу солнце
30
ГРЭЙС
Я вздрогнула, просыпаясь, и резко открыла глаза.
В комнате было темно и тихо, и я была уверена, что только что спала. Так, может быть, мне только снилось, что кто-то стоит у моей постели?
– Сэм? – прошептала я, думая, что заснула всего несколько минут назад, и это он разбудил меня, когда пришел ложиться.
Сэм невнятно пробормотал что-то во сне. Я только сейчас поняла, что все это время меня грело не одеяло, а Сэм под боком. В обычных обстоятельствах этот маленький подарок – его близость – сначала заставил бы мое сердце учащенно забиться, а потом снова убаюкал, но сейчас я была совершенно уверена, что кто-то миг назад стоял у моей кровати, и поэтому, обнаружив Сэма дрыхнущим без задних ног рядом со мной, испугалась еще больше. Полоски у меня на загривке встали дыбом. Мало-помалу глаза привыкли к темноте, и я различила под потолком бумажных журавликов – они колыхались и подрагивали на своих ниточках, приводимые в движение невидимым ветром.
Я услышала какой-то звук.
Его нельзя было назвать грохотом. Это был прерванный грохот, как будто что-то свалилось, но было поймано. Я затаила дыхание и прислушалась – шум донесся откуда-то снизу, – и была вознаграждена еще одним приглушенным ударом. В гостиной? Или это на заднем дворе что-то упало?
– Сэм, проснись, – с тревогой позвала я и, обернувшись, вздрогнула. В темноте поблескивали глаза Сэма: он не спал и молча прислушивался. Как я.
– Ты слышал? – прошептала я.
Он кивнул. Я не столько увидела его кивок, сколько услышала шуршание волос по подушке.
– В гараже? – предположила я. Он снова кивнул.
Новая приглушенная возня подтвердила мое предположение. Мы с Сэмом выскочили из постели; оба до сих пор были в той одежде, в какой ездили смотреть северное сияние. Сэм спустился по лестнице и двинулся по коридору; я шла за ним и поэтому первой увидела, как из нижней спальни появился Коул. Волосы у него торчали, как колючки у кактуса. Я и раньше не думала, что он тратит на придание им такого вида какое-то время – не хватало еще, чтобы беспечные рок-звезды прилагали усилия, чтобы выглядеть как беспечные рок-звезды, – но теперь мне стало совершенно очевидно: стоять торчком – их естественное состояние и ему приходится прилагать усилия для их укрощения. На нем были одни только спортивные штаны. Вид у него был скорее раздраженный, чем встревоженный.
– Что за чертовщина? – негромко произнес он низким спросонья голосом.
Какое-то время мы все втроем стояли босиком и прислушивались. Все было тихо. Сэм провел рукой по волосам, забавно взъерошив их. Коул прижал палец к губам и махнул в сторону кухни, откуда был проход в гараж. Если не шуметь, там все еще была слышна какая-то возня.
Коул вооружился шваброй, которая стояла за холодильником. Я выбрала нож из подставки на кухонном столе. Сэм покосился на нас и отправился и гараж с голыми руками.
Перед дверью мы остановились, ожидая нового шума. Миг спустя снова раздался грохот, громче, чем в прошлые разы, вернее, даже не грохот, а металлический лязг. Коул взглянул на меня и вздернул брови; потом распахнул дверь, а я одновременно зажгла в гараже свет.
И что же открылось нашим глазам?
А ничего.
Мы озадаченно переглянулись.
– Есть тут кто? – спросила я в воздух.
– Все это время тут стояла вторая машина, и ты об этом ни словом не обмолвился?! – с обидой в голосе сказал Коул Сэму.
Наш гараж, как и большинство гаражей, был под завязку набит разнообразным вонючим хламом, который неохота держать в доме. Большую часть места занимал уродливый «БМВ» – универсал красного цвета, запылившийся от долгого простоя, но были здесь также и совершенно необходимая в хозяйстве газонокосилка, верстак, заваленный оловянными солдатиками, а над притолокой была приколочена номерная табличка с аббревиатурой штата Вайоминг, на которой красовалась надпись «Бек 89». Я пристально взглянула на машину.
– Тише! Смотрите! – прошептала я.
К капоту машины была прислонена мотокоса. Обойдя парней, я переступила порог гаража и тут заметила, что капот слегка приоткрыт. Я нажала на крышку.
– Это так и было?
– Да. Во всяком случае, последние десять лет, – подойдя, успокоил меня Сэм.
«БМВ» не была воплощением прекрасного, а в гараже едко пахло какой-то химической дрянью. Сэм показал на перевернутый ящик с инструментами, валявшийся рядом с задним колесом.
– Зато вот это так не было. – Он вздрогнул. – Послушайте!
Под днищем машины происходила какая-то возня. Я собралась было присесть, но Сэм перехватил мою руку и опустился перед машиной на корточки, чтобы посмотреть.
– Обалдеть, – сказал он. – Там енот.
– Бедняга, – пожалела я зверька.
– Он вполне может быть разносчиком бешенства, – сухо напомнил мне Коул.
– Заткнитесь, – вежливо попросил Сэм, продолжая рассматривать что-то под днищем машины. – Я соображаю, как вытащить его оттуда.
Коул обошел меня и остановился рядом с Сэмом со шваброй наперевес.
– А меня куда больше интересует, каким образом он пробрался внутрь.
Он обошел машину сзади и остановился перед боковой дверью гаража. Она была слегка приоткрыта. Он постучал по двери.
– Шерлок нашел улику.
СЭМ
– Лучше бы Шерлок нашел способ вытурить оттуда этого красавца, – сказал я.
– Или красавицу, – встрял Коул, и Грейс одобрительно на него посмотрела.
С кухонным ножом в руке вид у нее был решительный и сексуальный; это была какая-то другая, незнакомая мне Грейс. Ее веселая пикировка с Коулом, возможно, должна была бы пробудить во мне ревность, но я испытывал радость – лучшее доказательство того, что Коул для меня становился другом. Люди обычно лелеют тайные мечты о том, чтобы передружить всех своих друзей между собой.
Я прошлепал в переднюю часть гаража. Песок и острые камешки больно впивались в босые подошвы. Я потянул вверх дверь гаража, она с оглушительным лязгом уехала под потолок, и моему взгляду открылась темная подъездная дорожка со стоящим на ней «фольксвагеном». Пейзаж был мрачный и пустынный. Прохладный ночной воздух, напоенный ароматом распускающихся почек и терпкой листвы, холодил голые руки и пятки, а хмельная смесь свежего ветра и безбрежной ночи будоражила кровь и затрагивала какие-то струны внутри меня. На миг я задохнулся от подкатившей к горлу сладкой тоски.
Усилием воли я заставил себя повернуться обратно к Коулу и Грейс. Коул уже шуровал ручкой швабры под днищем, а Грейс смотрела в ночь, и на лице у нее было написано то же самое, что чувствовал сейчас я. Она перехватила мой взгляд, но выражение ее лица не изменилось. Мне показалось… показалось, она знает, что я сейчас испытываю. Впервые за очень долгое время я вспомнил, как ждал ее в лесной чаще, ждал, когда она наконец тоже станет волчицей и мы сможем быть вместе.
– А ну вылезай оттуда, поганец мелкий, – произнес Коул, обращаясь к забившемуся под машину зверьку. – Я видел такой замечательный сон.
– Может, мне попытаться вытолкнуть его чем-нибудь с другой стороны? – предложила Грейс, на миг задержав на мне взгляд, прежде чем отвернуться.
– Только не ножом, это уже перебор, – сказал я, отходя в сторону от гаражной двери. – Вон там стоит метла.
Она взглянула на нож и сунула его в купальню для птиц – свидетельство еще одной провалившейся попытки Бека как-то облагородить участок.
– Терпеть не могу енотов, – заметил Коул. – Вот почему твоя идея переселить волков в другое место слегка утопична, Грейс.
Грейс вооружилась метлой и с мрачной решимостью сунула ее щетинистой частью под днище.
– По-моему, это не вполне уместная аналогия.
Из-под днища «БМВ» высунулась полосатая морда. Спасаясь от швабры Коула, енот выскочил из-под машины, стрелой промчался мимо открытой двери и забился за садовую лейку с другой стороны.
– Вот ведь тупая животина, – с изумлением констатировал Коул.
Грэйс подошла поближе и осторожно пошевелила лейку. Енот на миг заколебался, потом рванул назад под машину. Во второй раз пробежав совсем рядом с открытой дверью, Грейс, рьяная поклонница логики, взмахнула свободной рукой.
– Дверь же совсем рядом. И во всю стену.
Коул с чрезмерным, на мой взгляд, рвением снова принялся орудовать под днищем ручкой швабры. Перепуганный таким натиском енот бросился обратно за лейку. От него исходил едкий запах страха, сравнимый по силе с неприятным запахом его шкуры и слегка заразительный.
– Вот почему, – Коул упер швабру в пол и сразу стал похож на Моисея в спортивных штанах, – еноты до сих пор не захватили мир.
– Вот почему, – в тон ему произнес я, – в нас до сих пор стреляют.
Грейс посмотрела на забившегося в угол енота. Ей явно было его жалко.
– Потому что у них не развита логика.
– Потому что у них не развито пространственное мышление, – поправил я. – Логики волкам не занимать. Просто она не такая, как у людей. У них отсутствует пространственное мышление. Как и чувство времени, и чувство границ. Пограничный лес слишком маленький для нас.
– Поэтому нужно переселить их в какое-нибудь место получше, – кивнула Грейс. – В место с меньшей плотностью населения. И с меньшей плотностью томов калпереров.
– Томы калпереры будут везде и всегда, – в один голос произнесли мы с Коулом, и Грейс невесело улыбнулась.
– Это должно быть достаточно отдаленное место, – продолжал я. – И оно не должно никому принадлежать, разве только нам самим, но для этого мы недостаточно богаты. К тому же нельзя, чтобы там уже обитали другие волки, иначе высока вероятность того, что за первое время они убьют много наших. Там должно быть много дичи, в противном случае мы просто-напросто вымрем от голода. И потом, я не очень хорошо понимаю, каким образом мы отловим двадцать с лишним волков. Коулу ни одного до сих пор не удалось поймать, как он ни пытался.
Выражение лица у Грейс стало упрямое, а это значило, что к ее чувству юмора сейчас взывать бесполезно.
– У тебя есть предложения получше?
Я пожал плечами.
Коул почесал голую грудь ручкой швабры.
– А знаете, их ведь переселили сюда каким-то образом.
Мы с Грейс во все глаза уставились на него.
– Бек начал вести дневник, когда только превратился в волка, – нарочито неторопливо протянул Коул, явно привычный цедить по капле то, что жаждали услышать другие. – Но дневник начат не в Миннесоте.
– Ладно, – сказала Грейс, – допустим. И где же?
Коул указал шваброй на номерную табличку над притолокой двери, ту самую, на которой значилось «Бек 89».
– Потом туда начала возвращаться популяция истинных волков и, как Ринго и сказал, принялась истреблять волков «по совместительству», после чего он решил, что единственный выход – переселиться.
Я почему-то чувствовал, будто меня предали. Нет, Бек не врал мне о том, откуда он родом, просто я никогда не спрашивал его прямо, всегда ли он жил здесь, в Миннесоте. И эта номерная табличка всю жизнь висела здесь, на виду. Просто… Вайоминг. Коул, сующий свой нос в чужие дела, знал о Беке то, чего не знаю я. Внутренний голос твердил: это потому, что ему, в отличие от меня, хватило пороху прочесть дневник Бека. Другой голос возражал, что мне делать этого не стоило.
– И как, написано там, каким образом он это организовал? – спросил я.
Коул посмотрел на меня со странным выражением.
– Немного.
– Что значит – «немного»?
– Написано только, что им очень помогла Ханна.
– Никогда не слышал ни про какую Ханну, – сказал я, чувствуя недоверие в собственном голосе.
– Ты и не мог о ней слышать, – отозвался Коул с тем же самым странным выражением. – Бек пишет, что она пробыла волчицей совсем недолго, но почему-то очень быстро потеряла возможность превращаться обратно в человека. Она перестала превращаться в тот самый год, сразу же после того, как они перебрались сюда. Как он пишет, ей лучше других волков удавалось помнить свою человеческую жизнь. Ненамного. Но она помнила лица и возвращалась в те места, где бывала человеком, только в волчьем обличье.
Теперь я понял, почему он так на меня смотрел. Грейс тоже смотрела на меня. Я отвел взгляд.
– Давайте уже вытурим отсюда этого енота.
Мы еще немного постояли молча, слегка очумелые от недосыпа, пока до меня не дошло, что откуда-то рядом со мной доносится еще какой-то шум. Некоторое время я прислушивался, склонив голову набок и пытаясь определить источник.
– Эй, смотрите! – воскликнул я.
Из-за пластикового мусорного бачка в двух шагах настороженно смотрел на меня еще один, более крупный енот. И, очевидно, куда более сообразительный, если ему удалось спрятаться так, что я даже не заподозрил его присутствия. Грейс вытянула шею, пытаясь разглядеть из-за машины, куда я смотрю.
В руках у меня ничего не было, поэтому пришлось действовать голыми руками. Я взял бачок за ручку и очень медленно придвинул его к стене, вынуждая енота покинуть свое укрытие с другой стороны.
Зверек рванул вдоль стены и выскочил в открытую дверь. Без малейшей заминки. Прямиком в открытую дверь.
– Их что, было два? – изумилась Грейс – А…
Она не договорила; первый енот, воодушевленный успехом своего более сообразительного сородича, бросился за ним следом. На этот раз без захода к лейке.
– Пф, – фыркнула она. – Ну, хотя бы не три. Теперь он понял, что такое дверь.
Я пошел закрыть дверь, но остановился как вкопанный: заметив выражение лица Коула. Он смотрел вслед енотам, задумчиво сведя брови, и в кои-то веки явно не думал о том, чтобы произвести наилучшее впечатление на окружающих.
Грейс открыла было рот что-то сказать, потом перехватила мой взгляд и умолкла.
С минуту мы молчали. Где-то вдали начали выть колки, и волоски у меня на загривке встали дыбом.
– Вот вам и ответ, – сказал Коул. – Вот что сделала Ханна. Вот каким образом мы выведем волков из леса. – Он обернулся ко мне. – Кому-то из нас придется показать им дорогу.
31
ГРЕЙС
Когда я проснулась утром, у меня было полное ощущение, что я нахожусь в летнем лагере.
Когда мне было тринадцать, бабушка купила мне путевку в лагерь на две недели. Это был лагерь для девочек «Голубое небо». Мне очень понравилось: целых две недели каждый день был расписан по минутам, каждая минута учтена, все пункты программы определены заранее и распечатаны на красочных листовках, которые по утрам подсовывали в наши домики. Полная противоположность жизни моих родителей, у которых одна мысль о расписании вызывала смех. Это было фантастически здорово; я тогда впервые поняла, что счастье бывает не только такое, каким видится моим родителям. Но самое главное – лагерь не был домом. Моя зубная щетка оказалась грязной, потому что мама забыла купить перед отъездом пластиковый футляр и пришлось сунуть ее в маленький кармашек рюкзака. Спать на двухъярусной койке оказалось ужасно неудобно. Кормили вкусно, но все было слегка пересолено, и ждать от обеда до ужина приходилось слишком долго; в отличие от дома здесь не приходилось думать о том, чтобы пойти на кухню и перехватить что-нибудь. В общем, было весело, непривычно и ровно настолько неидеально, чтобы на некоторое время выбить меня из колеи.
А теперь я находилась в доме Бека, у Сэма в спальне. Не могу сказать, чтобы я чувствовала себя здесь как дома – слово «дом» до сих пор ассоциировалось с подушками, от которых пахло моим шампунем, с зачитанными романами Джона Бьюкена, купленными на библиотечной распродаже и от этого вдвойне дорогими для меня, с журчанием воды и жужжанием бритвы, которыми сопровождались папины сборы на работу, с негромким монотонным бормотанием радио в маминой студии и с бесконечно комфортной логикой моей устоявшейся жизни. Вот только возврата в этот дом, наверное, уже не было.
Я уселась в постели с чугунной после сна головой и с изумлением увидела, что Сэм лежит рядом, лицом к стене, неловко вывернув пальцы. Ни разу еще на моей памяти я не просыпалась раньше его. Мне стало не по себе. Успокоилась я, лишь когда увидела, как его грудь вздымается и опадает под дурацкой футболкой.
Я выбралась из постели, ожидая, что он вот-вот проснется; мне и хотелось, и не хотелось этого. Однако он продолжал спать в странно изогнутом положении, как будто его бросили на постель и он так и остался в этой позе.
Невыспавшаяся до звенящей обостренности всех чувств, я дольше, чем ожидала, шла до коридора и не сразу сообразила, где ванная. Ни расчески, ни зубной щетки у меня не было, я поискала, во что бы переодеться, но нашла лишь одну из футболок Сэма с логотипом какой-то неизвестной рок-группы. Я почистила зубы его щеткой, убеждая себя, что это ничуть не противнее, чем целоваться с ним, и даже почти в это веря. Потом увидела рядом с подозрительного вида бритвой расческу и причесалась.
Приведя себя в порядок, я посмотрелась в зеркало. Меня не оставляло чувство, что я живу не с той его стороны. Время здесь не имело никакого значения.
– Нужно сообщить Рейчел, что я жива, – произнесла я вслух.
Мои слова прозвучали вполне разумно – пока я не представила во всех красках, во что это может вылиться.
Снова заглянув в комнату – Сэм все еще спал, – я спустилась на первый этаж. С одной стороны, мне хотелось, чтобы он встал, но, с другой стороны, приятно было побыть в одиночестве, зная при этом, что ты не одна. Мне вспомнилось, как я любила читать или делать домашнее задание, пока Сэм был занят чем-то своим со мной рядом. Вместе, но молча, как два спутника на соседних орбитах.
Внизу в гостиной на диване спал Коул, закинув руку за голову. Я вспомнила, что где-то в подвале должна быть кофеварка, на цыпочках вышла в коридор и начала спускаться по лестнице.
В подвале было довольно уютно, но как-то бестолково; при искусственном освещении терялось всякое ощущение времени. Снова очутиться в подвале было странно; меня охватила непонятная грусть.
В последний раз я была здесь после аварии, разговаривала с Беком, когда Сэм превратился в волка. И тогда понадеялась когда-нибудь еще его увидеть. А теперь Бек навеки утратил человеческий облик.
Я включила кофеварку и опустилась в кресло, в котором сидела во время того разговора с Беком.
Всю стену за его креслом занимали полки с книгами, которые ему никогда больше не суждено прочитать. Впрочем, и все остальные стены тоже были заставлены книжными стеллажами. Кофеварка примостилась на единственном свободном от книг пятачке. Интересно, сколько их здесь всего? Сколько книг умещается на футе полки? Десять? Я подсчитала, что книг должно быть около тысячи. А может, и больше. Даже со своего моего места я видела, как аккуратно организована вся библиотека – документалистика по темам, затрепанные романы по авторам.
Хорошо бы, когда мне будет столько же лет, сколько Беку обзавестись такой библиотекой. Не этой, своей собственной. Пещерой из слов, которую я обустроила бы для себя собственноручно. Я не знала, осуществимо ли это теперь.
Я со вздохом поднялась и бродила вдоль стеллажей, пока не наткнулась на полку с учебной литературой. Взяла несколько книг и уселась с ними на пол, осторожно пристроив рядышком чашку с кофе. Не знаю, сколько я так сидела, погруженная и чтение, пока не услышала негромкий скрип. Вскинув глаза, я увидела чьи-то босые пятки, спускающиеся по ступенькам. Это оказался Коул, лохматый и заспанный, с отпечатавшимся на щеке следом подушки.
– Привет, Брисбен, – буркнул он.
– Привет, Сен-Клер, – отозвалась я.
Коул отключил кофеварку от сети и притащил ее туда, где сидела я. Добавив мне кофе, он налил чашку себе, молчаливый и серьезный. Потом повернул голову и пробежал глазами названия книг, которые я вытащила.
– Что, решила перейти на заочное обучение? Ничего себе чтение с утра.
Я втянула голову в плечи.
– Это все, что нашлось у Бека.
Коул принялся читать дальше.
– «Как освоить программу колледжа экстерном». «Дистанционное обучение». «Специальная программа для оборотней: как получить образование, не покидая подвала». Это тебя волнует? Школа, я имею в виду.
Я вскинула на него глаза. Я сама не ожидала услышать в своих словах такую горечь. Вообще не думала, что испытываю нечто подобное.
– Нет. Ну ладно. Да, волнует. Я хотела пойти в колледж. Хотела закончить школу. Мне нравится учиться.
Я запоздало вспомнила, что сам Коул предпочел учебе в колледже «Наркотику», и замялась, не зная, как объяснить, с каким нетерпением ждала отъезда в колледж. Как описать воодушевление, которое охватывало меня, когда я просматривала программы учебных курсов – всю эту массу возможностей, – или удовольствие открыть новенький учебник и свежую, пахнущую типографской краской тетрадь. Притягательную возможность оказаться в компании людей, которые тоже любят учиться. Жить в крохотной квартирке, которая принадлежала бы мне единолично, была бы моей и только моей вотчиной.
– Наверное, это сейчас немодно, – добавила я, отчего-то чувствуя себя глупо.
Но Коул с задумчивым видом уткнулся в свою чашку и пробормотал:
– Мм, учится. Я и сам люблю это дело. – Он вытащил из стопки одну их книг и наугад раскрыл ее. Заголовок гласил «Как познать мир, не вставая с кресла»; рядом с ним был изображен человечек, занятый именно этим. – Ты помнишь все, что произошло и больнице?
Ему явно хотелось, чтобы я начала его расспрашивать. Ну, я и начала. Он в подробностях пересказал мне события того вечера, начиная с момента, когда меня стало рвать кровью и они с Сэмом отвезли меня в больницу, до того, как он выдвинул гипотезу, которая стала моим спасением. А потом рассказал, как мой отец ударил Сэма.
Мне показалось, что я ослышалась.
– Но папа же не по-настоящему его ударил? Ну, то есть, он просто…
– Нет, он от души ему врезал, – возразил Коул.
Я сделала глоток кофе. Не знаю, что поразило меня большее: то, что папа ударил Сэма, или то, какую уйму всего я пропустила, пока валялась на больничной койке и была занята превращениями. Внезапно время, которое я провела в волчьем обличье, показалось мне еще более потерянным – эти часы выпали из жизни навсегда. Словно у меня ни за что ни про что отобрали половину жизни.
Я перестала думать об этом и начала думать о том, что папа ударил Сэма.
– По-моему, – произнесла я, – меня это злит. Сэм не дал ему сдачи?
Коул рассмеялся и подлил себе еще кофе.
– Значит, я на самом деле не исцелилась, – сказала я.
– Нет. Ты просто не превратилась в волчицу, а это не одно и то же. Сен-клеры – надеюсь, ты не возражаешь, я решил назвать волчий токсин в честь себя любимого, чтобы удобнее было присуждать мне Нобелевскую премию мира, или Пулитцеровскую, или как там она называется, – все это время накапливались в твоем организме.
– Значит, Сэм тоже не исцелился.
Я поставила чашку на пол и отодвинула книги в сторону. Выходит, все, через что мы прошли, было напрасно. Это уже слишком. Большая библиотека и красный кофейник становились практически недостижимыми.
– Ну, – отозвался Коул, – тут я ничего не скажу. В конце концов, он… О, а вот и наш чудо-мальчик. Доброе утро, Ринго.
Сэм спустился почти бесшумно и теперь стоял у подножия лестницы. Ступни у него были красные после душа. Его появление самую капельку развеяло мой пессимизм, несмотря на то, что не решало ни одной из нерешенных проблем.
– Мы как раз говорили об исцелении.
Сэм прошлепал ко мне.
– От чего?
Он по-турецки уселся рядом со мной. Я предложила ему кофе; в ответ он вполне ожидаемо покачал головой.
– Ни от чего. О твоем исцелении. О средстве, которое я ищу. Я постоянно думаю о том, каким образом ты форсируешь свои превращения.
Сэм поморщился.
– Не форсирую я никаких превращений.
– Не часто, Ринго, – согласился Коул. – Но все-таки.
И душе моей забрезжила надежда. Может быть, именно Коулу будет под силу понять, каким образом все это происходит с волками Пограничного леса. Меня же он спас.
– Как в тот раз, когда ты отбил меня у волков, – подхватила я его мысль. – И потом, в клинике, когда мы заразили тебя менингитом. – Та ночь в клинике, где работала мать Изабел, казалась теперь такой далекой. И снова нахлынуло воспоминание о грусти. – Ты ничего об этом не выяснил?
Коул принялся разглагольствовать об адреналине, сен-клерах в организме и о том, что он пытается использовать необычные превращения Сэма для борьбы с волчьим токсином.
– Но если все дело в адреналине, тогда, чтобы превратиться в волка, было бы достаточно, чтобы кто-то тебя напугал, – заметила я.
Коул пожал плечами.
– Я пытался делать себе инъекции эпинефрина, то есть чистого адреналина. Это сработало, но с трудом.
Сэм нахмурился; видимо, его одолевали те же мысли, что и меня: «сработало, но с трудом» звучало несколько угрожающе.
– Мой мозг реагирует на него как-то не так, – пояснил Коул. – Холод или повышение уровня сен-клеров в организме вызывают превращение по-другому. Это трудно воспроизвести, когда не понимаешь толком, как все происходит. Все равно что пытаться нарисовать слона, ориентируясь по шуму, который он производит в пещере по соседству.
– Ну, тебе хотя бы удалось понять, что там слон, это уже само по себе поразительно, – заметил Сэм. – Бек и все остальные не смогли даже правильно определить вид. – Он поднялся и протянул мне руку. – Пойдем готовить завтрак.
