Текст книги "Миротворец 45‑го калибра. Сборник"

Автор книги: Майк Гелприн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Босяк выругался с досады.

– В самом деле ересь, – сказал он сердито. – Спятил твой святой отец на старости лет.

Аленка прижалась теснее.

– Я тоже сначала так думала, когда отец Питирим в первый раз об этом сказал. А потом… Смотри – вдруг он прав, и топтуны – это обычные грешники. Или даже праведники. В головах у них пусто, но что здесь их земля, они помнят. Или чуют, или еще что. Вот и нападают на нас, потому что думают, что мы – захватчики. А утопленники – это которые при жизни много грешили. Они в аду сидели в котлах и здесь под воду ушли – как привыкли.

– Ну и бред, – ошарашенно помотал головой Босяк. – А летуны тогда кто же?

Аленка потерлась щекой о рукав штопаной гимнастерки.

– Отец Питирим говорил – падшие ангелы.

* * *

К блиндажу вышли, когда вечерние сумерки грозились вот-вот перетечь в ночь. Босяк скинул котомку, уселся, привалившись спиной к неровной земляной стене.

– Мне пару часов хотя бы, – буркнул он. – Двое суток не спал. Сдюжишь?

Аленка переступила с ноги на ногу в темноте.

– Не знаю, – неуверенно ответила она. – Боюсь, сама усну, сил никаких нет.

Босяк обреченно вздохнул. Выспаться было необходимо, сонным им не дойти. Он на секунду позавидовал мертвякам, которым спать было не нужно вовсе. Оставалось разве что рассчитывать на чутье, острое, отточенное чутье на опасность. Или, может быть, на везение.

– Давай ложиться, – сказал Босяк.

Он скинул гимнастерку, улегся на нее спиной и подложил котомку под голову. В темноте нашарил тонкие девичьи руки, потянул вниз. Устроил Аленку у себя на груди, накрыл полой гимнастерки, укутал.

– Босяк!

– Что?

– Спасибо тебе, родной.

– Ладно, – Босяк почувствовал, что растроган. – Спи давай.

– Босяк, если мы дойдем, ты меня не бросишь?

Босяк стиснул зубы. Он еще не думал, как быть дальше, если они дойдут. А подумать бы стоило: чужая девчонка никому не нужна, у людей своих забот выше маковки. Не удочерять же ее, мысленно хмыкнул Босяк. Да и, даже если удочерить, что толку от отчима-почтаря, который уйдет и неизвестно когда вернется, а может статься, не вернется вообще.

– Не брошу, – сказал он вслух. – Придумаем что-нибудь.

– А может… – Аленка осеклась.

– Что «может»? – сквозь туманящий сознание сон пробурчал Босяк.

– Может, женишься на мне? Я работящая. Читать и писать умею.

Босяк мотнул головой, сон отступил. А если вправду, подумал он. Взять и жениться на ней, девчонке уже шестнадцать, это раньше в шестнадцать замуж не выходили, а сейчас… Куда она, в самом-то деле, без него. Если выживет, достанется еще какому-нибудь обормоту. Он мог бы осесть в укрепзоне, не век же быть почтарем, да и письма скоро писать перестанут. Что толку слать их родне, если никогда больше с ней не увидишься. А тут… Босяк вновь выругал себя, в который уже за сегодня раз – он внезапно почувствовал возбуждение. Жених хренов, мысленно рявкнул на себя Босяк.

– Спи давай, – пробурчал он вслух. – Завтра поговорим.

Аленка обхватила его руками, прижалась совсем уже тесно. С минуту Босяк вдыхал запах ее волос. Затем провалился в сон.

* * *

Пробудился Босяк посреди ночи, секунду соображал, где он, затем подался в сторону, высвободился и вскочил на ноги. Аленка засопела в темноте, заворочалась, но не проснулась. Босяк, неслышно ступая, метнулся к выходу. Замер, слушая ночь. С минуту простоял недвижно, затем расслабился – снаружи было тихо.

Почудилось, решил Босяк. Он размял плечи, уселся, за ремень подтащил к себе обрез и задумался. Поначалу – с сарказмом поразмышлял насчет женитьбы, потом мысли перескочили на услышанное накануне. А что, если не бред, внезапно подумал Босяк. Если не ересь.

Допустим, рай и ад на самом деле есть, заставил себя сделать нелепое предположение Босяк. И они, как сказал святой отец, переполнились. Древние покойники хлынули на землю и обнаружили, что место занято. Им это, естественно, не понравилось, а кому понравилось бы.

Босяк едва не рассмеялся вслух от несуразности этого предположения. Впрочем, было оно не более нелепо, чем идея об инопланетянах. Босяк заставил себя думать дальше. Допустим, мертвяки вытолпили живых в укрепзоны и успокоились. Не все – за исключением самых агрессивных и подлых еще в той, в прошлой жизни. Ну да ладно. Приспособились, значит, мертвяки и по новой осваивают теперь старые пажити. А тут… Внезапно у Босяка внутри похолодело: а тут прибывают новые мертвяки. Например, те, которые когда-то вторглись в эти края. Они еще не освоились, и они более развитые, несмотря на то что в башках у них тоже пусто. Тогда получается…

Босяк охнул. Тогда получается, что новые мертвяки будут воевать со старыми, а заодно и с уцелевшими людьми. Только более умело, чем прежние, более организованно. Подчиняясь бывшим своим царям, полководцам или кто там у них был.

От этой догадки Босяка заколотило. Выходит, мертвяки так и будут воевать, пока не изведут людей и друг друга. Стоп, подумал он миг спустя. А ведь это… Если мертвяков занять междоусобицей, им, возможно, станет не до живых.

А как же почтари, вытеснила прочие новая мысль. Почтари в нарисованную картину не вписываются – мертвяки их почему-то не трогают. Если только…

Если только мертвяки не принимают почтарей за парламентеров, осознал Босяк. Остатками памяти принимают или что у них там осталось. Парламентеров трогать нельзя, идут те по своим делам договариваться, и пускай себе идут.

С полчаса Босяк сидел недвижно, переваривая надуманное. От внезапно уложившейся в логику схемы не хотелось жить, но жить было надо, и он поднялся. Выглянул из блиндажа наружу. На востоке начинало уже светать.

– Аленка, – позвал Босяк. – Просыпайся, девочка, пора.

* * *

К полудню солнце заложило тучами, и жара, преследующая Босяка вот уже пятые сутки, наконец, унялась.

– Аленка, – обернулся он к притихшей, хмурящейся с утра девчонке. – Я знаешь что думаю?

Та вскинула на него глаза.

– Что?

Босяк остановился. Всю дорогу он непрестанно думал о своей догадке, по сравнению с которой все прочее казалось неважным. Для него неважным, но не для его спутницы. А ведь хороша девчонка, подумал Босяк. Миниатюрная, стройная, сероглазая. Ямочки вон на щеках.

– Пойдешь за меня? – неожиданно для самого себя спросил Босяк.

Аленка ахнула, отвела взгляд.

– Ты что, всерьез? – шепотом спросила она.

– Всерьез, – твердо сказал Босяк. – Так пойдешь?

Секунду спустя он прижимал ее к себе, путался пальцами в нечесаных льняных волосах, успокаивал.

– Босяк, родной…

– Что?

– Как тебя на самом деле зовут?

Босяк невесело хмыкнул.

– Борисом, – сказал он. – А знаешь, кем я был до нашествия?

– Кем?

– Не поверишь. Музыкантом. Закончил музучилище и лабал на виолончели в кабаках. В армии не служил, здоровьем был хиловат. Не знал даже, куда нажимать, чтобы из ствола вылетела пуля.

* * *

К трем пополудни выбрались на опушку – леса здесь заканчивались, дальше сплошной чередой шли поля, некогда распаханные, а ныне брошенные, заросшие сорной травой, осотом да чертополохом. Босяк недовольно вздохнул.

– Километров пятнадцать по ним топать, – сказал он. – Дрянные места – если что, не спрячешься. Но идти надо, другого пути нет.

Другого нет, отстраненно думал Босяк, сминая сапогами траву. Он исходил немало путей, побывал в трех дюжинах укрепзон, видел десятки оставшихся от городов пепелищ, а сколько раз глядел смерти в лицо, уже и не сосчитать. Теперь он идет новым путем, на этот раз к остановке на кольцевой. Босяк улыбнулся и подмигнул поспевающей по его следам Аленке.

Час спустя, едва перевалив через рассекающий поле пригорок, они напоролись на топтунов. Было тех великое множество – тысячи рассыпавшихся по полю живых мертвецов. Ближайшие ковыляли навстречу в трех сотнях метрах, не более.

– Назад, – прохрипел Босяк и попятился, увлекая за собой девчонку. – Быстрее, ну!

Он обернулся и застыл на месте. Позади тоже были мертвяки, и тоже во множестве. По всему полю, куда хватал глаз. Они приближались.

– Босяк, – с ужасом глядя на него, прошептала Аленка. – Борис, Боря… Теперь все, да?

Босяк не ответил. Это был конец, смерть подступала к ним с обеих сторон. Тем более верная, что над густой, надвигающейся на них цепью парил в воздухе десяток летунов.

Вот она, война, понял Босяк. Через десять-пятнадцать минут обе толпы сойдутся, и будет бойня. Им двоим в ней не уцелеть.

Отчаянная, вздорная мысль пришла внезапно, под стать озарению. Босяк схватил Аленку за руку и потащил за собой к подножию пригорка.

– Раздевайся! – заорал он. – Догола, быстрей!

Аленка отшатнулась. Босяк уже лихорадочно стаскивал с себя одежду.

– Быстрей, я сказал! – Босяк швырнул в сторону майку, за ней трусы. – Ну! Снимай все!

Он подскочил, помог Аленке стянуть платье, за ним белье. Сглотнул слюну от шарахнувшей по глазам девичьей наготы. Оглянулся – первые топтуны уже перевалили через вершину пригорка и теперь ковыляли к ним. Босяк за ствол ухватил обрез, задрал его над головой.

– Там, впереди, враги! – взревел он. – Бей их, ребята!

Головной мертвяк поравнялся с Босяком, обогнул его и похромал дальше. За ним другой, третий. Вот он, еще один путь, наливаясь яростью, думал Босяк, мой путь, наш, я нашел его, нашел, нашел!

– Бей их! – размахивая обрезом и прижимая к себе девчонку, истошно заорал он. – Бей их, гадов, в бога душу мать!

Интуит

На космодроме многотысячные толпы, полиция оттесняет зевак за спешно выставленный барьер. К нам, впрочем, это не относится. Мы не зеваки, или, вернее, не вполне. Мы – сотрудники «Земзвезда», единственной организации, ведающей космическими полетами за пределы Солнечной. Так что мы – изнутри барьера и находимся на космодроме по долгу службы. Хотя именно без нас троих здесь прекрасно бы обошлись.

– Еще полчаса, – говорит Ким.

Мы с Олафом разом киваем. Через полчаса на посадочную площадку должен приземлиться «Антей» – межзвездник, ушедший к системе Тау Кита полтораста лет назад и до недавнего времени считавшийся погибшим. И не просто приземлиться – за последние двадцать лет здесь уже совершили посадку полдюжины ведомых автоматикой старых звездолетов. Все – с мертвыми экипажами на борту. Команда же «Антея» – жива. Частично: в живых остались второй навигатор Стивен Керри и судовой врач Лидия Семак – полтора века назад в экипажи еще зачисляли женщин.

– Вот он, – шепчет у меня над ухом Олаф.

В небе – светлая точка. Она снижается, увеличивается в размерах и набирает яркость. Я закрываю глаза. На борту «Антея» со дня взлета прошло восемь с половиной лет. Стивену Керри сейчас тридцать пять, Лидии Семак на два года меньше. Их родственники умерли век назад. Релятивистский эффект, мать его. На секунду представляю себя на месте Керри. Меня передергивает.

Так или иначе, «Антей» отправляли вслепую. Полтораста лет назад, через четверть века после открытия принципа Орлова – Граббе, интуитов еще не было. А скорее всего, были, но их не принимали всерьез и считали везунчиками. До тех пор, пока какому-то умнику из Гарвардского университета не пришло в голову, что везение – суть величина, которую можно измерить.

* * *

Ким пробегает глазами список кандидатов, затем поднимает взгляд на меня.

– Шесть из ста двадцати, – произносит Ким задумчиво. – Янош, давно хочу вас спросить. Как вы видите это?

– Простите?

– Как вы, интуиты, ставите диагноз? – Ким щелкает пальцами, подбирая слова. – Как именно определяете, выбираете… черт! Видите же вы что-то? Или чувствуете? Или?.. Вы понимаете?

Я понимаю. Начальнику отдела по отбору кадров любопытно знать, как проявляется интуитивное предчувствие у таких, как я. А оно – никак не проявляется. Я просто иногда знаю ответ на вопрос «да или нет?». Согласно результатам проведенных в Гарварде тестов, ответ верен в девяноста случаях из ста.

– Я не могу объяснить, – признаюсь я. – Это приходит ко мне спонтанно. И возникает из ниоткуда.

Абсолютное большинство людей судит об окружающем мире, познавая его органолептически – на глаз, на запах, на вкус, на слух и на ощупь. Считаные единицы, такие, как я, – еще и интуитивно. Только где расположены органы интуиции и что они собой представляют, я не знаю. Как называются – тоже. Иные остряки уверяют, что задницей.

– Ладно, – кивает Ким и зачитывает имена вслух: – Капитан Джозеф Уотербридж. Навигаторы Владимир Сазонов и Шломо бен Ицхак. Бортинженеры Родриго Монтойа и Самвел Абоян. Врач Ир Чен Хуа. Все шесть в списке Лунстрема. Поразительно.

Ничего поразительного на самом деле нет. Скорее наоборот – поразительно было бы, попади в список Олафа Лунстрема другие люди. Олаф – мой дублер, интуит‑90, как и я. Это означает, что его ответы на вопрос «да или нет?» так же, как и мои, верны в девяноста случаях из ста. Команду набираем мы вдвоем, независимо друг от друга. И, в соответствии со статистикой, девять раз из десяти пересекаемся.

Межзвездное судно «Феникс» рассчитано на шесть человек. Им предстоит совершить полет к Бете Водолея и обратно. По времени корабля полет займет десять лет. По времени Земли пройдут два столетия. Ни мы с Олафом, ни завкадрами Ким не знаем, сбудется ли прогноз. И никогда не узнаем. Нам бывает лишь ведомо, что на вопрос, вернется ли такой-то, если уйдет в полет на «Фениксе», неизвестные нам органы интуиции ответили «да». Или – «нет».

Команду на «Феникс» мы подбирали полгода. Каждый из ста двадцати кандидатов прошел через «примерку» – так мы называем процесс отбора. Он состоит из разработанных для интуитов тестов, разбавленных досужей болтовней ни о чем. И продолжается примерка до тех пор, пока интуит не приходит к ответу. Тому самому – на вопрос «да или нет?».

В нашем случае «нет» означает, что кандидат, окажись он зачислен в команду, назад не вернется. Погибнет ли он в пути, умрет от болезни или пропадет без вести, мы не знаем. Мы лишь видим, что ему не светит.

А вот насчет «да»…

Я полагаю, что «да» означает «есть шансы». Олаф более оптимистичен, он добавляет «хорошие». Проверить, однако, сумеют лишь наши отдаленные потомки. Если пожелают.

Мы не ясновидящие. Не предсказатели будущего и не гадатели прошлого. Спроси меня, кто будет через десять лет чемпионом мира по теннису, я не отвечу. Для того чтобы получить этот ответ, кандидата на чемпионский титул надо доставить ко мне. Или меня к нему. И вот тогда…

По данным тех же гарвардских исследований, вероятность правильного ответа обратно пропорциональна отдаленности события по времени. С коэффициентом. Значение коэффициента пока неизвестно – не хватает данных. На год вперед я интуичу с тем же девяностопроцентным показателем. На три – он уже падает до восьмидесяти девяти с половиной. На большие сроки – не высчитано, данных недостаточно для определения. На двести лет вперед – Господи, помоги мне.

* * *

Экипаж «Феникса» сформирован. У нас безделье, на работе мухи дохнут. Развлекаемся с Олафом в орлянку. Он бросает монету, я угадываю.

– Решка. Орел. Орел. Орел. Решка.

Попадание, как обычно, девять из десяти. Достаем колоду карт и меняем орлянку на красное-черное. От карт переходим к лото – чет-нечет. Результат одинаков.

Ким застает нас за изучением линии тотализатора. Мы делаем ставки. Друг другу на воздушные деньги. Самое сложное для интуита – борьба с искушением сыграть. Оно, это искушение, преследует нас, давит, не дает спать по ночам. Играть на интерес интуитам запрещено. По закону. С уголовной статьей в случае нарушения. Статья грозит немалым сроком. И, тем не менее, сколько раз я видел во сне, как срываю банк в Монте-Карло или обнуляю годовой доход букмекерской конторы в Эдинбурге.

– Стартует новый проект, – говорит Ким. – Я только что был у главного. С завтрашнего дня начинаем работать. Утром нам, всем троим, предстоит дать подписку о неразглашении.

Такого у нас еще не было. Я переглядываюсь с Олафом.

– В чем дело? – спрашивает он. – О каком неразглашении идет речь?

Вместо ответа Ким скармливает встроенной в столешницу персоналке овальный чип. На мониторе лицо Лидии Семак, его сейчас знает на Земле каждая собака.

– …пятая от звезды планета, – говорит Лидия. Голос у нее глубокий, но словно надорванный, под стать усталому выражению белокожего, узкого, почти аскетического лица с не поддавшимися косметике морщинами в уголках больших серых глаз. – Несомненная цивилизация, технологически развитая, воинственная. «Антей» подвергся атаке через двое суток после выхода из витка Орлова – Граббе, мы еще не успели погасить скорость. Атаковали внезапно, без попыток войти в контакт, практически беспричинно.

Ким смотрит на нас исподлобья.

– Вопросы? – роняет он.

Вопросов нет. Все понятно без них.

– Операция военная, – говорит Ким. – Окончательно еще ничего не решено, но, судя по всему, к Тау Кита пойдет боевая эскадра. По словам главного, проект классифицирован по разряду «А» – чрезвычайной важности. Финансирование неограниченное, на реализацию брошены ресурсы человечества. Нам же предстоит отобрать несколько сотен солдат. За весьма короткий срок, ко всему.

* * *

Сержант-коммандер Луис Авила. Двадцать девять лет. Восемь боевых операций, три ранения, медалей полна грудь. Внешне похож на гориллу. Выпяченная челюсть, глубоко посаженные глаза, выдающиеся надбровные дуги.

– Какой ваш любимый цвет? Где предпочитаете проводить отпуск? Какой тип женщин вам нравится? – Идет примерка, я забрасываю сержанта вопросами.

– Красный. По хрен. Сисястые, – коротко отвечает Авила.

– Боитесь ли вы ядовитых насекомых? Змей?

– Я ничего не боюсь.

– Спасибо.

Ответ – «нет». Сержант Луис Авила из рейда в систему Тау Кита не вернется.

Лейтенант Стефан Войнович. Ответ – «нет». Капрал Николай Беляков. Ответ – «нет». Рядовой Сайго Такамура. Ответ – «нет».

К ночи я выбиваюсь из сил. Примерка шла весь день. Результат нулевой. У Олафа тоже.

Назавтра ситуация повторяется. И через день. И через неделю. Ким ходит мрачнее тучи. Нас усиливают тремя интуитами‑80. Еще одна неделя, результат прежний.

Главный вызывает к себе. Расхаживает по кабинету – сутулый, длинный, усталый.

– Потенциальная опасность для человечества, – говорит главный. – Судя по записям с «Антея», они от нас отстают. Ненамного. Как только там найдут принцип Орлова – Граббе… Выйдут в межзвездное пространство. И тогда…

Объяснять, что «тогда», не надо, понятно и так.

– Сколько у нас времени? – спрашивает Ким.

– Не знаю, – главный пожимает плечами. – Месяц. Может быть, полтора. Медлить нельзя, если не найдем людей, полетят те, кто отбор не прошел. Камикадзе. Информация об уровне тау-китянской цивилизации нам необходима – жизнь горстки людей в данных условиях не имеет значения. Но нужен один. Хотя бы один, который вернется. Как гарантия, что вернется хотя бы один звездолет. Пускай не гарантия, пускай даже надежда.

Примерки продолжаются. Капитан Радж Сириконда. Ответ – «нет». Старший сержант Лин Чанг. Ответ – «нет». Рядовой Антуан Леже. Ответ – «нет».

* * *

Наверное, полтора века назад Лидию Семак считали красавицей. Сейчас ее, пожалуй, можно назвать миловидной. С натяжкой.

Лидию наладил к нам главный. Просил ее повспоминать. Все подряд, любые мелочи, на всякий случай.

– Навряд ли я смогу вам помочь, – говорит Лидия. – Все, что я знала и видела, давно и неоднократно изложено и зафиксировано.

– Расскажите, что вы чувствовали, – прошу я. – Когда… Когда это случилось.

– А ничего. – Лидия улыбается, и лицо ее внезапно преображается, молодеет, сквозь усталую маску проглядывают едва ли не детские непосредственность и доверчивость. – Совсем-совсем. Первый пилот бросил корабль в прыжок, я не успела ничего почувствовать. А затем пришел страх. Вместе с перегрузкой, чудовищной, не знаю, как нам со Стивеном удалось выжить. И потом еще четыре года… – Улыбка слетает с лица, вновь превращая его в усталую маску. – Полумертвый, едва управляемый корабль с десятью процентами расчетного экипажа на борту. Каждодневное ожидание смерти. Вот, собственно, и все. Мне еженощно снятся кошмары, я не могу спать, снотворное не помогает. Я не герой, понимаете? Никакой не герой. Я не должна была тогда соглашаться!

Лидия беззвучно плачет. Олаф встает, наливает в стакан воды из графина, подносит.

Не знаю, как мне приходит в голову эта мысль. Но она приходит, и я на секунду замираю. И, не сдержавшись, шумно выдыхаю, когда осознаю ответ – «нет».

– Ты тоже? – спрашивает Олаф, когда за Лидией захлопывается входная дверь.

– Что «тоже»?

– Примерял ее?

Я чувствую, что краснею. Потом соображаю, что «тоже» означает – я не одинок. Олаф провел примерку параллельно со мной.

– Да, – признаюсь я. – Проклятая работа. Хорошо, не примерил себя вместе с ней.

Олаф отворачивается, а я сижу, вцепившись в подлокотники кресла и стараясь унять дрожь. Хочется засветить самому себе по морде – так, чтобы от души, с размаху. В голове сумбур, и лишь одно слово бьется в висках. То, которое я только что осознал, когда примерил на полет нас обоих. Вместе – Лидию и себя.

«Да! – кричит во мне кто-то очень чужой и посторонний. – Да, да, да! У вас есть шансы, если вдвоем».

Медленно, очень осторожно я вновь примеряю Лидию. Ответ – «нет». Себя. «Нет». Нас вдвоем. Ответ – «Да». «Да. Да. Да. Да…»

* * *

Лейтенант Стефан Войнович. Примерка в изменившихся условиях. Ответ – «нет». Капрал Николай Беляков. Ответ – «нет». Сержант-коммандер Луис Авила. Ответ – «да».

У них есть шансы. У некоторых. В том случае, если с боевой эскадрой в систему Тау Кита уйду я и бывший судовой врач Лидия Семак. Не знаю, как объяснить этот выверт. Знаю лишь, что это несправедливо.

Что будет со мной, если она согласится. Я не хочу лететь. Не желаю. Не желаю пытать судьбу. Я не верю. Ни самому себе, ни Олафу, ни троице пришлых интуитов – никому. Я никакой не военный, не звездолетчик и боюсь отчаянно, боюсь крови и боли. И страха. Я и в самолете-то летать боюсь.

Маюсь неделю, другую, месяц. Я попал в зависимость. В зависимость от решения незнакомой, по сути, истерички. Она согласится – и меня принудят, заставят. А даже если нет – я не выдержу. Я в глаза людям смотреть не смогу!

– Никто не может вас заставить, Янош, – говорит Ким вежливо и бесстрастно. Его узкие корейские глаза не выражают ничего. – Это ваш выбор, Янош, исключительно ваш.

Я не выдерживаю. Подаю заявление на увольнение, Ким подписывает не глядя. Несу главному. С меня довольно, к чертям. Пускай летит кто угодно, только не я. Пускай Олаф. Ах да, его примерка дала ответ «нет» в любых сочетаниях. Плевать. Не полечу. Будь проклята та минута, когда я примерил себя. Хотя… Олаф наверняка примерял параллельно со мной, и утаить результат не удалось бы в любом случае.

У главного в кабинете сюрприз. Лидия Семак – сутулится, жмется в кресло. Сейчас она похожа даже не на смертельно усталую, изможденную ночными кошмарами некогда миловидную женщину, а на затравленного зверька.

Останавливаюсь в дверях, смотрю на нее, затем делаю шаг вперед, другой. Главный, стараясь ступать бесшумно, огибает меня, бочком втискивается в дверь, прикрывает ее за собой.

– Позавчера умер Стивен, – говорит Лидия тихо. – Общее истощение организма, сердечная недостаточность. Теперь моя очередь. У меня больше никого нет. И ничего. Сто пятьдесят лет разницы с любым и каждым. И я подумала… – Лидия вскидывает на меня глаза. – Я подумала, может быть…

– Что ты подумала? – Я не замечаю, что обращаюсь на «ты».

– Это ведь не просто так, – говорит Лидия, почти шепчет. – Что-то произойдет там. Ну там, когда мы выйдем из последнего витка. Что-то, требующее мгновенных решений, интуитивных. Поэтому с интуитом у нас появятся шансы.

– «У нас»? – эхом повторяю я.

– У нас с тобой. Может, будет так, что я помогу тебе. Или еще как-нибудь. Неважно. Я боюсь, смертельно боюсь. Я ненавижу себя за то, что сделала. Тоже неважно. Вчера я подписала контракт.

* * *

В казино прохладно, нарядно и весело. И людно. Подхожу к рулеточному столу, ставлю на красное. Удваиваюсь, теперь на черное. Снова на красное. На зеро. Не глядя, сгребаю выигрыш, бросаю за спину напарнику: «Обналичь». Двигаюсь к столу баккара.

– Класс, Янош, – говорит напарник, сержант-коммандер Луис Авила. – Класс, амиго.

Я играю всю ночь, не думая ни о чем и ни о чем не заботясь. Завтра утром Луис положит выигрыш на счет Стивена Полторацки. Это наш с Лидией сын, еще не рожденный, донорские клетки заморожены в генетическом банке. Он родится, когда мы вернемся. Или если мы не вернемся. Или если один из нас.

Я не знаю, что означает «да». Возможно, у нас есть шансы. Возможно, хорошие. Возможно даже, что девять из десяти. И возможно, что их нет вообще.

Я делаю последнюю ставку. Осталось два дня, меня не успеют задержать. И доказать, что играл интуит, не успеют.

Послезавтра. Послезавтра мы улетаем.