Текст книги "Любовная аритмия"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Еще через день Татьяну начало раздражать присутствие Анжелы в доме. Они с домработницей только здоровались по утрам и перебрасывались несколькими фразами по поводу ключей и каких-то бытовых мелочей. Анжела жила своей жизнью и Татьяне никак не помогала. Если утром она оставляла немытую чашку, то в обед находила ее на том же месте, где оставила.

Ночью она проснулась от грохота. Спустилась вниз и увидела совершенно пьяную Анжелу, которая стояла на кухне, курила и варила какой-то суп.

– Что вы делаете? – спросила Татьяна.

– Суп тебе на завтра варю. Не жрешь ведь ничего, – ответила та.

На кухне воняло какой-то гадостью.

– Вы не могли бы курить на улице, а не в доме. – Татьяна еле сдержалась, чтобы не устроить скандал и не разбудить дочь, и ушла наверх.

«Это переходит все границы! – написала утром Татьяна Максу эсэмэску. – Она курит в доме, хамит, совершенно ничего не делает. Даже пол на кухне не моет».

«Я позвоню Артему. Не нервничай», – ответил Макс.

Видимо, какой-то разговор между хозяином дома и Анжелой состоялся. Домработница встала с утра пораньше и начала двигать мебель, вытирать пыль.

– Помоги мне ковры вытрясти, – попросила она. – После инсульта руки нет.

Татьяне стало стыдно. За себя, за свои слова. Она взяла ковры и вытащила их в сад. Потом помыла полы, вычистила плиту. Анжела ушла елозить тряпкой наверх. Татьяна затащила ковры в дом и расстелила.

«Все», – сказала она себе.

Когда Татьяна играла с Мусей, до нее дошло, что это она, а не домработница убрала дом.

«Я делаю за нее ее же работу, – написала она Максу, – устала как собака. Она мне только на нервы действует».

– Чё ты такая замученная? – спустилась к ней Анжела.

– Устала, – ответила Татьяна.

– От чего? – искренне удивилась домработница.

– От всего, – огрызнулась Татьяна.

Настроение в последние дни у нее было отвратительным. Она уже двадцать раз пожалела, что придумала этот отпуск. Лучше бы послушалась Макса – уехала в отель, где не нужно было бы ни готовить, ни убирать. Ее все раздражало – и погода, которая никак не могла установиться, и дом с его незакрывающимися дверьми и начинающим подтекать унитазом.

– Унитаз течет, – сказала она Анжеле.

– Ну и что? Он давно течет. Ходи в туалет наверх, – ответила та.

– Я не хочу наверх. Я хочу пользоваться нижним. Мне так удобнее.

Анжела не ответила. Посмотрела на Татьяну с выражением «зажралась баба, унитазы перебирает».

– А нельзя сантехника вызвать? – уточнила Татьяна.

– В принципе можно.

Татьяна поняла, что Анжела никого вызывать не собирается.

Подхватив Мусю, Татьяна пошла к соседу.

– Ангел мой, – обнял ее за плечи Дима. – Адаптогенчик?

– Нет, у нас там унитаз течет, и давно, а Анжела не собирается вызывать сантехника, я устала, она меня выводит из себя, Муся плохо спит, я вообще не сплю, раздражаюсь без повода, – выдала Татьяна.

– Все понятно. Прими. – Дима налил ей полстакана местной водки.

– Я столько не выпью, – сказала Татьяна.

– Ха, – ответил Дима. – Тут по-другому пьется. Легче. И выветривается быстро. Тут многие даже курить начинают. Вкусно.

Татьяна выпила.

Через два часа ее рвало.

– Два литра воды, пей, – совал ей кружку в руки Дима. – Блюешь до чистой воды. Поняла? До чистой воды!

– Я не могу! У меня же Муся! – плакала Татьяна.

– А что Муся? – стал серьезным Дима. – Живот спокойный? Пальпируется? Температуры нет? Значит, все в порядке.

– Я отравилась, – стонала Татьяна, – кажется, рыбой. На обед жарила….

– Конечно, ангел мой, отравилась, никто и не говорит, что ты нажралась семидесятиградусной водяры! – отвечал Дима, держа ее над унитазом.

– Выйдите, я сама, – просила она.

– Я же доктор, обижаешь, ты мне так даже больше нравишься.

– Что вы такое говорите?

– Шучу, шучу, пей давай еще.

– Не могу больше.

Татьяна доползла до дивана и рухнула. Дима рылся в ящике с инструментами. Муся, стоя рядом, облизывала железный длинный трос для прочистки засоров.

– Муся, – простонала Татьяна, – грязное, нельзя в рот, заберите у нее….

– Спокойно, мамаша, вот не проблевалась до чистой воды, как я говорил, поэтому все еще плохо, а ребенок должен есть грязь. На, детка. – Дима протянул ей резиновую прокладку для крана, в которую Муся в состоянии полного счастья вгрызлась зубами.

Татьяна провалилась в сон. Глубокий и спокойный. Когда она открыла глаза, то не сразу поняла, где находится, который час и почему она спит одетая на диване. Через секунду Татьяна закричала:

– Муся!

Она подскочила, хотя ноги не держали. Муся с Димой и Анжелой была на террасе. Анжела кормила девочку блином. Дима сидел и смотрел на море.

– Доброе утро. – Татьяна плюхнулась на стул.

– О! Кофейку или чего покрепче? – радостно приветствовал ее Дима.

Анжела молчала.

– Кофе, – попросила Татьяна.

– На, я еще не пил. Только сварил. – Дима пододвинул к ней чашку.

– Мусечка, – протянула к дочери руки Татьяна, – ты ешь блинчик? Анжела, спасибо вам большое.

Анжела опять не ответила. Встала и ушла.

– Она нормальная баба. Мозг выносит иногда, а так ничего, – сказал Дима. – Как самочувствие?

– Отвратительно.

– Ясный пень. Говорил тебе, пей воду. Два литра воды в день. Понятно?

– Понятно.

– Унитаз я починил. Муся помогала. Правда, «Доместоса» нажралась. Не смотри на меня так. Все нормально. Я же доктор. Отличная девочка с нормальным иммунитетом. А вот тебе, дорогуша моя, стоит о здоровье подумать. Нервы ни к черту. Сосуды никудышные. Печенку почистить надо.

– Какой ужас, – простонала Татьяна. – Мне кажется, я с ума схожу. Какой-то Кафка.

– Почему Кафка? – обиделся Дима. – Жизнь такая.

– Вы себя-то вылечить не можете… Только не обижайтесь.

– Да я и не обижаюсь, – пожал плечами Дима, – но я еще не весь мозг пропил. Кое-чего помню.

– Я хочу уехать отсюда. Два месяца не выдержу. Или в отель надо переезжать, – сказала Татьяна.

– Из-за Анжелы? Она ведь совсем не идиотка.

– Я и не говорю, что она идиотка. Просто мне тяжело с ней. Под одной крышей. Она детей не любит. И сама тяжелая.

– Наверное… Смотри, какой вид на море. Офигеть можно. Отсюда не видно, что там после дождя и шторма говно плавает. Так и с Анжелой. Ты ее не знаешь.

– И не хочу узнавать, если честно.

– Ну да. Зачем тебе лишняя информация?

Муся бросила игрушку и пошла за Анжелой наверх.

– Муся, стой, куда ты собралась? – кинулась к ней Татьяна, сгребла в охапку и посадила на колени.

– Ладно, пойду я, – проговорил Дима. – Заходи, если что.

Погода была замечательная. Татьяна решила пойти на пляж.

* * *

Пляж – несколько лежаков, стоящих на бетонном пирсе под соломенными зонтиками, о которые все бились головой, чертыхались и опять бились, – Татьяна про себя называла подиумом. Русские отдыхающие – домовладельцы и гости – приходили сюда, как на набережную, на променад, сделать круг, пообщаться, посидеть недолго и уйти. У каждого было свое «забронированное» место.

Татьяну местное сообщество не приняло. Она не была знаменитостью и женой знаменитости. Не писала картины, не снимала кино, не проектировала дома, чем занимались члены этого комьюнити, насколько она успела понять из разговоров. Она была просто женой и мамой.

– А вы где живете? – спрашивали ее.

Сначала она отвечала, что в белом доме, а потом стала говорить «у Артема» – так было понятнее. С Артемом она была не знакома, но говорила, что да, знакомы, друзья. Так было проще. Но комьюнити все равно ее не принимало.

– Вы не обращались к невропатологу? – спросила ее дама в шляпе.

– Нет, а что? – испугалась Татьяна.

– Надо бы. У вас ведь первый ребенок? – Дама смотрела на Татьяну, как на идиотку.

– Нам не нужен невропатолог, – ни с того ни с сего взорвалась Татьяна. – Я сама разберусь. У нас есть частный врач.

– Рада, что вы в надежных руках, – сухо ответила дама и демонстративно отвернулась.

– Зря вы с ней так, – шепнула Татьяне другая дама. – Вы знаете, сколько стоит ее консультация? Она известный филолог, врач и педагог.

– Так филолог или врач? – уточнила Татьяна.

Дама не ответила. Подернула плечами и отошла.

Особенно Татьяну раздражала манера «местных русских жителей» переодевать купальники и плавки, обернувшись полотенцем. Она не понимала, почему нельзя надеть купальник дома и не устраивать публичный стриптиз. Единственный человек, который ей был чем-то симпатичен, – странный художник, который выходил на «подиум», раскидывал руки и говорил всегда одну и ту же фразу: «Хорошо-то как, Господи!» Почему-то именно к нему тянулась Муся, всегда улыбалась, когда его видела. Стоило же какой-нибудь из дам протянуть к девочке руки, та начинала плакать навзрыд.

– Натуся, – радовался художник и хватал ногу малышки губами.

– Она Маруся, Муся, – в который раз говорила Татьяна.

– Ну конечно, Маруся, прекрасное имя, – извинялся художник.

На следующий день он опять называл Мусю Натусей. Девочка откликалась и протягивала ногу – чтобы продолжить игру.

После того как Муся обкакалась прямо на пляже – Татьяна бегала отмывать дочь в море, застирывала трусики и из пластиковой бутылки поливала лежак, – компания вообще стала ее сторониться.

– Неужели нельзя надеть на ребенка памперс? – услышала она замечание врача-филолога-педагога.

– О чем вы говорите? Нет культуры поведения, – ответила ей вторая дама.

Настроение Татьяны портилось с каждым днем.

Помимо сумасшедшего художника она по-дружилась с женщиной, выходившей на пляж всегда в черном купальнике и красных бусах, – Еленой. Оказалось, что Елена – матушка, жена местного священника. На пляж она приходила в длинной юбке, с замотанной косынкой головой, а раздевшись, становилась обычной женщиной. Они обсуждали крем от морщин местного производства, удивительный шампунь, который делают монахи в местном монастыре, от которого начинают расти косы, распродажу в магазине, где продаются юбки. Мусе Елена тоже нравилась. Пальцы матушки были унизаны кольцами. Одно – с камнем, бирюзой, Мусю просто завораживало. Елена протягивала руку и шевелила пальцами. Муся открывала рот и осторожно, одним пальчиком трогала кольца.

– Идите поплавайте, я посижу, – предлагала Елена.

– Вам не сложно? Правда?

– Это счастье, – отвечала матушка.

По грустной и злой иронии жизни, они с мужем – совершенно здоровые люди – оказались не способы дать жизнь ребенку. Подходили друг другу во всем, кроме этого. «Бог не дал», – говорил муж Елены. «Сама свою судьбу выбрала. Вышла бы замуж за другого – и детей бы родила», – думала матушка.

Была еще Женька, которая приезжала сюда каждый год, знала всех, и все знали ее. Ей было плевать на условности, и она всегда радостно приветствовала Татьяну, как старую знакомую. Женька быстро плавала до камня и назад и усаживалась за столик в кафе. Она, что тоже все знали, медленно спивалась.

Татьяна иногда подсаживалась к ней попить кофе и поболтать ни о чем. В Женьке было то, что Татьяну притягивало, – темперамент, кураж, чувственность. Татьяна вспоминала один день. Женька привычно сидела в баре и бездумным взглядом смотрела на дорогу. Татьяна проходила мимо – Женька ее не заметила, смотрела куда-то сквозь. Глаза были огромные, от черноты на веках казались накрашенными. Татьяна подошла сама.

– Привет, – сказала она.

– Это ты? – удивилась Женька, с усилием очнувшись.

– Ты чего такая? – спросила Татьяна, засовывая в рот дочери печенье, чтобы та не раскричалась.

– Какая? Я? Что, прости?

– Что с тобой происходит? Ты нормально себя чувствуешь?

Утром на пляже она заметила на бедре Женьки синяк. Огромную гематому. На пляже та роняла вещи, сигареты, билась об лежак, спотыкалась на ровном месте.

– Что мне делать? – спросила вдруг Женька и посмотрела на Татьяну, как на последнюю надежду.

– В каком смысле? Ты много выпила?

– Я пью мохито. Безалкогольный, – тихо и спокойно ответила Женька.

– Что с тобой?

– Я его люблю. Понимаешь? Так не бывает. Чтобы так все совпадало. – Женька наклонилась к столу и зашептала: – Все, абсолютно все. Я могу с ним не говорить, он читает мысли. Он… Он родной. До истерики. Мне страшно становится.

– Кто он? – Татьяна доставала из сумки бутылочку с компотом, мысленно подсчитывая, сколько времени дочь еще просидит спокойно.

– Ты же его видела! Он вчера ко мне подходил на пляже.

– Прости, я не помню, – ответила Татьяна.

– Ну как ты не помнишь? Как ты могла его не заметить? – почти кричала Женька.

Женька болтала на пляже и пила кофе со всеми знакомыми, которые подходили, уходили, приходили снова… Опознать в этой череде егобыло решительно невозможно.

– И чего ты страдаешь? – спросила Татьяна, беря дочку на руки и отвлекая ее трубочкой из Женькиного мохито.

– Мы никогда не будем вместе. У нас нет будущего. Все закончится. Или уже закончилось. Я не знаю.

У Женьки был муж, некогда успешный, известный, но в последние годы переживающий кризис сразу всего – и среднего возраста, и творчества, и самоопределения. Женька забрала сына и уехала к знакомым после того, как муж отправился изучать буддизм с восемнадцатилетней буддисткой. Денег будущий буддист ей не оставил. Вернуться домой у Женьки не было никаких сил. Уже второй месяц она мыкалась по знакомым. За возможность пожить в доме платила щедро – готовила, пекла пироги. Была незаменима на вечерних посиделках, рассказывая байки и «держа» стол. Умела льстить, не переходя грани, умела слушать, была легка на подъем. Кто-то ее жалел. Кто-то пользовался. Кому-то было просто скучно.

– Жень, тебе это только кажется, – сказала Татьяна, играя с дочкой в «ладушки». Она хотела уйти и не могла. Муся уже измаялась, но Татьяну держал Женькин взгляд. Она такой не была, когда приехала. Сейчас, хоть ей и было плохо, она горела изнутри. Ее можно было подключать к лампочке – загорелась бы. Приехала она потухшая, сгоревшая.

– Наверное, – грустно кивнула Женька.

– И что? А он? – продолжала разговор Татьяна, приговаривая «по кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам», подбрасывая Мусю на коленках.

– Он не сказал, что меня любит. Понимаешь? Я боюсь. – Женькины глаза казались безумными.

– Ты же понимаешь, что это только слова? – пыталась воззвать к ее рассудку Татьяна. – Вы давно знакомы? Ты его хорошо знаешь?

– Нет, дело не в этом… Если бы он только сказал… – замахала руками Женька и опрокинула стакан, на что даже не обратила внимания. – Если бы он сказал, что любит… Я бы все бросила.

– Так бы и бросила?

Все знали, что Женька никогда не бросит мужа. Потому что так устроена. Потому что он никогда ее не отпустит. Потому что, наконец, есть сын, который отца боготворит. И это была не первая Женькина «любовь» и не первая молоденькая буддистка в жизни ее мужа.

– Не знаю. Мне хотелось это услышать. Понимаешь? Просто услышать. Почувствовать, что я еще могу… Заслуживаю того, чтобы меня любили. Пусть бы он соврал. Пусть бы это было на несколько дней.

– Жень, пойдем домой, а? Мы тебя проводим, – предложила Татьяна.

– Да, пойдем, – согласилась она, хватая сразу и Татьянину сумку, и коляску, чтобы помочь.

– Жень, все будет хорошо. – Татьяна хотела ее успокоить, но понимала, что говорит банальность.

Женька посмотрела на нее, как на больную.

– Да, все будет хорошо, – кивнула она, – муж бросит свою буддистку и вернется. Мы будем жить, как раньше. А я буду вспоминать, как встретила человека, который был моим. Ты не понимаешь, о чем я. У тебя такого никогда не было…

– Почему не было? – обиделась Татьяна, хотя она и правда никогда не теряла головы от чувств.

– Потому что ты бы тогда так не говорила.

– Жень, посмотри на это по-другому. Тебе сейчас не просто…

– Замолчи, пожалуйста, я знаю все, что ты скажешь, – оборвала ее Женька. – Замолчи. Не хочу. Только не сейчас. Я и сама все знаю.

Женькин муж бросил буддистку и приехал за ней и сыном. Они перебрались к очередным знакомым, и Татьяна ее не видела некоторое время. Увидела опять в кафе. Женька сидела с мужем и сыном. Смеялась. Татьяна решила пройти мимо, сделав вид, что не заметила. И только обернувшись, поймала Женькин взгляд: та смотрела на дорогу – бездумно, безумно. Как будто искала в толпе знакомую походку. Знакомую рубашку, лицо, спину. Взгляд загорался в надежде и потухал, когда оказывалось, что он – не тот. Не он.

* * *

Это местечко не было рассчитано на маленьких детей, что удивляло Татьяну. Во всем городке она не нашла ни детской площадки, ни сломанных качелей, ни ржавой лесенки. Даже футбольного поля не было – дети играли в мяч на школьном пятачке или на лужайке перед церковью. Детей в городке вообще было мало.

Хотя именно в этом месте Татьяна хотела бы оказаться в старости. Мягкий климат, вынужденная физическая нагрузка от хождения по горам, море и натуральные продукты – чего еще желать? Идеальные условия для долгожителей. Все «старики», как мысленно называла их Татьяна, приходившие на пляж, были в отличной форме – подтянутые, поджарые, крепкие.

Однажды случился переполох. Местное комьюнити собралось на берегу и что-то бурно обсуждало. Оказалось, что пропала восьмидесятилетняя Елизавета Ивановна. Уплыла минут сорок назад и не вернулась.

– Это какая? – тихо спросила Татьяна у стоявшей поблизости женщины.

– В розовой резиновой шапочке, – прошептала в ответ та.

Татьяна хорошо помнила эту старушку, приходившую на пляж очень рано и плававшую при любой погоде и температуре воды. Плавала она, надо признать, отлично, подныривая под заградительные буи. Все знали, что она плавает до дальнего камня – минут пятнадцать, если плыть быстро.

– Поплыву за ней, – сказала женщина лет пятидесяти, дочь Елизаветы Ивановны, и решительно вошла в воду.

Прошло еще сорок минут.

– Вы не присмотрите за Севой? – подошла к Татьяне молодая женщина с маленьким мальчиком. – Сплаваю за ними. Я быстро.

Татьяна кивнула и взяла за руку Севу. Молодая женщина, как она догадалась, была внучкой Елизаветы Ивановны.

Еще через полчаса весь пляж только и говорил, что о Елизавете Ивановне.

– Надо на лодке идти, – сказал Владимир Иванович, в прошлом капитан дальнего плавания.

– Врача возьмите! – крикнула какая-то женщина.

– Где мы сейчас врача найдем? – махнул рукой Владимир Иванович.

– Надо за Димой сбегать. Он же врач, – предложила Татьяна.

Кто-то побежал за Димой.

– Луна убывает, опасное время. Я сегодня тоже как дурная хожу, давление, – проговорила еще одна дама.

– Елизавета Ивановна – сердечница, – отозвался кто-то с дальнего лежака.

– А у ее дочери – давление, – вставил кто-то.

Владимир Иванович взял на себя руководство спасательной операцией. Он выводил лодку в море, требовал, чтобы Дима надел спасательный жилет, просил соблюдать спокойствие.

– Я к маме хочу! – заплакал Сева.

– Привезем мы твою маму, – строго сказал Владимир Иванович.

Резиновая лодка, преодолевая волны, завернула за камни.

На пляже было непривычно шумно. Паника нарастала. Вновь пришедшим рассказывали, что утонула бабуля-сердечница, да к тому же с давлением. А следом за ней утонула и дочь, у которой на глубине свело ногу (откуда взялась эта версия?), и внучка, которая не смогла вытащить двух женщин. И вот теперь маленький Сева остался сиротой. То есть еще не остался, но наверняка останется, потому что луна убывает. И вообще в прошлом году двое здесь утонули, прямо на этом пляже.

Еще через пятнадцать минут народ бился в истерике.

– Едут! Плывут! – послышался женский голос.

Резиновая лодка почти наполовину ушла под воду под весом пассажиров. В лодке сидели все три женщины. Диму рвало. Капитан дальнего плавания ругался матом так, что заглушал звук прибоя.

Когда все оказались на берегу, народ обступил женщин в ожидании подробностей.

Оказалось, что сначала выловили внучку Елизаветы Ивановны, которая доплыла до дальнего буйка и дальше не смогла – устала бороться с течением. Она зацепилась за буй и рыдала в голос. Потом увидели и дочь, которую течением прибило к скале. Она распорола, вылезая на камни, ногу, но в целом была в порядке.

Елизавету Ивановну подобрали на самом дальнем диком пляже. Она к нему уверенно гребла. Правда, уже по-собачьи.

– Мы сейчас вас вытащим! – закричал ей Дима.

– Не надо меня вытаскивать. Я отлично плыву. Просто моя скорость чуть меньше скорости течения, вот меня и прибило, – ответила Елизавета Ивановна.

Дима из-за шума лодки и волн ничего не услышал.

– Не волнуйтесь, мы вас спасем! – крикнул он.

– Я не волнуюсь, – рассердилась Елизавета Ивановна, – это вы мне мешаете плыть!

– Поднимайтесь на борт, – строго велел Владимир Иванович.

Елизавету Ивановну вытаскивали долго – она никак не могла закинуть ногу в лодку.

– Давайте мы вам веревку бросим, вы зацепитесь! – кричал ей Дима.

– Не нужна мне ваша веревка, – ругалась Елизавета Ивановна, но за веревку зацепилась. Впрочем, идея была плохой – из-за волн бабуля все время оказывалась под водой.

– Вы меня утопите! – закричала она, откашлявшись. – Лучше б я сама утонула!

– Елизавета Ивановна, пожалуйста, – умолял ее Дима. – Давайте еще разик попробуем вас в лодку затащить.

– Как вы мне все надоели! Никакого покоя! Даже в море меня достали! – ругалась бабуля, которую все же удалось затащить в лодку. – Плыла себе, никого не трогала, пешком бы дошла с пляжа.

Ее дочь сидела в некотором ступоре и рассматривала свою ногу, осторожно трогая окровавленный бинт. Внучка Елизаветы Ивановны, в которую Дима влил водки, продолжала плакать. Самого Диму опять мутило. Владимир Иванович молчал и управлял лодкой так, как будто стоял за штурвалом крейсера.

Когда паника улеглась и все стали медленно расходиться, продолжая обсуждать происшедшее, дочь Елизаветы Ивановны вдруг подскочила, забыв про больную ногу, сорвала с головы матери купальную шапочку, в которой та так и сидела, побежала на пирс и закинула ее далеко в море.

– Все! – крикнула она шапочке.

Внучка уже не плакала. Она целовала Севу, который пытался вырваться из материнских объятий, и подвывала. Дима молча наливал водку в рюмку, выпивал залпом и снова наливал. Владимир Иванович привязал лодку и еще долго сидел в шезлонге, глядя на вдруг успокоившееся море. Волны мучили резиновую шапочку, которая билась о камни, цеплялась розочками, но ее опять сносило на глубину.

Почему-то именно это происшествие успокоило Татьяну. Даже нет, не успокоило. Изменило ее настроение. Ей как-то вдруг стали интересны эти люди. Стало жаль Диму. Захотелось узнать обо всех побольше – и о нем, и об Анжеле, и о соседях, и о хозяине дома. То ли привыкла, то ли, что называется, обжилась, но она уже не могла оставаться равнодушной.

– Ну что? Влилась в комьюнити? – спросил Дима, с которым они вместе возвращались с пляжа домой. Дима катил коляску с Мусей. Он как будто почувствовал ее настроение.

– Ну да. Сева хороший. Мальчики совсем другие, – ответила Татьяна.

– Все хорошие. И все другие, – отозвался Дима.

– А Артем? Хозяин дома? Он какой?

– Артем? Он мой друг.

– Понятно.

Анжела встречала их уже на лестнице.

– Что вы так долго? Что-то случилось?

За ужином – они сидели на террасе, и впервые за все время Татьяну это не раздражало, – Татьяна с Димой рассказывали о Елизавете Ивановне. Анжела слушала молча, не перебивала.

– Старая идиотка, – заключила она, когда Дима заверил, что все в порядке, – каждый год одно и то же.

– Как одно и то же? – удивилась Татьяна.

– Да она каждый год устраивает этот цирк, – пожала плечами Анжела.

– Пойду я. – Дима встал со стула и чуть не упал.

– Опять нажрался, – констатировала Анжела.

Дима зыркнул на нее и сделал еще одну попытку встать.

– Может, его проводить? – предложила Татьяна.

– Сам дошкандыбает.

Дима, покачиваясь, начал спускаться с лестницы. На последней ступеньке не удержался и рухнул.

– Бля… – простонал он.

Татьяна с Анжелой кинулись вниз. Дима лежал под фиговым деревом и стонал.

– Что с вами? – кинулась к нему Татьяна.

– Да что пьяному будет? Другой бы уже шею свернул, а этому хоть бы хны. Отряхнулся и пошел, – прокомментировала Анжела.

Дима с помощью Татьяны встал на ноги. Вся одежда была в крови. Они поднялись на террасу и усадили его на стул. Он сильно ударился рукой, распорол ногу.

– Сейчас я зеленкой намажу, – сказала Татьяна.

– Только не зеленкой! – застонал Дима. – Лучше адаптоген. Наружно и внутрь.

Анжела налила ему водки. Татьяна вооружилась бутыльком зеленки.

– Ай, ай, ай, – кричал Дима, когда она его мазала.

– Дима, вы же доктор, что вы кричите, как маленький? – Татьяна дула ему на руку.

– Анжела, мне нужен наркоз. Налей еще! – требовал Дима.

Кое-как они довели Диму до его каморки и уложили в кровать. Вернулись. Татьяна пошла наверх посмотреть на Мусю – малышка спала спокойно. Тоже впервые за все время. У Татьяны же сна не было ни в одном глазу. Она опять спустилась – Анжела сидела и мешала ложечкой сахар в чашке.

– Спит, – сказала Татьяна.

– Погода поменялась, вот она и успокоилась, – ответила Анжела.

Татьяна налила себе чай и села. Даже домработница в этот вечер показалась ей обычной уставшей женщиной.

– Зубы лезут, – продолжала Анжела. – До двух лет о сне можешь забыть. Двадцать зубов должно вылезти.

– А вы откуда знаете? – спросила, не удержавшись, Татьяна.

– Знаю. У Артема дочь есть. Я ее растила, – ответила домработница и бросила чайную ложку на стол.

– А вы? Давно у него работаете? – спросила Татьяна и тут же пожалела, что задала вопрос.

– Давно… Как будто две жизни прожила. До Артема и после… Муж у меня был. Я, правда, его плохо помню. Совсем девчонкой была – восемнадцать лет, ничего не знала, не понимала. И мозг, видимо, помогает – отключает воспоминания. Три года я с ним прожила. Думала, все так живут. Он, как выпивал, так начинал придираться – не так поставила, не так посмотрела, не так пошла. А за «провинности» – наказание. Любимое – «виселица». Сажал меня на стул, привязывал и душил – веревкой, ремнем, руками, чем придется. Каждый раз в последний момент останавливался, когда я хрипеть начинала и сознание теряла. Без шейного платка из дома не выходила. Я его ненавидела и боялась только одного – родить ребенка. Но Бог есть. Не давал нам детей. Я ведь старалась угодить – приготовить повкуснее, подать покрасивее, прибрать получше. А он только злился от этого еще больше. Как будто специально себя распалял. Да еще за то, что родить не могу. Когда бил, по животу норовил попасть – мол, все равно от меня толку никакого как от женщины.

Я плакала. Даже иногда думала, что были бы детки, он бы изменился. Ведь чужих любил. Соседских пока всех по голове не погладит, не успокоится. То конфет им в кульке вынесет, то еще чего-нибудь. И с женщинами другими был вежливый, обходительный. Комплименты делал. Мне даже завидовали некоторые дамочки.

Это сейчас я понимаю, что у него с головой не все в порядке было и проблемы в сексуальном плане, а тогда думала, мужики все такие. Все жены терпят. Не у кого спросить было, посоветоваться. Да и стыдно.

Он был начальником. Не большим – средней руки. Так бы далеко пошел…

– И что случилось?

– Посадили. За разграбление соцсобственности.

– А потом? Когда вышел?

– Он не вышел. Умер на зоне, слава богу. Я, когда он под следствием ходил, нашла дома коробку с драгоценностями. И бумажку – чье кольцо там или серьги. За какие услуги он их брал, не знаю. Отнесла в милицию и сдала. Вроде как это решающим доказательством против него стало. Следователь аж подпрыгнул на месте и звонить стал кому-то. Так что, можно сказать, я мужа своими руками в тюрьму засадила. Еще книги были. Старые очень. Редкие. Я их в библиотеку отнесла… Мне грамоту вручили. Почетную. И на работе благодарность объявили. Мы тогда, в те годы, все были дурные и наивные. Нам грамоту дадут, в ладоши похлопают, мы и счастливы.

Анжела замолчала. Бессознательным жестом она терла безымянный палец, на котором, видимо, когда-то было обручальное кольцо…

– После ареста мужа я осталась одна. Свободная, независимая женщина. – Она ухмыльнулась. – Была работа, и квартира в моем полном распоряжении. Живи – не хочу. А я не знала, как жить. Что дальше делать? Вроде и замужем, а без мужа. Вроде предала его, хоть он и сволочью последней был и садистом. Да и страшно мне было. Думала, нет нормальных мужиков. Все извращенцы. Ходила, как на автомате. Как робот. Работа, столовая, дом. А тут Илюшка под руку подвернулся. Он напротив нас в квартире жил. Только на лестнице вечно торчал, рядом с мусоропроводом. В солдатиков там играл. Отец его пил, а Илюшку выгонял погулять. А тот не гулял, сидел рядом с мусоркой. Я его и раньше видела, но мимо проходила, а в тот момент как что-то толкнуло меня к нему.

«А где твоя мама?» – спросила я у мальчика. «Мамы нет», – отозвался Илюша. «Ты есть хочешь?» «Хочу», – ответил он. «Пойдем, накормлю, – обрадовалась я. – Ты блины любишь?» – «Не помню». – «Как это?» – удивилась я. «Папа мне делает бутерброды. А про маму, чем она меня кормила, – я не помню».

На кухне, когда мы вошли, я увидела таракана, сняла тапочку и хлопнула по стенке. «А у нас тоже тараканы были, когда мама мертвая лежала, – спокойно сказал мне Илюша. – Один таракан прямо по ней ползал. Я маму не боялся почти совсем, хотя она была не как мама, а как чужая тетя, а таракана боялся очень. Я хотел его смахнуть, но мне было страшно».

Я, лихорадочно замешивая тесто на блины, что-то невнятно промычала.

Блины, испеченные за несколько минут, получились образцовыми. Илюша ел их, не жуя, а заглатывая один за одним. Я сидела и смотрела, как он ест. Ребенок ел, а я смотрела ему в рот и улыбалась – просто так. И впервые мне было так хорошо и спокойно.

Я заварила ему чай в заварнике-ложечке. Такой заварничек – на одну чашку. На столе на блюдце лежали еще заварники в форме домика и чайника.

«А можно я попрошу?» – сказал Илюша. «Конечно, все, что хочешь». «Я хочу такой домик», – тихо сказал Илюша и чуть не сполз под стол от смущения. «Тебе чай в домике заварить?» – Я сразу поняла, что он имеет в виду, но мне не хотелось расставаться с этим посеребренным заварничком. «Нет, не чай, домик», – ответил Илюша и закрыл ладошками лицо. Я видела, как у него покраснели уши. «Мне он тоже нравится», – сказала я, и вышло совершенно по-детски, обиженно-настороженно. «Я думал, ты хочешь его подарить, – по-взрослому ответил он. – Я думал, ты так сказала. Что подаришь его, если я попрошу». «Я, понимаешь… Он посеребренный, то есть не серебряный… Не то чтобы дорогой…» – забормотала я. «А мама мне в чашке заваривала и блюдцем накрывала. Тоже как в домике. Мама любила чай, а папа кофе пьет. Кофе горькое, я пробовал. Невкусное. Как водка. Водка тоже не вкусная – я у папы пробовал. А мама чай любила. С молоком и с сахаром. Она всегда мне разрешала попить из ее чашки. Очень вкусно было. У вас тоже вкусно, хоть и молока нет».

Я начала плакать. Складывала Илюше с собой в пакет декоративный заварничек, блины, варенье и плакала. Не могла остановиться и успокоиться. Странно, но Илюша, казалось, даже не заметил моих слез. Он взял заварник, прижал его к груди и замер. «Я тебя люблю, – сказал мне мальчик. – Почти так же, как маму. Только маму я почти уже совсем не помню, а тебя мне надо выучить. Только я не знаю как». «Надо нам почаще чай пить вместе», – предложила я. Илюша молчал. «О чем ты задумался?» – спросила я. «А мама не обидится?» – «На что?» – не поняла я. «Что я ее забыл и так быстро вас полюбил? Папа говорил, что она нас видит и следит, чтобы я ничего плохого не сделал. А если сделаю, то она меня накажет. Я не верю. А вы?» – Он поднял на меня глаза. «И я не верю! Мама тебя не накажет, потому что очень любит. И ты ее не забыл».