Текст книги "Ласточ...ка"

Автор книги: Маша Трауб

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Угу, – промычала Вета.

– А это дочка. – Гарик вытащил фотографию жены, под которой оказалась дочкина. Дочка – копия Гарика. Те же глаза навыкат и высокий лоб. Слишком высокий для девочки, с зализом. Говорят, «бычок лизнул». – У дочки только с глазками проблема. Зрение плохое. Слезный канал протыкали, – продолжал рассказ Гарик.

Вета, наверное, должна была пожалеть эту несчастную девочку с плохим зрением и зализом. Но Вета считает, что жалеть других – глупость. Ее ведь никто не жалеет…

– А вот это… – Гарик полез в пакет и вытащил сверток – трусы. – Жене купил. Красивые? – Он сунул в руки Веты пластиковый сверток с трусами. – Наташе понравятся, как ты думаешь?

– Не понравятся, – ответила Вета.

– Ладно, тогда жене, – решил Гарик. – Знаешь, она у меня хорошая. Я не могу ее бросить. Она меня понимает. Я ее любил, очень. Сначала.

Тут до Веты начало доходить – Гарик решил, что Наташа его любит и хочет, чтобы он бросил жену. Вета хмыкнула.

– А с чего вы взяли, что тетя Наташа вас любит? – спросила Вета.

– Она сама мне говорила, – просто ответил Гарик.

– И что жить с вами хочет, тоже говорила? – намекала Вета.

– Нет, вроде не говорила. Но если любишь, то хочешь жить вместе. Я тоже хочу быть с ней, но не могу. Вот, передай ей, пожалуйста. Она все поймет. – Гарик сунул в руку Веты аудиокассету.

– Что это? – зачем-то спросила Вета.

– Песни. Я записывал в туалете. Там акустика лучше. Несколько дней. Когда дома никого не было.

– Хорошо, – сказала Вета, – передам.

Гарик все говорил и сыпал именами, как будто Вета должна знать, о ком идет речь.

Вета пошла домой, оборвав увлеченного рассказом Гарика на полуслове.

Дома она не удержалась и послушала кассету. Пение Гарика ей не понравилось. Он терзал свои больные аденоиды, выхаркивая из горла звуки.

Лучше бы он не говорил, что пел в туалете. Вета его так и представляла – на толчке, с гитарой. В какой-то момент ей послышался звук смываемой воды.

Тетя Наташа, с точки зрения Веты, всегда подбирала себе странных любовников. Вете они казались в сто раз хуже дяди Пети. Но тетя Наташа, видимо, считала иначе и знала про них то, чего не знала Вета.

Как-то тетя Наташа решила ехать худеть. В клизматорий, как она его называла, в Кисловодск. Там за Наташей стал ухаживать сердечник Ленечка. Это уменьшительно-ласкательное имя ему очень шло. Он был именно Ленечка. Не солидный Леонид, не нагловатый Ленчик, а именно болезненный Ленечка. Ленечка был тридцатилетним мужчиной с фигурой четырнадцатилетнего мальчика. Он привык жить по велению больного сердца – сидеть на диете, не нервничать, не перевозбуждаться. Ленечка никогда и не влюблялся – сильные эмоции и безудержный секс ему тоже были противопоказаны. Он и подумать не мог, что сердце захочет эту взбалмошную замужнюю женщину, приехавшую с племянницей.

И Ленечка впервые в жизни начал получать удовольствие. Шел за Наташей в местный ресторан – Наташа днем усиленно худела на клизмах, а по вечерам «отрывалась» – и вместе с ней ел люля-кебаб. Вместо воды из источника пил коньяк. Ложился спать под утро, потому что все равно не мог уснуть.

Наташа его всерьез не воспринимала. Гладила по голове с материнским участием, поправляла рубашку на худых мальчишеских плечиках. Ленечка воспринимал эти жесты за авансы. Прислушивался к сердцу – колотится, пульс учащенный.

Последним нарушенным противопоказанием для Ленечки стал пьяный безудержный секс с Наташей. Наутро переполненное эмоциями сердце Ленечки отказало. Наташа об этом узнала к обеду, когда проснулась. Вета, вставшая рано и узнавшая все от дежурной администраторши, хотела разбудить тетку, но не рискнула. Она знала, что, если тетя Наташа недоспит, будет ходить злая целый день и очнется только к вечеру.

– Где он? – спросила тетя Наташа у Веты, когда та преподнесла новость.

– Его увезли в больницу. Но он жив.

– Поехали, – велела тетя Наташа. Они поехали в больницу.

– Вы кто ему? – спросила тетю Наташу медсестра.

– Жена, – ответила Наташа, потому что знала, что пустят только родственников.

– А это кто? – спросила медсестра, показывая на Вету.

– Дочь, – ответила тетя Наташа.

– К вам жена с дочкой пришли, – доложила Ленечке медсестра.

Поговорить Наташе с Ленечкой так и не удалось. После сообщения о том, что у него есть жена и дочь и они пришли в больницу, Ленечке опять поплохело. Медсестра выбежала из палаты за врачом.

– Н-да, – только и сказала Наташа. – Пойдем.

Из Кисловодска они уехали на следующий день. Правда, Наташа заставила Вету позвонить в больницу узнать, как там Ленечка. Сама она звонить боялась – а вдруг умер? Вете сказали, что состояние стабильное.

А однажды Вета всерьез испугалась за здоровье тети Наташи. Тетя Наташа осталась у них ночевать. Матери не было. На кухне висели часы с кукушкой. Каждый час открывалась дверца и кукушка куковала. Вета проснулась от шума на кухне. Она встала и пошла посмотреть, что происходит. На кухне Вета увидела тетю Наташу в халате поверх ночнушки с большими портняжными ножницами в руках. Наташа стояла рядом с часами и примеривалась. Когда кукушка выскакивала из дверцы, тетя Наташа клацала ножницами, стараясь захватить клюв.

– Теть Наташ, что ты делаешь? – спросила Вета.

– Хочу, чтобы она заткнулась. – Тетя Наташа опять клацнула ножницами и промахнулась.

Вета подошла к часам и остановила маятник. Кукушка застыла, не успев скрыться за дверкой.

– Пойдем спать, – сказала Вета тете Наташе. И, уже выходя из кухни, увидела на столе пустую коньячную бутылку.

Тете Наташе взбрело в голову поехать на природу, непременно на речку, непременно с быстрым течением. Вета тогда решила, что эта поездка будет последней. Они поселились в деревне у местной жительницы. Днем ходили на речку – было здорово лежать на воде, когда река сама несет тебя вниз. Правда, для этого нужно было далеко уходить вверх по течению. Наташа быстро перезнакомилась со старожилами. С ними же, оставив Вету на попечение хозяйки, пошла вечером жечь костер и купаться. В деревню тетя Наташа вернулась вечером следующего дня.

Оказалось, что тетя Наташа, пока пила водку, была еще ничего. А когда дело дошло до местного самогона, ее «повело». Чтобы прийти в себя, Наташа пошла окунуться. Течением ее унесло вниз по реке. Она, конечно, испугалась и усиленно загребала влево, стараясь добраться до берега. Неизвестно, что было бы с Наташей, если бы она вдруг не наткнулась ногами на твердое. Пусть глинистое, но все же дно. Мелководье. Наташа выползла на берег и через заросли крапивы и дикого кустарника пошла на свет – к деревне. В чем-то Ольга была права – Наташе везло. Повезло и тут – с мелководьем, с деревней.

Наташа постучалась в первый попавшийся дом. Дом принадлежал чекисту в отставке. Чекист многое повидал и думал, что удивить его уже ничего не может – мышцы лица давно атрофировались, отвыкли выражать удивление, испуг, радость… Но, увидев на пороге обнаженную молодую женщину, чекист не выдержал. Лицо искажалось всеми эмоциями поочередно. Он, позабыв профессиональные навыки, не стал спрашивать у женщины, кто она, как здесь оказалась. Дал ей одеяло и налил водки. Наташа выпила в один глоток и долго блевала на куст жасмина, посаженный под окнами покойной женой бывшего чекиста. Он выдал гостье свои штаны и рубашку, сначала предложив халат жены, покойницы, но Наташа от халата отказалась. Он отвез ее утром назад, в соседнюю деревню, на своих старых, но верных «Жигулях». В деревне хозяйка уже бегала по домам, тормошила вчерашних Наташиных собутыльников и спрашивала, куда они дели Наташу. Собутыльники помнили все до момента перехода с водки на самогон. После у всех случился провал в памяти.

Тетя Наташа всегда могла найти выход из положения. И не мирилась с обстоятельствами. Поэтому Вета сначала спрашивала маму: «Что делать?» А потом уточняла у тетки. Мать пожимала плечами – что тут сделаешь? А тетя Наташа знала, что нужно делать.

Вета училась в седьмом классе, когда в их школе начали готовиться к вечеру с американцами. В школе был клуб интернациональной дружбы, который и устраивал вечер. Из Ветиного класса в клуб входили Людка Иванова и Маринка Филиппова. Вета даже иногда задумывалась: кто больше ей не нравится – Людка или Маринка? Людка – флегматичная девица с косой до попы – танцевала в районном ансамбле «Искорка». На выступления «Искорки» в местном ДК их заставляли ходить всем классом. Людка в красном сарафане и кокошнике, третья слева, была хороша. Людка на Людку не откликалась принципиально. Маринка, которая ходила в Людкиных подружках, называла ее так, как Людке нравилось, – Мила. Милой Людку должны были называть все, кто претендовал на Людкину дружбу. От Ветиной Люськи – Вета специально ее доводила – Люда-Мила вскидывалась.

Людку взяли в КИД за танцы – на вечере она должна была танцевать «Цыганочку». Людка нервничала. Она могла танцевать только гопак или «Березку», только в кокошнике и только заученными движениями – вправо, влево, пятка, носок и только третьей слева. В этом Вета была на Людку похожа. Вета заканчивала музыкальную школу и выученные произведения играла сносно. Но подбирать, импровизировать ей было не дано. Вета давно для себя раскрыла магию сцены – когда двадцать Людок в кокошниках семенят вправо, получается красивый танец. Или когда Вета в концертном платье играет ансамбль – звучит музыка.

Косу Людка перебрасывала тоже заученными движениями – на левое плечо, на правое. К тому же она немного косила – Вета считала, что из-за косы, которую Людка созерцала у доски, не в силах решить пример по алгебре.

Маринку же взяли в КИД из-за папы. Папа Маринки был конькобежцем. И ездил за границу. Чаще всего в Финляндию. Из-за границы Маринкин папа привозил спортивные костюмы, ластики, пеналы на магнитах. Финские конфеты с ликером, постельное белье, духи – для преподавательниц и завуча. Почему-то считалось, что Маринка знает английский. Папа ведь ездит за границу. Правда, у Маринки был «коронный номер» – топик «Май фэмили», естественно, про папу. Но англичанка, объевшись конфет с ликером, отказывалась верить в то, что Мариночка английский не знает и знать не хочет. Спрашивала ее неправильные глаголы и согласование времен. Маринка мычала что-то нечленораздельное. «Ладно, давай топик», – прекращала мучения англичанка, косясь на новенькую коробочку духов «Клима» на своем столе – презент от папы. Маринка отбарабанивала топик и получала «четыре».

Из-за папы-спортсмена Маринка считалась тоже девочкой спортивной. Только всегда не в форме. С физруком папа договаривался финской водкой. Физрук, когда Маринка прыгала через козла, отворачивался. Маринка, колыхнув в полете своими семьюдесятью кило, усаживалась на козла и медленно сползала на мат. Физрук ставил «зачет».

На сдаче норм ГТО по бегу на шестьдесят метров Маринке всегда случайно недоставало пары-девочки. И бежала Маринка с астматиком Гошей. Гоша задыхался на дорожке, Маринка обильно потела. Они приходили одновременно. Гоша после забега шел в медпункт, где медсестра его реанимировала. Маринка шла в школьный буфет за шоколадкой – восстановить сожженные калории.

Маринкиному папе нужно отдать должное. Он приучал девочку к спорту. Ее отдали на художественную гимнастику, и не куда-то, а в ЦСКА. Маринка, в гимнастическом купальнике, с резиновым пояском на уровне отсутствующей талии, научилась красиво выходить на ковер, выбрасывая ногу и размахивая руками.

На тренировки ее возила бабушка. Пока ехали, бабушка Маринку кормила. Папа ругался – за час кормить было не велено. «Да дите ниче не съело, – оправдывалась бабушка, – пять колясиков салямки и печеньку». Папа понимал, что Маринка слопала полбатона колбасы салями и пачку печенья. Ну а после тренировки бабушка считала, что ребенка грех не покормить. И прямо в раздевалке разворачивала курицу, завернутую в фольгу, и бутерброды с сыром. Папа ругался. Бабушка отпиралась: «Да что там та ножка? Это же не курочка, а цыпленок. И мяса-то нет. Одни кости. А сырок я тоненько порезала». Сырок, может, и был порезан тоненько, но хлеб бабушка мазала маслом щедро. Ломтями. Через два месяца папе мягко сказали, что у девочки «тяжеловата попа» и она неперспективна.

Маринкин папа отвел дочку в бассейн – на синхронное плавание. В бассейне она пошла ко дну и потащила за собой еще одну девочку. Маринке хоть бы хны, отплевалась и пошла, а девочку еле откачали. Еще Маринка имела привычку писать в бассейн. Ничего не могла с собой поделать. Ей и говорили, и предупреждали, и ругали, а она все равно писала. Еще удивлялась, как тренерша замечает? Маринке и в голову не приходило, что там и замечать-то было нечего – она приклеивалась к бортику и застывала с напряженным лицом, разведя под водой ноги. В общем, синхронистки из нее не получилось.

От Маринки пострадала и Вета. Девочек на физре разделили на две команды и поставили играть в баскетбол. Вета оказалась в разных с Маринкой командах. Маринка не могла забросить мяч в корзину, зато хорошо стояла в обороне. «Пройти» ее было нереально. Она раздвигала ноги и руки и всей своей массой «давила» противника. Вета, метко попадавшая в корзину, решила Маринку «пройти». Кончилось все тем, что она оказалась зажатой в узком проеме между стеной и гимнастической скамейкой. Сверху на ней лежала Маринка, застрявшая в скамейке ногой. Вета лежала и думала, что сейчас задохнется. От Маринки кисло пахло потом. К тому моменту, когда физрук выкорчевал ногу орущей Маринки из скамейки, Вета уже попрощалась с жизнью. Вся правая сторона тела – от плеча до коленки – ныла, а на следующий день стала сине-желтого цвета.

На следующем уроке физрук опять разделил девочек на команды и велел играть в волейбол – от греха подальше. Опять же на всякий случай Маринку с Ветой поставил в одну команду. Вета плохо помнила, что случилось. Помнила, что Маринка отбивала мяч, сложив руки замком. Мяч отлетел прямо в Вету. Щека вспыхнула, голова загудела.

Вета считала себя отмщенной после следующего урока. Физрук периодически мучился с похмелья и разминку давал провести кому-нибудь из девочек или мальчиков. К тому же девочки каждый раз устраивали коллективное нытье – отказывались бегать по кругу, с ускорением, с захлестом назад, делать «тачки».

«Вот если бы была аэробика», – тянули девочки. Физрук сдался. Предупредил заранее, что на следующем уроке будет аэробика. Поставил на проигрывателе пластинку Боярского – про коня с зеленым глазом, тигров, которые у ног встали. Проводить разминку назначил Маринку – во-первых, из-за папы-спортсмена, во-вторых, он слышал, как Маринка хвасталась девочкам, что дома у нее есть специальная видеокассета с аэробикой. Американская. Папа привез.

Маринка подготовилась к уроку как могла. Надела привезенный папой модный гимнастический костюм – девочки онемели прямо в раздевалке. Сначала нужно было надеть лосины ярко-розового цвета. А уже сверху, на лосины, купальник с длинными рукавами и узкой полоской ткани между ягодицами. А еще у Маринки были ярко-красные гетры до колена. На руке – напульсник, на голове – махровая повязка. Маринка, обтянув телеса лайкрой, первой вышла из раздевалки. Девочки потянулись следом. Людка жевала конец своей косы. Она всегда начинала жевать косу, когда нервничала или страдала. Вете хотелось плакать. В общем, у всех настроение было испорчено. Даже перспектива аэробики больше не радовала – как можно заниматься аэробикой не в костюме? Маринкин пафос и общее напряжение сбил десятиклассник Игорь Абрамов, выходивший из спортзала. «Оба-на, телка в жопорезах», – сказал он, уставившись на Маринку.

Когда Вета уже выросла, слово «жопорезы» в применении к трусам вошло в обиход, до того как эти же трусы стали называться элегантным «танга». Но копирайт на название, в этом Вета была убеждена, принадлежал Игорю Абрамову.

Так вот физрук построил всех в спортзале, завел Боярского и ушел в тренерскую. Маринка начала крутить бедрами и приседать, как делали девушки на кассете. Мальчишки заржали. Маринка делала вид, что ничего не происходит. Девчонки тоже ничего не делали, а только смотрели на Маринку, плюхнувшуюся на пол для махов ногами. Все стояли и смотрели, как Маринка задирает ноги. Только Людка пыталась повторять, а потом решила не отрываться от коллектива. Маринка забежала в тренерскую в слезах. Физрук выключил Боярского и построил всех на «тачки». Маринка зарыдала пуще прежнего. Но физрук не знал, что «тачки» – единственное упражнение, где Маринкины семейные связи с финскими презентами не работали. В пару к ней становиться никто не хотел – ни за карандаш с ластиком на конце, ни за конфеты с ликером, которые Маринка потаскивала у отца.

Тащить за ноги толстенную Маринку, которая вяло перебирала руками, зато изо всех сил вихляла попой и дрыгалась, – это хуже кросса на три километра.

Так вот на вечере с американцами Людка должна была танцевать, а Маринка – общаться и блистать топиками. К встрече с гостями готовились заранее: Людка в актовом зале с музычкой репетировала «Цыганочку», Маринка с англичанкой учила топики – «Май флэт», «Май скул», «Май кантри». Их даже снимали с уроков. Людкина мама отвечала за сладкое – обещала напечь домашние эклеры, Маринкин папа – за выпивку для учителей.

Вета очень хотела попасть на вечер, но не знала как. Она даже позвонила тете Наташе и пожаловалась.

– Подожди форс-мажора, – посоветовала тетя Наташа.

– А что это такое? – спросила Вета.

– Обязательно что-нибудь случится. Так всегда бывает. В последний момент. Но главное, не упустить шанс.

Вета стала ждать. Тете Наташе она верила. И форс-мажор случился. Музычка – молоденькая девушка, только после училища – Елена Ивановна была застукана с учеником десятого класса Игорем Абрамовым прямо на рабочем месте – на школьном пианино «Слава». Трахались они с особым цинизмом – под заведенные на проигрывателе «Времена года» Чайковского, конкретно – произведение «Святки».

Елену Ивановну обещали «разобрать» на педсовете. Ее участие в вечере интернациональной дружбы поставили под вопрос. Срочно искали замену. К тому же выяснилось, что американская девочка из числа гостей собирается выступить с музыкальным номером. Поэтому срочно нужна была не учительница, а тоже ученица, которая слабает что-нибудь на фоно. Завуч знала, что мама Веты – учительница музыки, дома стоит инструмент, значит, и Вета должна играть. Вета играла, но в школе свою музыкалку не афишировала – музыку она всей душой ненавидела.

Вета всегда, еще с детства, занималась музыкой из-под палки – мама заставляла ее делать пальчиками «молоточки» и держать кисть «яблочком». Требовала, чтобы рука была «красивой». У Веты «красивая» рука не получалась – мать называла руку «куриной лапой». Могла ударить нотами по голове. Ровно через сорок минут занятий по батареям начинали стучать соседи сверху и снизу. Звукоизоляцию можно было сделать просто – поставить пианино на войлочные подкладки, но Ольга не делала этого из принципиальных соображений. Она говорила, что звук нужно чувствовать. Вета же считала, что мать делает это назло. Соседи начинали стучать, мать хватала стоящую наготове рядом с батареей железную гантелю – откуда она появилась, одна, двухкилограммовая, в их квартире, одному Богу было известно – и стучала в ответ. Если номер с гантелей не проходил, мать брала швабру и стучала в потолок.

Но самым ужасным были совместные занятия, когда мать подставляла к инструменту стул и отбивала такт. Этот момент помнила не только Вета, но и все ученики Ольги Михайловны. Ольга носила на среднем пальце огромный продолговатый перстень с опалом, еще материнский. Этим перстнем, перевернутым опалом на тыльную сторону, Ольга и отбивала такт. Перстень стучал гулко – тум-тум-тум. Этим же перстнем Ольга, когда Вета или кто-то из учеников сбивался с такта, била по рукам. Или могла выбросить ноты за дверь. Если сборник был старый, ноты разлетались по швам, ученица ползала по полу, собирая листы. Ольга стояла и смотрела. Ольга мстила за свои годы – долгие, мучительные и не принесшие ничего, даже достойного заработка годы обучения.

Вета мечтала окончить музыкалку и с чувством грохнуть крышкой инструмента.

– «Цыганочку»-то сможешь сыграть? – спросила Вету тетя Наташа, когда та рассказала ей про случившийся форс-мажор – секс музычки с учеником.

– Не знаю, могу, конечно. Но у Люськи длинный танец. Нужно с вариациями. А я не умею… – промямлила Вета. Когда речь заходила о музыке, Вета всегда начинала мямлить. Из-за матери.

Вета хоть и училась у другого преподавателя, на экзаменах всегда сталкивалась с мамой. Мама запретила ей в школе называть себя мамой и требовала, чтобы Вета обращалась к ней, как все: «Ольга Михайловна». Особенно тяжело было на экзамене по теории – на знание музыкальных терминов и биографий композиторов. Вету спрашивали, она невольно косилась на мать, хотя знала ответ. Учила. Мать сидела у окна и никогда на нее не смотрела. Смотрела в окно. Вета от этого забывала правильный ответ и начинала мямлить. Ольга отрывалась от созерцания пейзажа за окном и с укором смотрела на Вету. Та забывала все на свете.

Специальность она тоже всегда заваливала, если на экзамене присутствовала мать. Получала «три с плюсом» по личному настоянию матери. Хотя, если ее не было, получала «четыре». Мать могла сказать, что она «не почувствовала руки Баха» или «сыграно без души».

– Могу сыграть сонату Моцарта, – промямлила Вета.

– О господи, – простонала в трубку тетя Наташа. – Ладно, сейчас приеду.

Для Веты было откровением, что тетя Наташа умеет играть на пианино. Лучше мамы. Мама играла, как было написано, а тетя Наташа – как хотела: импровизировала, подбирала. В музыке она передавала эмоции – шутила, смеялась, кокетничала. Могла сфальшивить, но искренне. Исполнение Ольги – чистое, внимательное – было лишено внутренностей.

Тетя Наташа за полчаса научила Вету играть «Цыганочку» с вариациями.

– Не бойся, делай, что хочешь, только не бойся, бери харизмой, – сказала тетя Наташа.

Вета не знала, что такое харизма. Но тете Наташе, как всегда, поверила слепо и безоглядно. Тетка играла то, что в их квартире никогда не звучало. И через положенные сорок минут никто не начал долбить по батареям. Тетя Наташа играла джаз, импровизации на старые советские песни, романсы. Наташа, как узнала Вета, еще и пела. Ее тихий, несильный голос становился сексуальным и зовущим. В этом Вета убедилась. В дверь позвонили – сосед сверху пришел посмотреть, кто играет и поет. Наташа пригласила его в комнату и начала с ним кокетничать. Даже предложила подыграть – показала клавиши, на которые нужно нажимать. Играли детскую песенку «Василек», из которой Наташа на ходу слепила шедевр. Сосед, от усердия закусив губу, долбил по клавишам одним пальцем. Не попадал в такт, но Наташа подстраивалась. Сосед сидел с восторженной идиотской улыбкой. Как ребенок, не выговаривающий букву «эр», вдруг зарычавший на слове «здравствуйте» и здоровающийся со всеми прохожими в ожидании похвалы и от ощущения собственных возможностей. От усердия сосед даже напевал: «Василек, василек, мой любимый цветок». «Вы талантливый, вы все можете, у вас есть слух, вы не мужчина, а мечта, ваша жена – счастливая женщина», – подбадривала соседа Наташа. Тот от свалившихся на него комплиментов стал смущаться – собственного обнаженного волосатого торса, грязных треников, дурного запаха изо рта.

Ольга пришла, когда Наташа уже уехала, и про визит соседа не знала. Вета ей не сказала, побоялась. Но вечером у соседа была бурная, хорошо слышимая личная жизнь с женой. Ольга с остервенением тарабанила по батарее гантелей.

Вета пришла в школу и сказала, что может сыграть и сонату Моцарта, и «Цыганочку». Вету посадили за инструмент и попросили исполнить. Вета сыграла чисто.

– Твоя мама может что-нибудь приготовить? – спросила завуч. Она все еще не могла поверить в то, что проблема так быстро решилась.

– Да, салаты, – ответила Вета, глядя в глаза завуча.

Этому ее тоже научила тетя Наташа. Врать, глядя в глаза. А потом думать, что делать дальше.

Ольга не умела готовить. Вообще. Она записывала рецепты, долго и мучительно возилась на кухне, а есть было невозможно. Она даже омлет умудрялась испортить – или пересаливала, или пережаривала. Спасали готовые обеды в упаковках из магазина – котлета с гречкой, курица с рисом, сухая смесь для оладий, которую оставалось развести водой.

– Теть Наташ, – Вета позвонила тетке, – нужны салаты.

– Не вопрос, – ответила тетя Наташа.

Салаты Наташа заказала в ресторане «Прага». Американцы не слышали, как Вета сфальшивила в сонате Моцарта, они пережевывали винегрет.

Вете устроили овацию. Благо Маринкин отец водки не пожалел.

* * *

Когда тяжело заболела Ветина бабушка, сама Вета лежала в больнице с пневмонией. Ольга принимала экзамены в музыкальной школе. За матерью ухаживала – колола внутримышечно, мыла, кормила – Наташа. Она сама предложила такой вариант сестре – Ольга разрывалась между Ветой в больнице и учениками в музыкалке. Да и мать звала именно Наташу. Ольга взбрыкнула:

– Я что, тоже не могу к ней приехать?

– Можешь, конечно, – согласилась Наташа, – только когда?

– Сейчас специальность приму и тоже буду ездить. Можем по очереди, – предложила Ольга. Хотя как? И Ветку не оставишь. Головой она понимала, что Наташе проще быть при матери, но в душе было обидно. Почему мать к Наташе обратилась за помощью, а не к ней?

– Послушай, занимайся спокойно Веткой и делами. От меня все равно больше толку. Я уколы умею делать. А маме два раза в день надо колоть.

– На собаке натренировалась? – не удержалась Ольга. – Только тебе быстро надоело медсестру из себя изображать. И кстати, как же без тебя твой Юрик-дурик?

Наташа бросила трубку.

* * *

Юрик-дурик был Петиным персональным водителем и Наташиным любовником. Дуриком его окрестил Петя – за нерадивость в выборе маршрутов проезда по городу. С его подачи Юрика так называли все – и Наташа, которую Юрик возил на рынок и по магазинам, и Ольга, которая знала о Юрике со слов сестры. Петя говорил «дурик» с раздражительной интонацией. Наташа, переспав с Юриком на заднем сиденье машины, втиснутой между двумя ракушками прямо под окнами дома, – ласково. Ольга выплевывала «дурик» зло, с завистью.

Юрик, казалось, был неплохим парнем. В меру простоватым, нагловатым, хитроватым. Но край знал. «Бомбил» аккуратно, успевая вовремя вернуться за начальником. Служебную машину использовал в личных целях тоже с умом – не часто.

Наташу Юрик не клеил – соблюдал профессиональную этику, все-таки жена шефа. Но когда она сама стала расстегивать ему ширинку – не сопротивлялся. Что он, дурак, что ли, такую бабу отталкивать? Оттолкнешь, а она мужу нажалуется, что шофер плохо ее довез, или еще что-нибудь придумает. Так и работу потерять можно. А за работу Юрик держался. Начальник ему нравился – долго сидел в офисе, так что Юрик успевал прилично заработать с бордюра, показания бензина не списывал.

От Наташи, которую Юрик регулярно трахал между ракушками, ему тоже перепадало. Шмотками. Наташа его одевала, как женщина одевает любовника. Дорого и часто. Покупала ему рубашки, брюки, трусы, носки. Юрик был не против – на хорошей машине в хорошей одежде было проще клеить баб, чем он и занимался в свободное от работы время.

Он искал женщину своей мечты – замужнюю, бездетную, без материальных проблем, с жилплощадью. Последний пункт был основным требованием – Юрику нужно было жилье. Он жил в семье старшего брата. Жена брата, замученная маленьким сыном, мужем и деверем, которых нужно обстирать и накормить, каждый вечер собиралась Юрика гнать в шею. Да и сам Юрик, раздраженный криками племянника и вечно недовольным лицом невестки, хотел от брата, как он говорил, «валить». Юрик боялся, что брат, которому жена устраивала ежевечерние скандалы, не сегодня, так завтра уступит. Он уже и так не раз говорил, что Юрик на свою зарплату мог бы снять комнату.

Юрик воспринимал племянника и невестку как неизбежное зло. Издевался он над ними не специально. Само собой получалось.

У них в семье все имена сокращались на «ик» – Юрик, племянник – Ярик, брат – Славик. Многие вещи, значимые для детей, пониманию Юрика были недоступны. Ярику, например, непременно нужно было самому нажать кнопку лифта. Мальчик тянулся ручкой, вставал на носочки, пыхтел. И когда он уже вот-вот доставал пальчиком до заветной кнопки, Юрик нажимал сам. Он смотрел, как тянется племянник, и жал в последний момент. Ярик начинал орать от обиды. На площадку выскакивала невестка, успокаивала сына, они ждали, когда лифт закроется, чтобы снова нажать кнопку. Все повторялось. Едва Юрик видел, что племянник дотянулся, нажимал сам. Ярик ложился на грязный пол и бился головой в истерике.

Или другой пример. Ярик любил воздушные шарики. Много. Невестка, краснея и тужась, надувала шары. Ярику хотелось удержать сразу три – красный, синий и желтый. Когда букет из шаров был собран и невестка уходила на кухню переворачивать на сковородке котлету, к племяннику заглядывал Юрик и протыкал один шар. Ярик начинал орать. Прибегала невестка и надувала недостающий по цвету. Юрик протыкал шарик другого цвета. Ярик ложился на пол и бился головой. В его детскую даже палас пришлось перетаскивать из большой комнаты, чтобы Ярик не получил сотрясение мозга, долбясь об пол.

Юрик понимал, что его представления об идеальной женщине явно противоречат друг другу. Если избранница Юрика была замужем, то, соответственно, негде было встречаться. Для многих брачное ложе было священным, а изменять они хотели на стороне – на чужой жилплощади. Если же попадалась незамужняя с квартирой, то в квартире оказывались дети, что влекло за собой материальные проблемы. Одинокие бездетные женщины с квартирами Юрику тоже попадались, но все они хотели замуж и детей, чего Юрик совсем не хотел. Наташа почти дотягивала до женщины его мечты, если бы не отсутствие жилплощади. Выход, сама того не зная, подсказала невестка. Вечером она опять устроила скандал.

– Он шмотье меняет, а в дом даже пакет молока не принесет! – кричала на кухне невестка мужу. Брат Юрика, как всегда, молчал и хлебал остывший борщ. Юрик в комнате ломал машинку, которую племянник собрал из конструктора. – Почему я должна его обстирывать и кормить? У меня что, других дел нет?

– Не могу же я его на улицу выгнать? – сказал наконец брат. Он всегда так отвечал. Больше сказать было нечего.

– Пусть себе бабу найдет с квартирой.

– А то у него баб мало… Значит, не те бабы… Не складывается, значит…

– Ну да, он, наверное, любви ждет! Да ему нужна не абы какая, а чтобы и богатая, и с квартирой, и чтобы ему трусы покупала. Альфонс он. Видеть не могу его больше…