Текст книги "Несладкая жизнь"
Автор книги: Маша Царева
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Знаете, иногда я чувствую себя как человек, много лет пролежавший в коме, – неожиданно для себя самой призналась она, – которому нужно заново постигать вещи, естественные для всех остальных.
– Но у тебя должна быть какая-то цель, – нахмурилась Ольга Константиновна. – Ты читаешь книги, которые публично рецензируют… Вынимаешь из помойки старые номера Harpers Bazaar… Не надо спорить, я видела… Читаешь газеты с маркером.
– Наверное, я хочу быть похожей на вашу дочь, – малодушно и, как ей казалось, уместно соврала Настя.
Но Ольга Константиновна даже не улыбнулась.
– Надеюсь, ты врешь, – вздохнула она. – Оксанку я упустила безвозвратно… А Сеттерфилд ты мне все-таки отдай. Люблю читать книги первой.
У Насти щеки разгорелись, словно ее наотмашь били по лицу. Это надо же было так подставиться!
Но вечером Ольга Константиновна принесла в ее комнату набитую книгами картонную коробку – там были и романы, и дорогие фотоальбомы, и толстенный том об истории моды, и модная эзотерика.
– Прочитай пока вот это, – невозмутимо сказала она. – Тебе не повредит. А когда закончишь, дай знать, я принесу еще.
– Спасибо, – пролепетала Настя.
Ольга Константиновна, молчаливая, сдержанная, красивая, усталая, так и осталась для нее неразгаданной загадкой. Настя впервые в своей жизни встретила человека, который был так скуп на эмоции. Вроде бы жизнь ее была полноводной, как апрельская Волга, яркой, насыщенной событиями… Но в то же время создавалось впечатление, что Ольга живет как-то нехотя, машинально, словно по инерции…
Загадочная женщина.
А для Ольги Константиновны материнство всегда было не более чем формальностью. Строкой в паспорте, фотографией нарядной синеглазой девочки в альбоме. Тут она с любимой куклой, а тут – с разбитой коленкой, с подружками; в первый школьный день; на первой школьной вечеринке; а вот тут – подросшая, нелепо копирующая позу какой-то блядоватой фотомодели – и посмотрите, посмотрите-ка, курит!.. Курит, чертовка малолетняя, и как эта карточка вообще попала в семейный альбом?!
Наверное, она была слишком молода, когда появилась Оксанка. Или они с мужем были слишком зациклены друг на друге. А когда он погиб… Горе было слишком концентрированным, слишком черным, чтобы впускать под его мохнатое крыло кого-то еще.
И вот теперь в доме появилась эта девочка. Ненамного старше Оксанки. Хотя выглядят они ровесницами. У Ольгиной дочери взгляд давно приобрел недетскую цепкость. А Настя широко распахивает серые глазища навстречу каждому мимолетному впечатлению. И небольшой аккуратный ее рот всегда чуть приоткрыт, словно она постоянно чему-то тихонько удивляется… Ольга сразу поняла, что неспроста эта девчонка так легко согласилась изменить привычный ток своей размеренной жизни. Что-то стоит за безмятежностью ее серых глаз, что-то она скрывает, ради чего-то все это ей нужно. Кто их, молодых да ранних, разберет.
* * *
Давид сходил с ума.
Иногда ему хотелось разом покончить с этим болотом – быстро продать «La-La» партнерам, наведаться к пластическому хирургу, купить новые документы и слинять куда-нибудь на солнечый пляж Копакабана. Или затеряться в благообразной Европе. Или купить квартирку в L.A. и заняться серфингом.
Да все что угодно, лишь бы Диана Мамедова больше не донимала его своей любовью.
Впервые в жизни он оказался в ситуации загнанного зайца. И дернул же ее черт влюбиться именно в него! Ведь могла выбрать кого угодно!
Она звонила ему по утрам. Каждое утро. Давид сто раз говорил, что он – хроническая сова, возвращается из клуба в лучшем случае в шесть утра и ставит будильник на половину четвертого. Бесполезно. Диана слышала только то, что ей было удобно, – поразительная для женщины (да еще производящей впечатление такой неисправимой дуры) твердость. Диана уезжала в университет в половину девятого. Московские пробки – невыносимое испытание для холериков; чтобы как-то себя развлечь, она звонила Давиду.
Однажды он попробовал отключить все телефоны и вечером нарвался на скандал такой мощи, что ему стало страшно – уж не наняла ли она киллера, чтобы его (потенциального изменника) покарать.
– Я знаю, все знаю, – орала Диана, и глаза ее горели, как у кинематографической ведьмы (причем безо всяких спецэффектов!). – Мне все про тебя докладывают! Папа говорит, мужчины полигамны! Я готова смириться, что ты тискаешь потаскушек в своем блядском клубе, но ночевать у одной из них?! Что обо мне подумают люди?
Она претендовала на его общество по вечерам. Забавы выбирала своеобразные. Однажды затащила его в Большой театр, на четырехактную оперу «Борис Годунов». Втайне Давид подозревал, что это было не культурное мероприятие, а акт прогрессирующего садизма. В какой-то момент он отключился, уснул, уронив подбородок на грудь и выпустив из уголка губ клейкую струйку слюны. Диана сфотографировала его мобильником.
Она дарила ему одежду. Дурацкую, безвкусную. Ей, видите ли, нравились готические мужчины. Те, которые специально пудрятся белой пудрой, красят ногти черным, носят виниловые плащи и чуть ли не пьют куриную кровь. Подарки он аккуратно складывал в непрозрачные мусорные пакеты и заталкивал в самую глубину гардеробной комнаты. Такое даже домработнице не отдашь – уволится, подумав, что перед ней конченый псих, который в итоге нападет на нее с электроножом, а потом еще долго будет хранить ее голову в холодильнике.
Однажды он не выдержал, пожаловался Артему.
– Жизни мне от нее нет. Знакомы без году неделя, а она уже ведет себя как законная жена. Представляешь, мне пришлось снять квартиру на Кутузовском, чтобы туда девочек водить. У меня уже мания преследования развилась, мне все кажется, что за мною крадутся нанятые ею частные детективы…
– Поговори с отцом! – растерянно советовал Артем. – Ты даже похудел. Нельзя же так…
– Говорил уже, – помрачнел Давид. – Он только рад. Говорит, что его давно напрягает мой образ жизни. И что она хорошая девушка, и с Мамедовым у него намечается какое-то партнерство.
– А вы с ней уже?..
– Дважды, – поморщился Давид. – Вот меня что удивляет: у ее семьи ведь до хрена бабла! Почему же они не отведут ее к стилисту или хотя бы к косметологу? У нее спина прыщавая! И еще она… Волосатая!
– Ну и ну, – присвистнул Артем. – А нельзя ей как-то… намекнуть?
– Бесполезно. У нее даже на спине пушок. Не могу же заставить ее спину побрить. Она обидится. Переизбыток тестостерона.
– Да, дела, – недоверчиво протянул Артем. – И что же ты собираешься со всеми этим делать?
– Еще не решил. Но я так больше не могу.
В Интернете появился видеоролик – Давид Даев и Ева Ангелито. Почти полнометражный порнофильм. Hardcore. На широченной кровати ее люкса. Двести тысяч скачиваний в первый день показа. Пятнадцать минут миссионерской позиции и еще десять doggy style. И теперь весь русскоязычный Интернет обсуждает размер его эрегированного пениса в частности и его мужскую состоятельность в целом.
Впервые в жизни Давида ударил отец.
– Как такое могло произойти? – орал он. – КАК??
– Не знаю, пап… – мямлил сын. – Мы познакомились в клубе… Я заплатил ей тридцать штук, чтобы она появилась на вечеринке. Был невероятный успех, столики продавали по тройной цене, аншлаг… А потом она позвала меня к себе…
– И ты пошел, да?! А ты знаешь, что за эту ночь ей тоже заплатили?! Ты знаешь, что она получила двести штук за это видео?! Ее номер был утыкан аппаратурой!
– Откуда я мог знать?
– Ты что же, подумал, что просто ей понравился? – У отца было такое выражение лица, что ему захотелось, чтобы в антикварном туркменском ковре образовалась засасывающая черная дыра и его, Давида, утянуло бы туда с головою.
– Пап, ну ладно, что уж теперь… Могу сказать, что для рекламы клуба это отличный ход, народ теперь к нам так и ломится…
Вот тогда это и произошло. Он никогда, за все двадцать лет своей жизни, не видел отца в таком состоянии. У него даже глаза побелели и черты лица заострились, как у мертвеца. Сначала Давид даже решил, что это начало сердечного приступа, и даже подался вперед, пытаясь удержать его от падения.
Но наткнулся на резко выброшенный вперед железный кулак. В молодости Даев-старший был мастером спорта по боксу. Он и до сих пор ходил в зал – при всей своей занятости выкраивал три часа в неделю. Воля у него была свинцовая.
Огненной болью взорвалась скула, рот наполнила соленая слизь. Давид судорожно сглотнул и вдруг почувствовал, как пищевод что-то царапнуло. С ужасом понял, что это был его зуб. Придется лететь в Мюнхен, ставить имплантат. Черт, черт…
Опомнившись, отец подал ему руку, и Давид, пошатываясь, поднялся с ковра. Боковым зрением со злорадным удовлетворением отметил, что ковер, обошедшийся отцу в тридцать тысяч долларов, запачкан кровью. В следующий раз подумает, прежде чем руки распускать.
Отец налил ему виски. Давид прополоскал им рот, прежде чем проглотить.
– Мне звонил Мамедов, – тихо сказал отец.
Давид усмехнулся. Теперь понятно, откуда ноги растут. Знойная Дианочка увидела клип и теперь корчится от ревности. Пусть скачает его в свой розовый i-pod. А что, удобно, можно показывать друзьям на невинный вопрос: «Кто твой жених». Да вот он, полюбуйтесь, во всей красе, с гордо торчащим членом.
Дура.
– Ты уже говорил с Дианой?
– Думаешь, есть смысл? – усмехнулся Давид, вытирая кровь с губ.
– Ее отправили в Буэнос-Айрес. На три недели. Мамедов тянет со сделкой. Надеюсь, когда она вернется, ты найдешь слова, чтобы она тебя простила…
* * *
В начале февраля Настя вдрызг разругалась с домработницей Анютой.
Вот как все вышло.
Ветреная Оксана в очередной раз разгребла авгиевы конюшни своего бездонного одежного шкафа. В результате ворох вещей, новых, почти неношенных, иногда даже с неотрезанными бирками, мятой разноцветной кучей был свален в непрозрачный мусорный мешок и небрежно вручен Насте – на, мол, пользуйся и не забудь поблагодарить, желательно трижды и с почтительной улыбкой. Она часто так делала. И обычно Настя благодарила, а потом не глядя передавала вещи Анюте. Страсть домработницы к одежному многообразию казалась Насте трогательной. Кроме того, удивительной была метаморфоза, происходившая с Оксаниным гардеробом в Анютиных короткопалых натруженных руках. Все эти строгие костюмы, платья до середины колена, коктейльные туники – на Оксане это смотрелось благородно, на Нюте – вульгарно.
Анино сливочное тело мягкими складками выпирало из Оксаниных вещей. Пояса врезались в рыхловатую мякоть ее живота, надолго оставляя бордовые полосы. Пуговицы не застегивались. В растянутых швах просверкивали нитки. Однажды блуза, нежнейшая кремовая блуза со старомодной камеей у ворота, треснула на Аниной мощной спине, и домработница с индифферентным хохотком выбросила ее в кухонную корзинку для пищевых отходов. Ей было наплевать, ведь каждый месяц к ее ногам, как к жертвенному алтарю, падал очередной пакет с надоевшими хозяйке тряпками. По четным месяцам Оксана отдавала сакраментальный мешок Анюте, по нечетным – Насте. Она и не знала, не обращала внимания, что в обновках щеголяет только домработница, а повариха по-прежнему носит облысевшие на коленках вельветовые джинсы да дешевые турецкие спортивные костюмы.
И вот однажды Настя решилась: затащила свежеподаренный пакет в свою комнату и, развязав пластиковую тесемку, заглянула внутрь.
Если она хочет двигаться вперед, значит, надо стать похожей на этих девушек. Она должна выбросить свои провинциальные платья и носить то, что носят они. Она должна исключить из тока своей по-северному плавной речи слова-паразиты и говорить так, как говорят они. Она должна смеяться так, как смеются они, – немного лениво, нагло, а не прыскать застенчиво в ладошку. Иногда, перед сном, Настя останавливалась перед зеркалом и репетировала этот самоуверенный, сочный смех – белозубый, вибрирующий. Она должна читать журналы и книги, которые читают (но по большей части – просто просматривают) они.
Но начинать проще всего с одежды. Если она научится смеху, светским повадкам, хорошим манерам, если она приведет свой словарный запас к знаменателю московской интеллигенции, добавив пару десятков модных словечек и выучит названия всех пафосных ресторанов, но при всем этом останется замарашкой в кофте с катышками, у нее ничего не получится.
Развязав пакет, Настя вывалила его содержимое на аккуратно застеленную кровать.
Повезло. Было межсезонье, и в пакете находилась почти вся Оксанина зимняя одежда и часть прошлогодней летней. Забавно: вроде бы она предпочитала классический стиль, но тем не менее старых коллекций и вторых линий принципиально не признавала.
Осторожно, двумя пальцами, Настя выудила из мятой кучи нечто шифоново-нежное, сдержанно-фиолетовое, оказавшееся изумительным приталенным платьем. Оксане не приходило в голову, что перед тем как облагодетельствовать кого-нибудь своими ношеными тряпками, хорошо бы занести их в химчистку; платье пахло табачным дымом и коллекционными духами Ananas от «L’Artizan Perfume».
Приложила к себе, повертелась у зеркала. Через голову, не расстегивая пуговиц, стянула форменный халатик. Платье село как влитое. Настя едва взглянула на себя в оправе дорогого материала и ахнула. Другой человек. Принцесса. Правда, на фоне дороговизны наряда сразу стали заметны мелкие экстерьерные погрешности – давно отросшая стрижка, заусенцы, плохо выщипанные брови, прыщ на щеке… Но это все, право, такие мелочи!
За платьем последовала юбка, за юбкой – атласный комбинезон, за ним – еще одно платье….
Вот какую картину застала домработница Анюта, как всегда, ворвавшаяся без стука: Настя, с распущенными волосами, по-новому подведенными глазами, в своих единственных парадных туфлях, дешевых, из покрытого лаком кожзаменителя, жестоко натирающих пятки, танцует у зеркала в одном из вечерних платьев молодой хозяйки, и ее волосы красиво развеваются, а глаза горят ведьминским огнем.
В первый момент Анюта даже попятилась от красоты такой. Потом, разумеется, возмутилась. Уперла короткопалые ладони в крутые бока.
– И что здесь происходит?
Настя растерянно остановилась, виновато захлопала ресницами. Она понимала, что рано или поздно придется с Анютой объясниться, знала, что будет скандал. Была настроена дать решительный отпор. Но все равно в первый момент оробела.
– Я… То есть… Оксана вот вещи подарила… Мне.
– Понимаю, – холодно улыбнулась Анюта. – Она и раньше это делала. Помнишь, о чем мы договаривались?
– Помню, – Настя нервно сглотнула. – Но ты понимаешь… Тогда я и правда была здесь без году неделю, новенькая… А сейчас… Я подумала, что тоже имею право на эти вещи, – и примирительно добавила: – Если хочешь, буду забирать себе один через два месяца. Все равно ты в выигрыше.
– Да ну? – повела соболиной бровью домработница. – Вот ты, значит, как? К тебе со всей душой, по-хорошему, а ты… И между прочим, тебе это платье не идет.
– Тебе тоже, – твердо сказала Настя, кое-как пересилив естественный страх интеллигентного человека перед хамством. – Ты даже в него не поместишься.
Анюта оторопела.
– Ладно, – сквозь зубы процедила она. – Вот так и обманываются в людях. Но учти, тебе ссориться со мною не пристало. Я работаю здесь уже четыре года. Многих таких, как ты, пересидела. И еще пересижу.
И, гордо вздернув подбородок, она вышла вон, хлопнув дверью так, что та едва не слетела с петель.
Настя вздохнула. Анюта была простой, как юбилейный рубль, ее характер не таил в себе темных глубин. Но мелкие пакости (от бесхитростного плевка в суп до раздувания злой сплетни) вполне в него вписывались. И Настя поняла – отныне можно ждать сюрпризов.
Оксана вызывала у Насти Прялкиной двойственное чувство. С одной стороны, и это вполне объяснимо, презрение. Оксана – лентяйка, хамка, заносчивая дрянь. Врет матери, что пошла в библиотеку, а сама встречается с Ларочкой и Лерочкой в «Пушке». Настя сто раз слышала, как они договариваются об обмане по телефону, прямо при ней, ни капельки не стесняясь, как будто бы она неодушевленный предмет. И эта дисгармония образа – внешность леди и манеры рыночной хабалки. И непонятная индифферентность к ней, Насте. Вроде бы они ровесницы, вроде бы Настя не дура, не заразная, не урод. Так почему же мимо нее можно ходить, не здороваясь, почему к ней в комнату можно врываться без стука, почему при ней можно обсуждать вкус спермы очередного любовника? И тот барский образ жизни, и эта наглая уверенность в том, что завтрашний день сложится именно так, как нужно ей, Оксане, что бы она ни сделала, как бы ни поступила. Можно спать до полудня, а ночи проводить в никотиновом пространстве модных клубов. Можно бесконечно прогуливать лекции, а потом спокойно вручить экзаменатору конверт с долларами. Можно ни с кем не считаться. Водить машину, напившись вина с подругами. Носить в кармане косячок – если возникнут проблемы с милицией, их есть кому решить. Можно чувствовать себя полноправной хозяйкой этого мира. И дружить с такими же маленькими хозяевами. А всех остальных, вроде какой-то там Насти, за людей третьего сорта считать. Этаких биороботов, созданных только для того, чтобы обслуживать баловней судьбы.
С другой стороны – невольное восхищение, которое дало ростки в тот день, когда Настя услышала, как непринужденно и изящно молодая хозяйка болтает по телефону на каком-то плавном иностранном языке – кажется, это был португальский. Она не задумывалась ни на секунду, не мычала, не подбирала слова… И как она умела держать спину. Настя пробовала – после получаса такой экзекуции у нее болезненно свело лопатки. А Оксана не горбилась никогда, даже когда у нее был грипп, даже когда она просматривала журналы, утонув в глубоком плюшевом кресле. Еще она красиво ела – медленно, мало, но чувственно.
Еще… Еще в ней была какая-то завораживающая легкость. Может быть, врожденная, а может быть, обусловленная полным отсутствием проблем.
Оксана, как идеальная гейша, могла поддержать разговор на любую тему. Удивительное сочетание: полное презрение к классическому образованию и широчайший кругозор. Нежелание читать что-либо, кроме свежих «Vogue» и «Harper’s Bazaar», и умение высказаться обо всем на свете.
Иногда Настя подслушивала, о чем разговаривают подруги. Непонятное записывала в специальный блокнотик. Потом искала в Интернете, что бы это значило.
Трансцендентальная медитация. Готический рок. Как отреагировал мир на скандальную коллекцию Мери Квант. Чем отличаются вегетарианцы от веганов. Молекулярная кухня – об этом Настя читала с особенным вниманием. Кто такой Дон Хуан. Почему мир помешался на «Lost» и «Prison Break».
Она запоминала, анализировала, впитывала, и иногда ей казалось, что от изобилия обрушившейся на ее бедную голову информации в один прекрасный день можно по-настоящему сойти с ума.
* * *
Затуманенным взглядом Давид Даев обшаривал пространство.
Ну что за чертовщина? Кто все эти люди?
На обтянутом крокодиловой кожей журнальном столике какая-то рыхлотелая деваха танцевала стриптиз под хит Джей Ло «Que hiciste» – в ритм она не попадала, но всем своим видом выражала абсолютное довольство собой. Ее колготки были спущены до колен, дебелые бледные ляжки тряслись в такт песне. Они были покрыты густыми белесыми волосами и изъедены целлюлитом, и Давид почувствовал рвотные позывы. Впрочем, возможно, виновата не отвратительная девица и ее нагло выставленные напоказ телеса, а текила, которую он легкомысленно мешал с шампанским, красным вином и кокаином.
В углу, за мини-садом из карликовых апельсиновых деревьев, незнакомая ему парочка самозабвенно предавалась любви. Подойдя ближе, Давид увидел, что это и не парочка вовсе, а целая троица – две оглобли с размазавшейся вокруг губ яркой помадой и низколобый брюнет, жертва спортзалов и протеиновых коктейлей.
Он вдруг услышал знакомый голос – Артем. Его лучший друг, в переднике на голое тело и неизвестно откуда взявшемся поварском колпаке, чинно восседал за кухонным столом, перед ним высилась внушительная горка кокаина, которую он ловко линовал на тонкие длинные полоски. Перед столом скопилась терпеливая очередь.
Было еще несколько знакомых ему лиц.
Девушка, с которой в прошлом году у него случился короткий, но приятный роман. Она была виджеем на кабельном канале. Вздернутый носик, озорная стрижка, сапфировые брекеты (из-за них он так и не решился на оральный секс), татуированная веточка сакуры на плоском загорелом животе, задорный смех, восемнадцать лет. Сейчас она с ногами забралась на диван и, обняв плюшевую подушку, что-то рассказывала компании длинноволосых небритых увальней, похожих на шерстящую окраинные клубы рок-команду лузеров (а их-то кто сюда привел?!).
Грудастая участница скандального реалити-шоу – ей повезло родиться красоткой, но не повезло родиться в Мухосранске. У нее было смазливое личико, хватка бультерьера и отчаянное желание стать постоянной герлфренд кого-нибудь богатого или известного (а лучше и то, и другое). Одно время она и за ним охотилась, но Давид быстро ее охолодил. Сколько в его двадцатилетней жизни было вот таких наивных полногрудых пираток, и не вспомнить сейчас! Иногда он приглашал ее на вечеринки, наблюдать за охотницей было интересно.
Телеведущий, постоянный посетитель его клуба со своим шведским бойфрендом. Эти, похоже, даже не были пьяны. Сидели, как всегда, в уголке, в глубоком кожаном кресле, о чем-то увлеченно ворковали. Ходили сплетни, что они специально съездили в Амстердам, чтобы зарегистрировать брак. Даже непонятно, зачем этой сладкой парочке вообще нужна тусовка, все равно ни с кем, кроме друг друга, не общаются.
Давид болезненно поморщился – голова ощущалась как гудящий огненный шар.
Его квартира напоминала гостиничный номер после посещения рок-звезды старого образца: все разгромлено, на стенах какие-то коричневые потеки, венецианское старинное зеркало треснуло, буковый паркет затоптан, кого-то стошнило на туркменский ковер, на люстре болтается чей-то не первой свежести бюстгальтер.
Как он мог все это допустить? А начиналось все так невинно. Он отмокал в джакузи и просматривал записную книжку в своем MACbook. Хотел пригласить кого-нибудь из многочисленных и безликих, как пластиковые тарелки, подружек. Посмотреть какой-нибудь фильм, заказать суши, заняться любовью. Такой вот одноразовый полусемейный вечер, тихий кайф. И вдруг позвонил Артем. «Я здесь с такой конфеткой у твоего подъезда стою! Можно? Она сейчас обзванивает подруг». Давид вяло согласился, про себя отметив, что в последнее время от Артема одни неприятности.
«Конфетка» оказалась громогласной фальшивой блондинкой хорошо за тридцать, обладательницей всех атрибутов неустроенной горожанки: голодный блеск в глазах, под которыми уже собралась сеточка тщательно замазанных морщин, смартфон за тысячу долларов и сумка за три рубля, французский педикюр, стойкая привычка говорить «на хуя?» вместо «почему?» и смотреть при этом на собеседника с хитрым ленинским прищуром – вот, мол, какая я свободная и лишенная комплексов смелая особа! Давида от таких дамочек всегда подташнивало. Артем же то ли был всеяден, то ли, как герой второго плана, привык к уцененному товару, то ли еще не вышел из возраста оглушающего спермотоксикоза.
– А может быть, обойдемся без конфеткиных подруг? – со вздохом попросил он.
– Да ты что, мы уже всех обзвонили! – запротестовал Артем. – Такая компашка собирается!
– Компашка? Сколько человек вы пригласили?
– Расслабься, всего немного. Не больше десяти. Ну, может быть, пятнадцати. Приедет джаз-бэнд, сыграют нам что-нибудь.
– Ненавижу джаз, – пробормотал Давид.
– Твоя любимая Сонечка тоже будет. Отведешь душу наконец.
– Уже отвел. На прошлой неделе.
– То-то я думал, что она так быстро лыжи к тебе смазала! Ну ничего, отвяжемся от нее как-нибудь. Кому-нибудь ее подсунем… Я травы привез. И четыре бутылки бургундского из папиного подвала спер.
Так все и началось. Давид решил плыть по течению. Пара косячков, бокал терпкого, пахнущего временем и солнцем вина – и вот уже многочисленные гости начали казаться ему самыми приятными на свете людьми. Он и сам не заметил, как отключился.
А теперь… Теперь в его квартире какой-то вертеп. А у него, между прочим, сосед – депутат Госдумы и папин хороший друг. Наверняка теперь настучит.
Он поплелся в ванную. Хотелось сунуть голову под струю ледяной воды и постоять так минут пять-десять. Давид толкнул дубовую дверь и остолбенел.
Золотистый итальянский кафель был залит кровью, как будто бы в его ванной резали свинью. В уголке, скрючившись и подтянув ноги к груди, лежала девушка. Ее джинсы и трусы спущены до колен, рубашка расстегнута, белые волосы свалялись и пропитаны кровью, голубые глаза широко распахнуты и невидяще смотрят в потолок. Похоже, кто-то разбил ей голову. Или она сама разбила ее о край раковины, не удержавшись на шатких каблуках. Разноцветные вспышки заплясали перед глазами Давида, в пространстве вокруг него будто бы разом кончился кислород. Сердце трепыхалось, как пойманный голубь, в голове кто-то колотил в звонкие литавры. Пошатнувшись, он упал на колени, поскользнулся на крови. Тугой ком подступил к горлу, и его вывернуло наизнанку.
Мгновенно протрезвев, Давид вскочил на ноги и захлопнул дверь в ванную. Нельзя допустить, чтобы это кто-то увидел. Ни в коем случае нельзя. Надо срочно выгнать всех этих так называемых гостей. Выпить крепкого кофе и спокойно подумать, что с этим делать. Позвонить в папину службу безопасности, наконец. Они что-нибудь придумают. Они уже дважды его отмазывали. Правда, оба раза речь шла всего лишь о наркотиках.
Сосредоточиться.
Успокоиться и сосредоточиться.
– Эй, ты что здесь делаешь? Тебе плохо? – прямо перед ним стоял успевший одеться Артем. – На тебе же лица нет!
– Все нормально, – выдавил Давид. – Немного перебрал.
– Мне надо в ванную.
– Сходи наверх. Меня сейчас стошнит.
– Да уж, ты словно вышел из клипа Майкла Джексона «Triller». Не надо было текилу с шампусиком мешать. Хочешь, провожу тебя на балкон?
– Не надо… Слушай, а ты видел здесь такую девушку… Высокая, блондинка, в джинсах и белой рубашке? – осмелился спросить он.
– Рубашка с драконом на спине? – уточнил Артем.
– Да, вроде бы. Кто она?
– Ты что, разыгрываешь меня?
– О чем ты? – похолодел Давид. С детства у него была великолепная интуиция.
– Ты правда ее не помнишь? Это же Лиза! Еще два часа назад ты называл ее своей girlfriend, – рассмеялся Артем. – А что ты так напрягаешься?
– Называл своей girlfreind? Но я правда вообще ничего не помню… У меня с ней что-то было?
– Она модель. Кажется, из «Point». Не помню, кто ее привел. Но ты сразу положил на нее глаз, – терпеливо объяснил Артем. – Ты весь вечер с ней провел. Кажется, пригласил ее с собой в Ниццу. Но сначала позвал в ванную… Нет, ты все-таки бледный какой-то. А что эта Лиза натворила-то? Сперла что-то? Как та филлипинская домработница, которая прихватила твои часы? За этими модельками – глаз да глаз!
Давид посмотрел на него, прикидывая. Ненадежный. Раздолбай. Эгоцентрист. Завистлив, у него хватает ума это скрывать, но не хватает таланта скрывать правдоподобно. С другой стороны – лучший друг. Они знакомы с восьми лет. Вместе учились в Швейцарии. Вместе попробовали курить, когда им было по одиннадцать. Вместе впервые в жизни купили гашиш, в Лондоне, у темнокожего уличного дилера на Picadilly Circus. Им было по тринадцать, когда они впервые изведали сладость секса. Купили проститутку, одну на двоих.
– Почему ты так странно на меня смотришь? – напрягся Артем. – Хочешь, я выгоню всех гостей? Сварю тебе кофе, и ты спокойно расскажешь, что случилось.
И тогда Давид решился.
– Гостей надо выгонять по-любому. Случилось вот что, – и приоткрыл дверь в ванную.
Артем решительно подался вперед, потом отшатнулся, издав странный звук – нечто среднее между шумным вдохом и утробным воплем. Чуть не сбил Давида с ног. Краски схлынули с его лица, скулы заострились, как у покойника. Даже губы побелели, а в уголках глаз собрались две невольные слезинки.
– Господи… – прошептал он. – Что же это?.. Как же это так?
Давид захлопнул дверь.
– Не знаю. Я ничего не помню. Вообще не помню эту Лизу. Наверное, я был совсем хорош, когда она пришла… Ты так и будешь тут стоять или поможешь мне?
Артем судорожно хватал воздух широко распахнутым ртом, как выброшенная на берег беспомощная пучеглазая рыба.
– Я… Да, конечно… А что надо сделать…
– Выгнать всех к чертовой матери! – закричал Давид.
Вот странно, но животный ужас Артема вдруг придал ему сил. Давид сам отправился в гостиную, не без труда разыскал под грудой чьей-то мятой одежды пульт, выключил музыку. Заорал:
– Внимание! Сейчас сюда приедет Госнаркоконтроль! У вас есть десять минут, чтобы спасти свои никчемные жопы!
Гости засуетились. У него было такое выражение лица, что все сразу ему поверили. Дом ожил. Хаотичное движение хмельных физиономий. Все носились по комнате, собирая свою одежду, сумки, зажигалки. Дебелая стриптизерка надела платье наоборот, в глубочайшем вырезе, предназначенном спине, просверкивали ее соски. Интересно, куда она в таком виде направится, подумал Давид. Кто-то торопливо с ним прощался, кто-то подскакивал, чтобы поцеловать его в щеку, кто-то вежливо спрашивал, не нужна ли помощь, однозначно рассчитывая на отрицательный ответ. Краем глаза он заметил, как его бывшая любовница – телеведущая с сакурой на животе – смахнула в сумку остатки кокаина. Наконец за последним гостем захлопнулась входная дверь, и Артем с Давидом остались одни.
На Артеме по-прежнему не было лица. Бледный как простыня, губы трясутся. Давид засыпал в кофемашину кенийскую арабику.
– Хватит, – строго сказал он. – Сосредоточься. Ты обещал мне помочь. Рассказать, что помнишь.
Артем схватил со стола бутылку минералки, залпом выпил.
– А что рассказывать… Господи, кто же ее так? Неужели ты?
– С ума сошел? Зачем она мне сдалась? Наверняка сама поскользнулась… Она была пьяна?
– Теперь уж разве разберешь?.. Я даже не помню, с кем она пришла. Вообще в первый раз ее вижу. Она была… очень красивая.
– Черт, и зачем я все тебе рассказал? – Давид поставил перед ним большую чашку с ароматным крепким кофе. – Пей вот.
– Ты сразу на нее запал… Принес откуда-то фотоальбомы, показывал ей папину яхту… Вы договорились вместе съездить в Ниццу в апреле и, может быть, покататься на лыжах в январе. Она сказала, что будет на новогодней обложке французского «Vogue», все девки тут же зашептались, что наверняка врет… Вы целовались. Вон там, – он кивнул в сторону двухместного кожаного диванчика. – А потом… Потом ты повел ее в ванную.
– Откуда ты знаешь, что именно в ванную? Где был ты сам?
