Текст книги "Девушки, согласные на все"

Автор книги: Маша Царева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Горничная, поджав губы, чинно удалилась. Когда ее шаги затихли в коридоре, Марьяна сорвалась с кресла и бесшумно прокралась в противоположный угол комнаты. Там на одной из полок ровными рядами стояли книги. Вообще Гога читал нечасто (и в основном газеты), Марьяна – тоже. Большей частью это были «декоративные» раритетные издания, предназначенные для гордой демонстрации друзьям.

Марьяна протянула руку к книге, на потертом корешке которой золотой вязью было выведено: «Дневники Оболенского». Осторожно вытянув том, она с видимым удовольствием повертела его в руках. Погладила холеной ладошкой красивую обложку – словно это и не книжка вовсе была, а любимое домашнее животное. Правда, Марьяна Вахновская не знала, кто такой был этот Оболенский. И даже в состоянии алкогольного опьянения ей ни за что бы не пришло в голову читать его дневники.

Она аккуратно раскрыла книгу. В ней не было страниц – только аккуратно вырезанное кем-то прямоугольное отверстие. Не книга это была, а тайник. И в тайничке находилось то, за что Марьяна не пожалела бы нескольких сотен долларов. Нет, не бриллианты – лучшие друзья девушки. И даже не кокаин. Сигареты. Обычная пачка «Кэмэл лайтс».

Пока мегера занята приготовлением коктейля, Марьяна успеет покурить и проветрить комнату. Гога ей курить не разрешал – говорил, что у него якобы астма. Но сам иногда посасывал кубинские сигары, напуская на себя при этом такой важный вид, что с него вполне можно было бы рисовать карикатуру на буржуя-капиталиста для журнала «Крокодил» восьмидесятых годов.

– Поцеловать курящую женщину – все равно что вылизать пепельницу! – поучительно говорил он, и ей приходилось делать вид, что она считает это «затертое» умозаключение глубоким и остроумным.

Высунувшись почти по пояс в огромную круглую форточку, Марьяна с наслаждением затянулась. Она так любила запах сигаретного дыма, ей даже нравилось, когда им пропитывались одежда и волосы.

Внизу бурлил город – промозглый, хамский, суетливый, бесцеремонно расталкивающий локтями и матерящийся, но все равно такой заманчивый и недостижимый. Марьяна видела город исключительно сверху, из окна своей крепости-спальни, или через тонированно-бронированное стекло «Мерседеса», или мельком, из-за квадратной спины охранника.

Как много вещей она ненавидела! Ненавидела свою приторно-плюшевую спальню, все эти мохнатые кресла и розовые ковры! Ремонтом занимался Георгий (вернее, он отдавал распоряжения бригаде колдующих над их жилищем итальянских мастеров). В итоге не спальня получилась, а какой-то кукольный домик. В такой интерьер превосходно вписалась бы Барби с километровыми пластмассовыми ногами, пышными синтетическими волосами и неизменным американским смайлом вполлица. Гога и хотел, чтобы она была куклой Барби, в таком качестве он ее и покупал.

Гога… На розовом комоде стояла его фотография в меховой белой рамочке – Марьяна взяла ее в руки и горько усмехнулась. Со снимка на нее смотрел улыбающийся круглолицый толстяк с заплывшими жиром темными глазками. У него были мясистые темные губы, лоснящийся лоб в бисеринках пота и трогательно-розовая лысина, обрамленная редкими, аккуратно подстриженными черными волосами. «Хорошо еще, что на фотографии только лицо, не видно его живота!» – подумала Марьяна.

Эх, знали бы ее немногочисленные подруги – те самые, что лопаются от зависти, точно воздушные шарики на детской вечеринке, когда она покупает очередную эксклюзивную шубку, – знали бы они, какое это «удовольствие» каждый вечер ложиться в постель с подобной тушей! Как слюняво эта самая туша целуется и как мелодично она храпит, как нелепо выглядит в дорогой шелковой пижаме… Может быть, тогда они задумались бы, не слишком ли большая это цена за вышеперечисленные радости жизни?

– Хватит жаловаться! – сказала Марьяна самой себе, поставив фотографию обратно на комод. – Чего хотела, то и получила! Ты же выходила замуж по расчету, тебе же не кота в мешке подсовывали! Ты прекрасно видела, что твоего расположения добивается богатый урод, и ты сделала вид, что тебе его общество приятно. Так что нечего строить из себя принцессу, заточенную в башню!

Все это было правдой. Все это рассудительная Марьяна Вахновская знала. И все-таки… отчего-то ей было нестерпимо саму себя жаль.

– Марьяна Игоревна? – В спальню постучала Горгона, и Марьяна быстро выкинула сигарету в окно.

Ни в коем случае нельзя впускать мегеру в комнату. У нее тонкий нюх, она непременно учует дым и наябедничает Гоге.

– Что еще? Сюда нельзя, я переодеваюсь!

– Я просто хотела сказать, что пришел портной. Вы же сами хотели, чтобы вам сшили новое меховое манто. Белое, как у Марлен Дитрих.

– Пусть в гостиной подождет, – грубо ответила Марьяна, взбивая перед зеркалом локоны.

Портной! Белоснежное меховое манто! Да, Гога любил тратить на нее деньги. Ей никогда не приходилось что-либо у него выпрашивать, он всегда сам говорил (обняв ее при этом своими коротенькими толстыми ручонками): «Что мой котик желает? Чем я могу порадовать свою рыбоньку?»

Марьяна распахнула шкаф. У нее было двенадцать шуб, самые любимые из них она хранила в спальне. Двенадцать шуб – словно не в Москве она жила, а на Аляске! Повинуясь какому-то необъяснимому порыву, она сняла с вешалки самую дорогую свою шубку – легкую, летящую, из меха шиншиллы. Набросила ее на плечи – мягкий мех ласкал кожу, словно был живым существом, заключившим Марьяну в свои уютные объятия. Куда ей надеть такую красоту, куда? Кто ее увидит? Домработница, постылый муж? Охранники? Маникюрша, массажистка? Звукоинженер в небольшой студии, которую купил для нее Гога? Это для них она так старается?

– Не могу больше! – сдавленно крикнула Марьяна, срывая с себя драгоценную шубку. – Надоело все! Надоело! – Она схватила валяющиеся на комоде маникюрные ножнички и принялась кромсать шубку, словно та была виновницей всех ее жизненных неудач. В разные стороны полетели комья легкого меха. – Я когда-нибудь его убью! – шипела Марьяна, кромсая вещь, обошедшуюся ее супругу не в одну тысячу долларов. – Убью, убью, честное слово!!!

Только через неделю Ева наконец позвонила Майке. Едва услышав ее голос, та принялась вопить, словно Ева была ей и не подругой вовсе, а загулявшей непутевой дочерью.

– Где ты была?! Ты спятила? Я же тебя по всей Москве ищу!!!

– Майя, остынь. – Ева даже удивилась такому напору. – Со мной все в порядке.

Но Майя, похоже, ее даже не слушала:

– Все больницы обзвонила, морги все. Ты хоть представляешь, что я пережила?! Сначала ты появляешься у меня, растрепанная, бледная. Несешь какую-то чушь. Цыганки, знаменитые актрисы, какие-то девушки, согласные на все, деньги, звезды! Потом прощаешься так, словно собираешься навсегда покинуть этот мир! Уходишь и пропадаешь! Нигде тебя нет, никто ничего про тебя не знает! Как же можно быть такой эгоисткой?!

Ева ждала, пока подруга выпустит пар. Любимым жанром деятельной шумной Майи был, несомненно, монолог. Она могла говорить часами, не давая собеседнику и слова вставить, ей требовались лишь короткие вежливые реплики в ответ.

– Ну и кто он? – вдруг без паузы поинтересовалась Майка.

– Кто? – изумилась Ева. Неужели в ее окружении объявилась еще одна ясновидящая?

– Твой новый мужик, кто ж еще, – хмыкнула та.

– А с чего это ты взяла, что у меня новый мужик? – осторожно поинтересовалась Ева, теребя телефонный шнур.

– Хватит юлить. Мать тебя из дому выгнала?

– Выгнала, – подтвердила Ева.

– Денег у тебя нет?

– Нет.

– Ты в Москве?

– В Москве.

– Ну вот! – восторжествовала она. – А где же ты, спрашивается, живешь?

– Действительно, где? – неловко засмеялась Ева, успевшая уже двадцать раз пожалеть об этом звонке. Надо же, какая она, Майя эта. Проницательная, наглая!

– У мужика! – ответила за нее подруга. – Вот я и спрашиваю: кто он? Колись, недотрога!

Ева принялась неловко изворачиваться:

– Это совсем не то, что ты думаешь… Он просто мой друг.

– Знаю я таких просто друзей!

– Майя, я сейчас трубку положу!

– Ладно, ладно, молчу. – Любопытство оказалось сильнее желания съязвить. – Где ты с ним познакомилась?

– В общем… Это довольно странная история. И это не главное. Майя, на самом деле мне не по себе. Что-то непонятное вокруг него происходит.

– Он бандит! – оживилась подруга. – Значит, при деньгах, наверное, – завистливо вздохнула она. – Везет тебе, Евка, охмурила бандюгана. Слушай, а друзья у него есть? Пусть женатые…

– Угомонись. – Ева помолчала. С одной стороны, так не хочется, чтобы Майка лезла в ее жизнь своими грубыми цепкими ручонками и выносила по всякому поводу безапелляционный приговор. С другой – Еве так нужно поделиться своими опасениями, получить решительный совет от особы, оптимизмом которой Ева всегда втайне восхищалась. И она, в очередной раз проигнорировав внутренний сигнал тревоги, выложила все: про порножурналы с малолетками, про найденный парик, про странные телефонные звонки. Майка не перебила ее ни разу, что вообще-то было ей не свойственно. И даже когда Ева окончила рассказ, в трубке несколько минут висело напряженное молчание.

– Ну что? – Ева не вытерпела первой. – Что ты обо всем этом думаешь?

– Ясно дело, он занимается порнографией, – выдала Майя.

– Да ты что? В смысле, его возбуждают эти неоформившиеся девчонки?

– Дура! Ты же вроде бы говорила, что он фотограф.

– Ну да. Он мне показывал фотографию в журнале, которую он делал. И фотоаппарат у него огромный. Я таких никогда не видела, стоит, наверное, целое состояние.

– Вот о том я и говорю. Он работает с порножурналами. Фотографирует голых девок, – сказала Майка и, тяжело вздохнув, добавила: – Денег, наверное, кучу зарабатывает. Повезло же тебе, Евка! Как всегда, повезло.

– Нет! – вырвалось у Евы. – Как ты можешь так говорить! Порнография – это ведь незаконно. Хочешь сказать, что я связалась с уголовником?

– Не визжи…

Наверное, где-то в глубине души Майя была садисткой. Во всяком случае, так показалось Еве в тот момент. И еще ей отчего-то захотелось треснуть подругу по голове первым попавшимся под руку предметом, например тяжеленной фарфоровой напольной вазой, которая совершенно не вписывалась в модерновый интерьер квартиры, но которой так гордился Филипп. Так бы она, наверное, и сделала, если б Майя находилась рядом, а не по другую сторону телефонной трубки.

– Я всего лишь хочу сказать, что ты связалась с классным мужиком. Который оденет тебя с ног до головы, закутает в меха и вывезет к морю. Будешь как сыр в масле кататься. И не кривись, подруга, мне бы оказаться на твоем месте… Слушай! – внезапно Майкино худое, умело подкрашенное личико загорелось детским восторгом. – Слушай, а может, твой хахель меня на работу возьмет? Поговори с ним, а?

– Что-о? – изумилась Ева. – На какую еще работу? Ассистентом фотографа?

– Порномоделью, дурочка! Я согласна! У меня с фигурой все в порядке, третий размер груди! И справку от венеролога привезти могу! Ноу проблем!

– Слушай, Май, давай прощаться, – не выдержала Ева. – У меня дел много.

– Как это прощаться?! Каких еще дел?! – заверещала неугомонная Майя. – А ну, быстро говори свой адрес!

– Я не могу… Он мне не разрешает приводить гостей!

– Вот еще! Мужиков, подруга, надо дрессировать. И потом, мы же ему ничего не скажем! Ну все, я записываю… Жди!

Он не любил людей. Ему претили шумные вечеринки и задушевные телефонные беседы. Его раздражали приходящие за солью соседи, наступающие на ноги попутчики в переполненном утреннем метро и даже сквозняки по-весеннему звонкого детского смеха, врывающиеся в окно.

У него, разумеется, не было близких друзей. О нем быстро забыли одноклассники, а потом и однокурсники. Он не нравился женщинам – несмотря на то что природа наградила его безукоризненной внешностью плейбоя. То есть сначала все без исключения дамы на него, как говорится, западали, но стоило ему посмотреть на них пристально да тихим своим голосом попросить оставить его в покое, как они исчезали из его жизни торопливо и навсегда.

– Взгляд у тебя мертвый, Валик, – сказала ему однажды одна из тех, кто мечтал стать его спутницей жизни. – Рыбий какой-то взгляд. Мужик ты, конечно, видный. Признаюсь честно, у меня сердце подпрыгнуло, когда я впервые тебя увидела. Оболочка – как у секс-символа, а взгляд – как у резинового пупса.

Он тогда, помнится, рассмеялся ей в лицо.

– Если тебе не нравится что-то, можешь на меня вообще не смотреть, – сказал он ей. Собственно, в этом не было необходимости – та женщина больше не пыталась с ним заговорить, хоть они и работали бок о бок.

Его сторонились коллеги. Даже начальство, казалось, немного его побаивалось. Во всяком случае, ему редко делали замечания, ему ни разу не объявили выговор за опоздание или прогул. Правда, специалистом он считался первоклассным, а таким, как известно, все сходит с рук.

Он работал криминальным репортером в небольшом, но довольно популярном еженедельнике. Убийцы, маньяки, насильники – вот кто, казалось, интересовал его по-настоящему. Нет, он был не из любителей покопаться в зараженном застарелыми болезненными комплексами подсознании кровавых преступников, его конек – разоблачения. Здесь он не останавливался ни перед чем. Выследить, обнаружить незнакомую следствию улику, раскусить, обезвредить, уничтожить.

Он прекрасно знал, что его считают сумасшедшим. Ненормальным трудоголиком, которого ничего, кроме работы, не волнует.

– Ты, Валик, не человек, а робот, – с неприязнью шутили коллеги. – Может быть, у тебя где-то встроен микрочип?

Ему было все равно. Пусть говорят, что хотят. Откуда им знать? Он ведь не работал, он вину свою искупал. Ежедневно, ежечасно искал он успокоения – и не жаль ему было для этого ни времени, ни средств. Сколько бы отдал он для того, чтобы вновь стать легкомысленным! Как завидовал он тем, на ком не висела неподъемная ноша старого греха, кто видел ночами спокойные сны в пастельных тонах, кто легко и с удовольствием работал, встречался вечерами с друзьями, крутил романы, закусывал свежее пивко соленой рыбой, ходил в кино на романтические комедии, катался на коньках по выходным – в общем, жил со вкусом. Каждый раз он боялся: неужели его старания опять останутся незамеченными, неужели зря он тратит столько сил на обезвреживание злодеев, неужели покойники не прощают никогда?

Никто не знал этого – а ведь он человека убил.

Он никогда это не забудет. Да и разве возможно такое забыть? Женщина – смуглая, тонкая, голая. Обнимает его, и ладони у нее горячие, длинная жесткая челка, под которой почти не видно глаз. Но он-то знает, что ее глаза – черные. Настолько черные, что с первого взгляда кажется, будто они состоят из одних зрачков. Словно она наркоманка со стажем.

Он без труда сжимает ее шею руками. Она сначала не понимает, что происходит, она считает его достаточно близким человеком, для того чтобы не ждать подвоха. Он сжимает шею сильнее – силы ему не занимать. Он не хочет видеть ее лицо, ему бы отвернуться – но из-под челки блестят первобытным ужасом ее глаза, и он не может оторваться от этого взгляда, он тонет в нем с головою. Он и сейчас видит это как наяву. Ее распахнутый рот – она хотела бы закричать, может быть, позвать на помощь, но не может выдавить ничего, кроме отвратительного хрипа. Ее испуганные глаза с лопнувшими сосудиками, ее покрасневшее и словно раздувшееся лицо, ее напрягшееся тело. Несколько сильных движений – она здесь ни при чем, это просто судороги, глупая попытка ее организма стряхнуть с себя смертельные объятия – и тишина. Мгновенная, пугающая – словно он внезапно оглох. Наверное, тогда он, молодой совсем, не склонный к бытовым философствованиям, впервые задумался о необратимости момента. Еще секунду назад она была почти красавицей, и он чувствовал, как на его спине танцуют ее горячие ладони. Смерть удивительным образом мгновенно исказила ее черты – глаза погасли и смотрелись кукольно-стеклянными, скулы заострились, и теперь она была похожа на какого-то мелкого грызуна.

Он убил ее. И ничего нельзя изменить.

Как Филипп и ожидал, Эмма заказчику понравилась. Бегло просмотрев фотографии остальных девушек, он отложил в сторону именно ее снимки.

– Эта, – после небольшой паузы объявил он, а потом, подумав, добавил: – У нее красивая грудь.

– Да, девочка что надо, – серьезно кивнул Филипп, в голове которого уже вовсю работала счетная машинка. – Она довольно раскрученная модель. Дорого берет.

– Насколько дорого?

«Попросить пять? Семь? – лихорадочно соображал Меднов. – Или семи он испугается?»

– Это кино обойдется вам в пять штук.

Он завысил обычную цену почти вдвое. Он ждал, что клиент возмутится и потребует сбросить пару тысяч, но, к его удивлению, тот лишь пожал плечами:

– Не вопрос. Сколько тебе дать сейчас?

И в этот момент целый хор внутренних голосов возопил в голове Филиппа Меднова. Один голос счастливо восклицал: «Пять штук! Можно будет покататься на яхте в Портофино!» Другой сокрушался: «Надо было семь просить!» Третий подозрительно спрашивал: «А вдруг это мент? Сейчас возьмешь у него деньги, а он достанет из кармана наручники!»

Клиент вынул из внутреннего кармана пиджака толстую пачку долларов, перехваченных обычной аптекарской резинкой. Послюнявив палец (Филипп брезгливо поморщился, но тут же опомнился и нацепил на лицо самую доброжелательную из существующих на свете улыбок), пересчитал, и несколько изображений американских президентов перекочевало в карман Меднова.

– Вы желаете обсудить сценарий?

– Да. Пусть это будет изнасилование. Можно, например, в подъезде. Двое мужчин и эта девчонка.

– Нет проблем.

– Хорошо. – Клиент задумчиво почесал поросший седой щетиной подбородок и вдруг добавил: – Знаешь, я передумал.

Филиппа прошиб холодный пот. Неужели придется вернуть ему деньги? Проклятый толстяк! Сам не знает, чего хочет! Однако он заставил себя услужливо улыбнуться:

– Да?

– Я передумал. Мужиков пусть будет трое.

Он разменял несколько стодолларовых купюр, зашел в магазин женской одежды, чтобы купить комплект прозрачного женского белья – для съемки. Кокетливая продавщица поинтересовалась размером бюстгальтера, Филипп нерешительно нахмурился, припоминая Эммину грудь.

– А вы руками покажите! – задорно рассмеявшись, предложила она. – А то купите слишком маленький, или наоборот, и ваша девушка обидится.

– Это как в анекдоте? – усмехнулся он. – Какая форма груди у вашей жены? Дыньки? Арбузы? Персики? Да нет, уши спаниеля.

Продавщица рассмеялась еще задорней, у нее заблестели глаза. Вообще, она была довольно хорошенькой: длинные каштановые волосы, ладненькая фигурка, туго обтянутая модным джинсовым комбинезончиком. И сразу видно, что человек неплохой. Не может быть у подлой стервы такой приятной, искренне теплой улыбки. Жаль, что с некоторых пор женщины его не интересуют…

Филипп прикинул, а не согласится ли и она поучаствовать в порнофильме. Но тут же оставил эту шальную мысль. Нет, эта симпатичная девушка с внешностью отличницы-студентки – не его контингент.

Вместе они подобрали подходящий комплект. Продавщица вежливо заметила, что у него хороший вкус, а потом как-то грустно добавила, что ей вот никто не дарит такого красивого и дорогого белья. Филипп посмотрел на нее более внимательно. Подобные разговоры вряд ли входили в ее профессиональные обязанности (скорее, даже наоборот), а это значит, что девушка его «клеила». Он усмехнулся: его густые волосы с серебристым инеем благородной седины, его темные смеющиеся глаза, его смуглый румянец производили на женщин неизгладимое впечатление.

У нее был многообещающий влажный взгляд. Нет, скорее всего, она рассчитывала на романтическое свидание. Ужин в пиццерии с белым сухим вином и задушевными разговорами, прогулки бок о бок по стылой Москве, а потом, возможно, и секс – но домашний секс, нежный, взрослый. Нет, эта девушка ни за что не согласится быть изнасилованной тремя мужчинами в грязном подъезде. А значит, она Филиппу Меднову неинтересна.

Наверное, кто-то обвинил бы его в излишней черствости. Но Филипп однажды обжегся на женщине и повторить болезненный эксперимент вовсе не хотел.

– Что ж, спасибо за помощь. Надеюсь, моей девушке белье понравится.

– Приходите к нам еще, – поскучнела продавщица.

На улице у него зазвонил мобильник.

– Филя? Привет, дружище! – Это был Марат Логунов.

– Привет, – сдержанно ответил Филипп.

– Как идет работа над календарем?

Филипп нахмурился. Будучи натурой творческой, он терпеть не мог, когда его контролировали. К тому же на этот раз он, похоже, сел в лужу. С момента их совместного обеда в ресторане «Садко» прошло уже десять дней, за которые он, Филипп Меднов, не сделал ровным счетом ничего. Он так увлекся Эммой (как возможной актрисой, а не как женщиной, разумеется), что умудрился напрочь забыть о календаре.

– Понимаешь, до большинства из них довольно сложно дозвониться, – принялся оправдываться он. Не любил Филипп Меднов оправдываться, но что поделать? – Слушай, а почему бы нам все-таки не нанять для этого секретаря? Все-таки моя работа – фотографировать, создавать образ…

В голосе Логунова послышались неприятные металлические нотки, дружеский тон он мгновенно сменил на начальственный:

– Знаешь, я хотел бы видеть тебя в редакции, надо обсудить смету. Подъезжай часикам к трем, о’кей? – И он повесил трубку, не пожелав хотя бы для приличия услышать от Филиппа утвердительный ответ.

А Филипп озабоченно огляделся по сторонам. До трех часов у него оставалось не так много времени. Ему срочно требовалось найти общественный туалет. Такой, чтобы там были закрытые кабинки. Тому, что он собирается сделать, свидетели не нужны.

Наконец он решил зайти в какой-то ресторанчик довольно сомнительного вида – деревянное крылечко, огромные искусственные калачи в витринах – в общем, псевдонациональный шик. При входе его встретил зазывала, одетый в расшитый золотом красный кафтан.

– Проходите, проходите! – Его лицо расплылось в улыбке. – Откушайте блинов с водочкой… Или с чаем, если вы за рулем.

Филипп быстрым уверенным шагом прошел в туалет, не обратив на зазывалу никакого внимания. Пусть попробует его остановить.

Наперерез ему бросился метрдотель:

– Что желаете? Вы один?

– Перед едой я желаю вымыть руки, – буркнул Филипп.

В туалете было малолюдно – а это ему на руку. Возле раковины стоял молодой мужчина в черном кожаном плаще. Его внешность показалась Филиппу смутно знакомой. Но он был слишком погружен в себя, чтоб обратить на это внимание. Наконец ему удалось закрыться в кабинке. Первым делом он умыл тоником лицо. Затем, высоко запрокинув голову, осторожно, двумя пальцами, вытащил из глаз цветные контактные линзы. Теперь дело осталось только за париком. Одним легким движением руки Филипп освободился от роскошных темных волос, собранных в богемный хвостик, – тех самых волос, которые так нравились женщинам.

Посмотрев на свое новое отражение в маленьком зеркальце, он самодовольно усмехнулся, бережно упаковал парик в бумажный пакет и запихнул его в свой потрепанный спортивный рюкзак. «Наверное, это моя судьба до конца жизни, – с некоторой грустинкой подумал он. – Как нищий актер, меняющий облик в театральном туалете. Спешить-торопиться, переодеваться на ходу, играть роли и изредка вспоминать о ней, и восхищаясь, и проклиная».

…Зазывала с удивлением посмотрел на выходящего из ресторана мужчину. Кто это? Что-то в его облике показалось ему знакомым – только вот он никак не мог сообразить, что именно. Наверное, это один из немногих постоянных клиентов – тех, что работают в окрестных офисах и приходят обедать в ресторан чуть ли не каждый день. Но вот только каким образом он сюда попал? Разве мог зазывала признать в этом странном посетителе Филиппа? Ведь заходил в туалет пожилой брюнет латиноамериканского типа. А вышел оттуда хоть и загорелый, но блондин… Впрочем, ему тут же пришлось об этом инциденте забыть, потому что к ресторану подошла парочка пожилых немок – а немки, как известно, на чаевые не скупятся.

– Битте, битте, – просиял зазывала, и его улыбке мог бы позавидовать сам чеширский кот.

Крошечный шпионский фотоаппарат Валик приобрел на Митинском радиорынке. Фотоаппаратик был встроен в зажим для галстука. Его надо было программировать заранее на определенные промежутки времени – и тогда он делал снимки, например, каждые пятнадцать минут. За игрушку пришлось выложить почти триста долларов. И это обстоятельство Валика крайне раздосадовало.

Он решил поговорить с редактором отдела криминальной хроники, чтобы ему возместили хотя бы часть расходов. Иногда такое практиковалось, но, конечно, обычно речь шла о куда менее значительных суммах. Триста же долларов – это месячная зарплата младшего редактора. Но, с другой стороны, речь шла о необычном материале. Материале, который непременно станет сенсацией.

Но в кабинете редактора Валик наткнулся на самый решительный отпор. Более того, на него наорали, как на какого-то безмозглого щенка.

– Валик, да ты совсем совесть потерял! – вопил редактор, полный одышливый мужчина средних лет. – Мало того, что за последнюю неделю ты ни разу не потрудился объявиться на работе, так теперь еще приходишь с таким заявлением!

– Я работал, – мрачно возразил он. – Моя работа не подразумевает просиживание штанов в офисе. Волка ноги кормят.

– Но твоя так называемая работа подразумевает наличие результата! – ядовито парировал редактор. – В трех последних номерах нет ни одной твоей статьи! А три номера – это почти месяц! Выходит, целый месяц наш драгоценный Валик где-то пробегал, а теперь ему, видите ли, понадобилось триста долларов! Хамство, я бы просто постеснялся!

– Но мой материал будет уникальным. Я выслеживаю банду, которая занимается порнографией. В том числе и детской. И у меня уже почти есть все доказательства. Надо еще кое-что проверить… – молодой человек говорил горячо, его глаза горели, как у фанатика. – Еще кое-что! Я подозреваю, что ко всему этому причастен один весьма известный человек! Весьма известный!

– Кто же? Филипп Киркоров?

– Неуместная шутка. Я не могу пока этого сказать. Но разочарованы вы не будете. Гарантирую. Я все про них знаю.

– Что же?

– Это, скорее всего, один человек. Он снимает элитные фильмы. Фильмы, которые существуют в единственном экземпляре.

– Ну-ну, – немного остыл редактор. – Вот что, Валик. Я тебе поверю пока на слово. Но учти, если через пару недель этот материал не будет лежать у меня на столе… Пеняй тогда на себя. На твое место выстроится целая очередь безработных корреспондентов.

– Материал будет, – уверенно сказал молодой человек. И мысленно добавил: «Не зря же я угрохал на него столько времени, денег и нервных клеток, которые – наукой доказано – не восстанавливаются!»

Съемки календаря «Сладкий год» шли полным ходом. Филипп чувствовал себя уставшим, как никогда. Все-таки работать со знаменитостями гораздо сложнее, чем разгружать мешки с цементом.

Например, недавно он снимал для одной из страничек известную русскую фотомодель, которой вроде бы даже удалось сделать неплохую карьеру на Западе. Девушка была хорошенькой, как картинка, – юная, трогательно-белокурая и очаровательно-синеглазая. Она была известна под псевдонимом Ангел, и этот псевдоним ей удивительно подходил. Вообще, такой тип внешности в модельном бизнесе называют «бейби-фейс» – то есть модель с лицом ребенка.

Конечно, ее репутация безупречной отнюдь не была. Но попробовали бы вы сохранить безупречную репутацию, когда каждый ваш шаг отслеживается настырными журналистами. Стоит вам один раз принять лишнего на вечеринке, как, будьте уверены, вас запишут в запойные алкоголики. А даже если вы и не позволите себе ничего подобного, все равно найдут, к чему придраться.

С первого взгляда девушка произвела на Филиппа самое приятное впечатление. Она была смешлива и вежлива, к тому же, как и большинство фотомоделей, послушна. Вот только отказалась отключить на время съемки свой мобильный телефон, похожий на серебристую крошечную игрушку.

– Я не могу себе этого позволить, – пожала худенькими плечиками Ангел. – Не хочу какое-нибудь выгодное предложение о работе упустить. Не волнуйтесь, долго разговаривать я не собираюсь. Исключительно по делу.

Был в ее словах некоторый резон. Филипп и сам не любил пропускать «мобильные» звонки. Ему, как и любому творческому человеку, было прекрасно известно, что жизнь – это череда никогда не повторяющихся шансов. Главное – не упустить ни один.

Но стоило ему вдохновенно приникнуть к видоискателю, как ее мобильник противно запиликал. Она одарила Филиппа извиняющейся улыбкой и принялась весело мурлыкать в трубку своим полудетским голосочком. И с первых же ее фраз ему стало ясно, что ни о какой работе речь не идет. Ангелу звонила какая-то подружка, судя по всему, тоже модель.

– О, дорогая! Сколько лет, сколько зим! Когда я видела тебя в последний раз? Кажется, это было на том показе «Дольче и Габбана»! Помнишь, тогда еще Шивни рухнула с подиума и сломала ногу… Да!.. Нет!.. Да! О нет!!! Это ужасно!!!

Филипп даже перепугался, услышав этот ее возглас. Но Ангел как ни в чем не бывало продолжала:

– Это ужасно!!! Говоришь, она появилась на коктейле в красных сапогах?! Фи, кто же сейчас носит цветную обувь, это же прошлогодняя мода… Да, милая, я тоже так считаю. Если не можешь сама выбрать вещь, заплати стилисту… Ну ладно, а то у меня вообще съемка! Конечно, увидимся!.. Думаю, в Париже, в мае. Чао-о!

Филипп облегченно вздохнул. Фотомодель вернулась на исходную позицию. Он уже собирался было возобновить процесс, но рано обрадовался. Телефон опять зазвонил.

Потом до него дошло, что фотомодель пользовалась невероятным светским успехом и чрезвычайно этим гордилась. Может быть, она даже специально подговорила своих ненормальных подруг и друзей звонить ей во время съемки, чтобы произвести на окружающих впечатление востребованной особы. Во всяком случае, в течение следующего часа ей позвонили: личный тренер (он хотел сообщить об изменении программы тренировки квадрицепсов), какая-то ушлая иностранная журналистка (повесив трубку, Ангел похвасталась, что ее хотят снимать для разворота журнала, название которого ничего ему не говорило, но, судя по ее интонации, было весьма известным, и абы кто на его разворотах не появлялся), бесчисленное количество подруг, толстосум, возжелавший пригласить красавицу отужинать в пятизвездном ресторане… В общем, к вечеру у Филиппа голова гудела так, словно это он полдня протрепался по телефону с пустоголовыми бездельниками.

Только потом он понял, что мобильный телефончик и не в меру разговорчивая модель – это цветочки по сравнению с тем, что вытворяли другие героини календаря.