Текст книги "Старое кладбище"

Автор книги: Марьяна Романова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ничего страшного, детский лунатизм – распространенное явление. Тем более у вас ребенок нервный, слабый, живет замкнуто. Ничего, она это перерастет годам к четырнадцати.

– Но она же не просто ходит, – слабо возразила мать. – Она взяла топор, острый, и рубила мясо! Она никогда даже хлеба себе не отрезала, а тут – такие ловкие движения, как будто в семье потомственных мясников росла.

– А вы спрячьте все предметы, которые считаете опасными.

– Может быть, все-таки пропить какое-нибудь успокоительное?.. Вы меня поймите, это же просто страшно…

– Если хотите, я могу помочь положить вашу дочь на обследование. В этом нет необходимости, но если вам не жалко ребенка…

Это был запрещенный прием, и он, конечно, сработал. Женщина увела дочь домой, тем же вечером сложила в картонную коробку опасные предметы и спрятала подальше на антресоли. Однако ночью ее снова разбудил знакомый стук. Еще в полусне она поняла, что случилось, но некоторое время прислушивалась, не желая верить происходящему.

Дочь, ее неловкая неспортивная дочь, которая и шнурки-то завязывала не с первого раза, которая не могла по лестнице без одышки подняться, бесшумно принесла стул, достала с антресолей коробку с острыми предметами, выбрала нужный топор, коробку аккуратно убрала на место и занялась тем, что продиктовало ей бессознательное состояние – стало монотонно рубить мясо в их маленькой кухне.

Она была как будто бы чужая. Как будто бы другое существо, завоевавшее тело ее девочки. Это тело даже по-другому двигалось. Ее дочь, перемещаясь по знакомой квартире, вечно задевала углы, не могла вписать себя в пространство. Она всё роняла, задевала локтем предметы, те падали на пол и разбивались – это вошло в привычку, ее даже никто не ругал. А это, другое существо, было ловким, движения были отточенными, но какими-то механическими, словно у робота, который не ошибается никогда.

Женщина привычно уже бросилась вперед, схватила дочку за плечи, тряхнула. Но дочь не проснулась – обернулась к ней, уставилась остекленевшим взглядом в ее лицо, и в руках ее был топорик, с которого свисал беловатый шматок говяжьего жира.

– Я ее боюсь, – сказала женщина вернувшемуся с вахты мужу. – Это ужасно. Да, я боюсь нашу дочь. Боюсь оставаться с ней в квартире ночью.

Муж, конечно, жену как-то успокоил, да и радость встречи отвлекла внимание от ночных странностей, которые теперь казались чем-то почти нереальным, как просмотренное страшное кино. Пока ты сидишь в кинотеатре, твой желудок сводит от ужаса, ты нервно реагируешь на каждый резкий звук и зажмуриваешься, если на экране появляется монстр. Но стоит выйти на улицу, как заявляет свои права реальность, в которой никаких монстров, кроме задерживающего зарплату начальника, не существует. И спустя несколько часов ты вспоминаешь чудовище из фильма беззаботной скептической улыбкой.

Супруги решили: надо просто получше прятать эти опасные вещи, чтобы девочка и не знала, где они находятся.

Так и сделали. Теперь топорик был спрятан отдельно. Завернутый в нарядную блузу, он лежал в шкафу, в запирающемся ящике, ключ от которого женщина спрятала под подушку.

Несколько недель были спокойными. Супруги расслабились и даже дали слабину – разрешили дочери взять с улицы котенка. Она давно просила, но мать боялась, что астма обострится. А тут решила – ничего страшного, если будут проблемы, она котика своей подруге в деревню отвезет. А дочери нужен друг, может быть, это поможет ей справиться с пугающим недугом. Она ведь одинокая такая, только с взрослыми общается, подружек нет ни одной.

Дочь вне себя от радости была, котенка с рук не спускала. И тот был ласковым, все к ней прижимался, урчал, спал в ее постели. И всем начало казаться, что плохое осталось позади, безвозвратно – нет, еще не прошло достаточно времени, чтобы можно было об этом шутить, однако в семью вернулся покой.

Но рано они радовались. Однажды все-таки наступила ночь, когда женщина была разбужена возбужденным шепотом в ухо.

– Ты это слышишь? Ты это слышишь? – Муж склонился над ее ухом, всклокоченный и нервный.

Она потянулась к прикроватному ночнику – мягкий оранжевый свет залил комнату. За окном была ночь, казавшаяся вечной. А с кухни раздавались знакомые звуки. Удар о дерево… Удар о дерево… И еще один удар. Сон как рукой сняло. Пошарив рукой под подушкой, женщина обнаружила, что ключа нет, и беспомощно посмотрела на мужа.

– Она нашла… Я тебе говорила. Она как-то достала этот чертов ключ, даже не разбудив нас.

– Но как же… Я думал…

– Мы должны ее обследовать. Пусть ее еще посмотрят врачи. Так больше продолжаться не может.

Разговаривали они шепотом, мерный стук в кухне не прекращался ни на минуту.

– Но как же она потом? – растерянно ответил муж. – Если мы все расскажем, и это запишут в ее медицинскую карту… А ей потом жить, поступать куда-то надо…

– Ты же понимаешь, она была тут! – Женщина едва не плакала. – Она была рядом с нами. Между прочим, с топором. Мы спали, а она была тут…

Стук прекратился. Мужчина как ошпаренный вскочил с кровати и мелко перекрестился, хотя набожным никогда не был.

– Почему она остановилась? Что там происходит?

– Не знаю. Иди, посмотри…

– Пойдем вместе, – беспомощно предложил он. – Ты все это видела много раз.

– Ты что, боишься? – недобро усмехнулась женщина. – Ладно, идем.

Супруги, держась за руки, пошли по коридору. Это было так глупо – с замиранием сердца красться по собственной квартире. Оба нервничали, но старались вида не подавать, понимали, что если один даст слабину, то и второго накроет волна страха, и тогда быть беде. Их ребенок, маленькая девочка, в опасности. Они должны оставаться сильными и помочь ей, что бы там ни случилось.

Однако когда они вошли в кухню и включили свет, оба не смогли удержаться от вскрика. Дочь обернулась на звук их голоса. Всё то же спокойное лицо, а на нем – сначала им показалось, что веснушки, а потом поняли – кровь, капельки крови.

На разделочной доске опять лежало мясо, только какое-то странное, все в рыжей клочковатой шерсти.

– Меня сейчас вырвет, – пролепетала женщина, оседая на пол.

Она поняла, что случилось – не найдя в холодильнике мясо, дочь приговорила кота. Бессознательно, не из злого умысла, не просыпаясь. Какая-то темная часть ее существа была обречена испытывать и утолять эту жажду.

Колдун был их последней надеждой, той самой соломинкой. Договорились, что если и он не поможет, дочь придется положить в клинику. Пока же на дверь ее повесили тяжелый замок и теперь каждую ночь ее запирали на ключ снаружи. Дочери это не нравилось, она плакала. «Что я, пленница? А если я в туалет захочу? Я же не могу, как маленькая, на горшок…»

Я точно не знаю, что делал Колдун, как он работал с девочкой. Все это происходило не на моих глазах. Он собрал в спортивную сумку вещи и отбыл в город, на целую неделю. Вернулся мрачнее тучи, несколько дней со мной не разговаривал, был погружен в себя, как будто бы переваривал то, что ему пришлось пережить. И лицо у него было такое, что я опасался задавать лишних вопросов.

Я мог только предполагать – знал, что Колдун умеет делать так называемый «переклад». Дурацкое слово, но так называют в деревнях это колдовство: берешь чужую болезнь или мысль дурную и перетягиваешь ее на себя. Добровольно забираешь у занедужившего, а потом уже своими методами, своей внутренней силой, избавляешься от навязанной хвори. Конечно, так могли делать только те, кто был полностью уверен в своих силах и в потенциале своего самовосстановления. Был и другой путь, черный – когда не на себя хворь брали, а перекладывали ее на случайного встречного. Отсюда и название ритуала пошло. Именно поэтому считается, что нельзя подбирать на улице монеты и безделушки – это может быть ловушка, можно вместе с чужой вещью горе чужое и в дом свой принести.

Однажды пришел день, когда я впервые работал один, без моего наставника. Колдун посчитал, что я готов, я справлюсь. Дело было нетрудным: одной богатой даме мужа, выпорхнувшего из рутины семейной жизни в приключения, домой вернуть. Даму-заказчицу я только краешком глаза видел – Колдун, как всегда, в сарай меня отослал. Она была как будто омороченная. Медленная, сонная, грузная, круглое лицо, унылые складки у рта и веки, набухшие, как у жабы. Ей бы взбодриться немного, спиной больной заняться, полной грудью дышать, вдаль посмотреть, чтобы небо взгляд омыло, удивиться хоть чему-нибудь, ветер лицом поймать, смех чужой послушать, чтобы хоть что-то хорошее произошло, а не только топкая, как гнилое болото, вечная сытость. В сытости есть своя благодать, но она ведь к земле прибивает, старит.

Большие деньги – бремя, которое не каждому под силу. Быть при деньгах и не скатиться в праздность или тяжеловесную благодать – это надо большую душевную силу иметь. Если бы она поработала с этой своей тяжестью хоть чуть-чуть, глядишь, и приворот не понадобился. Но дама привыкла покупать всё на свете, даже незримое.

Она ступала тяжело, как статуя командора, мела собольей накидкой поздний апрельский снег в нашем дворе. Несовременная какая-то она была, как купчиха со старинного портрета. Она мимо прошла, и я поморщился от запаха – сладкие тяжелые духи и какая-то гниль, в каждую пору ее впитавшаяся: застоявшийся воздух, мрачные мысли, страх перед будущим, ненависть к своему стареющему лицу. Люди счастливые и легкие по-другому пахнут. Но не учить же ее. Да и разговаривать она со мною не стала бы, даже не взглянула в мою сторону. Кто я для нее? Низшее звено пищевой цепочки, мальчишка на побегушках, с такими даже не здороваются кивком, не то что в разговор вступают.

Колдун недолго с ней говорил. К чужим душеизлияниям он относился почти брезгливо, его только факты интересовали, но никак не тайные мыслишки, оправдания и надежды тех, кто обращался к нему за помощью. Когда дама покинула наш дом – прямая спина, ноги-колонны уверенно шагают по хлюпающей грязи, подбородок вздернут, – он подозвал меня и сообщил: «Я с ней заниматься не буду. Настало время тебе показать, на что ты способен».

Это было неожиданно.

Мне было и страшно, и волнительно, сам я вовсе не чувствовал себя готовым, однако Колдуну перечить не посмел бы.

И вот он ушел в лес, на три дня и три ночи, чтобы оставить меня одного с этой головоломкой. Спустя месяцы мне было смешно вспоминать собственный трепет перед этой пошлейшей ситуацией, но тогда сердце мое замирало от волнения, и я сто раз репетировал каждый жест перед тем, как воплотить его в реальность, чтобы ненароком не ошибиться.

В первый день я воск растопил в печи – для этих целей у нас была большая чугунная миска. В доме пахло теплыми досками и медом. Обычно мы топили слабо, но тут я не пожалел дров. Воск угольной крошкой подкрашен, пальцы мои стали черными, пока я куколку лепил. Получилось хорошо с самого первого раза – ладный восковой человечек. В груди – углубление, а в нем сердце маленькое, тоже восковое. Подождал, пока он высохнет, застынет. Потом восковика наречь надо было, для этого я его на блюдо белое положил да снизу крест кровью ужа нарисовал. Бормотал над ним слова, дал ему имя мужа этой дамы и к круглой восковой голове фотографию его горячими каплями воска приклеил. Муж выглядел пободрее, чем дама, еще не успел растерять сок жизни, видимо, поэтому и умчался в дальние дали, душу свою из болота спасал. Ничего, воротится, будет ходить, как на привязи. Счастливым это его, конечно, не сделает, скорее, наоборот, вымотает, выпьет остатки сил. Приворот ведь ничего общего к возрождению любви не имеет. Порча это, пусть и под сладкой личиной.

На третий день с восковиком на кладбище отправился.

Все лавры от проделанной работы достались, конечно, Колдуну – мое имя и вслух-то не произносилось. Это его благодарили со слезами на глазах, это ему сунули в руки пухлый конвертик с деньгами. Однако сердце мое пело. На признание мне было плевать, я получил намного больше – пьянящее ощущение, что я могу, у меня получается, во мне тоже есть Сила!

С тех пор я часто работал самостоятельно, и с каждым разом чувствовал себя все более уверенно.

Работа была однообразная, но поначалу казалась завораживающе интересной. Я не думал, что, возможно, поступаю плохо – шел третий год моей жизни в лесу. За это время Колдун мягко утянул меня в дебри собственной этической реальности. Я не испытывал вины, не боялся расплаты – просто работал, бесстрастно, как хирург.

Колдун так говорил:

– Я не понимаю, почему обыватели боятся именно магии и считают ее чем-то дурным. На самом деле и в обычной жизни все влияют друг на друга, манипулируют. Всякие известные женские уловки, пресловутая хитрость бабья – чем не манипуляция? По такому делу даже семинары устраивают, платные, дорогие очень. Обмани его, мол, завлеки, сыграй, притворись. Чем это лучше и честнее приворота? И какая разница, заставить кого-то сделать по-твоему силой характера и убеждения или магической операцией?

Порчи черные, могильные, привороты и темные венчания, переклады и денежные амулеты – все это стало моей жизненной рутиной. Я готовил зловонное варево из болотной жижи, козлиного помета, протухшей дождевой воды и кислого молока – оно пузырилось, наполняло нашу горницу густым смрадом. В кипящую черную жижу я бросал фотографии тех, кого Колдун обозначал как врагов, и варил, помешивая – двенадцать раз против Солнца и двенадцать – по ходу Солнца. Да бормотал над варевом, выдыхал в него слова заговорные.

Наверное, со стороны в такие моменты я не был похож на себя самого, даже голос мой другим становился – скрипучим, как у старика. Как будто бы через меня проходила древняя сила, все отголоски мыслей тех, кто имел темный дар. Ноги мои тяжелели, каждый шаг давался с трудом. Я был каменным изваянием, ожившим памятником, тяжелокрылым ангелом-карателем с огненным мечом.

Практиковал я каждый день – самозабвенно, увлеченно, всего себя отдавая новому занятию. Если не было работы – выбирал книги, которые могли бы пойти на пользу моему мастерству. Колдун только головой качал, он не ожидал от меня такого прилежания и азарта.

Наверное, в те дни впервые в жизни я был абсолютно счастлив. Чувствовал себя на своем месте. Иногда думал о том, как мне повезло – иные и к сорока годам не знают, в чем их судьба, а мне и двадцати не было, и я уже ясно видел путь. Темный путь, опасный, на котором многие сгинули, но мой, совершенно точно мой.

Работы у нас было много.

Как правило, мы страсти чужие обслуживали. Это было так невероятно, так смешно и дико, но большинство людей нуждалось в чуде лишь для того, чтобы свои низменные страстишки подкормить.

Приходит к Колдуну женщина. Лицо серое, глаза запали от слез, кожа под ними истончилась и набухла, как оставленная под дождем тряпица. Молодая вроде бы, но и осанка, и повадки, и, главное, взгляд – старухи. Видно, что червь в ней живет, грызет ее изнутри, со свету сживает, спокойно радоваться солнцу не дает – ненависть глухая, беспросветная, лютая. Ненависть – медленный убийца, как паразит растет в душе своего хозяина, кормит его яркими эмоциями и надеждами, отравляет, а сама разбухает, занимает все пространство в сердце и в итоге становится кривым зеркалом, через которое человеку весь мир преломленным кажется. Клеточку за клеточкой пожирает, сначала все светлое, радостное выедает, потом добирается и до остального – пока человек совсем не зачахнет, не испарится. Трудно жить с ненавистью в сердце, еще труднее от нее избавиться – это паразит, который быстро корнями в мысли прорастает, и ни убеждения, ни внутренний позитивный настрой ему не страшны. Ненависть влияет на логику рассуждений – человек начинает учитывать ее в ходе каждой мысли, отводить ей место отдельное, как почетному гостю на свадьбе.

Те, кто ненависть в сердце своем растят, прекрасно сами понимают, что положение их незавидное. Иногда вспоминают, как светло и легко жилось без нее, как было по-детски радостно, и даже цвета будто бы ярче казались, запахи – острее, а потом сознание как будто бы пелена накрыла. Вот ходишь, покрывалом этим укутанный. Хотят исцеления, мечтают вернуться к состоянию, когда утро беспричинной улыбкой встречаешь. Но самая главная беда в том, что большинство людей считает так: если удалить из жизни объект ненависти, то все пройдет само собою. Ненавидишь соседа, допустим, и вот помирает сосед, и всё, проблема твоя решена. Только вот иллюзия это, причем опасная весьма.

Надо, прежде всего, с сердцем своим разобраться, его вылечить, все мысли злые, как опухоль, вырвать, научиться прощать – пусть и виноватых, пусть и тех, кто не нуждается в добром твоем отношении. Тогда и тяжесть отступит, как туман поутру, и легкость вернется в походку и взгляд, и однажды посмотришь на того, кого ненавидел так долго, и только подивишься себе самому – на что силы души столько лет растрачивал, когда можно было просто взять это и отменить?

Вот и женщина та была из полусъеденных. Еще человек, но уже обреченный, ни о чем, кроме кормления своего паразита, не думающий.

– Порча мне нужна, – сказала она Колдуну. – Черная, смертная. Готова всё отдать за результат.

Колдун редко своих заказчиков о чем-то расспрашивал – этика у него была своеобразная. Он считал, что каждый человек сам творец своей судьбы, сам ответчик за грехи свои. Он и сам – игрок, кукловод с более широким углом зрения на мир, с возможностью видеть взаимосвязи и суть вещей. Но, видимо, тяжелый взгляд женщины даже на него впечатление произвел – начал он ей вопросы задавать. Что же такого сделал человек, которого она ненавидит, за что она готова так дорого платить?

Ничего не ответила женщина, только фотографию выложила на стол. Семейная фотография – вот она сама, молодая, еще не разучившаяся улыбаться, еще не знающая о том, какая ненависть скоро ее с головой накроет. Рядом мужчина, темненький, с аккуратной бородой, широкий в плечах, как богатырь. Обнимает ее за плечи. Тут понятно всё, конечно, остается только со вздохом руками развести. Расстались, ушел, наверное, к кому-то с более веселым выражением лица. А ей – ущербная теория о потраченных «лучших годах жизни». И боль ежеминутного осознания несправедливости – пока она тонет в этой тоске, слишком быстро старится, воюет с бытом, нищетой и страхом будущего, он где-то там беззаботно живет с новой женой, для него ничего не значит прошлое, как и для всех, кто больше любит смотреть на линию горизонта, чем оборачиваться назад. И казалось бы, что ей проку, если и у него жизнь разладится, если и он начнет в тоске прозябать? Но нет, она уверена, что таким образом восстановится справедливость и жизненное равновесие.

– Может быть, лучше с вашей жизнью поработаем? – предложил ей Колдун. – Можно сделать вас привлекательной для мужчин, например. Можно деньги привлечь, возможности. Надежду на счастье.

Но нет. Женщина для себя решила твердо, что для нее возможен только один сорт счастья – знать, что бородатый мужчина с фотографии страдает не меньше, чем она сама.

Не одинока она была в своих притязаниях.

Большинство тех, с кем работал Колдун, а впоследствии и я сам, были вот такими – упертыми. Они как будто бы видели не весь мир целиком, а узкий тоннель, в конце которого маячила желанная цель. Их интересовало только прямое попадание, независимо от побочных эффектов. Дай им выбор: счастье личное или результат желанный, и девяносто процентов выберут результат. Путают спонтанное сиюминутное желание с глобальным, настоящим счастьем. А когда понимают, во что ввязались, обычно уже поздно – ниточки затянуты, слова произнесены, процессы запущены, судьбы связаны.

Самый популярный, конечно, приворот любовный. Колдун делал привороты такие мастерски. Был у него дар где-то там, в незримом мире, намертво связывать сердца. Черные привороты делал, бесовские, кладбищенские. Знаменитое черное венчание, когда на могиле супругов воспроизводишь церковный венчальный обряд да покойников в свидетели и сторожа союза призываешь.

Тот, кто обряд такой ему заказывал, свято верил, что он во благо – ведь разве может кому-то навредить то, что из самой любви, пусть и неразделенной, произрастает? Из желания близости, из жажды заполнить пустоту? И разве же то грех мужа, например, загулявшего в семью вернуть? Свое же забираешь, то, что тебе было уготовано, обещано, что давно воспринимаешь как часть самого себя. Или если всем сердцем чуешь, что встретил того самого человека, единственного, который счастье твое обеспечить может, только вот что-то у вас не склеилось… Разве дурной это поступок – с помощью сил незримых и неведомых осуществить то, что пазлом божественным кажется?

– Не обольщайтесь только, – говорил таким Колдун. – Приворот ничего общего с любовью не имеет. Эффект его на болезнь больше похож. По сути, это та же самая порча, только на конкретный объект завязанная. Ты как будто бы дыру в человеке пробиваешь, которую он может заполнить одним-единственным способом – с тобою встретившись, к тебе прикоснувшись. Он как будто бы вампиром становится, а ты его жертвой. Сначала ему даже может показаться, что это и есть любовь – такое нервное влечение на грани помешательства. Такая любовь, о которой в книгах пишут – со страстями, слезами и страданиями. Но вот только настоящая любовь – она спокойная, надежная. Нет в ней места ни желанию поглотить и обладать безраздельно, ни страха потери. Только доверие и ощущение, что всё на своих местах, всё складывается, как и должно быть. Настоящая любовь возможна только у двух целых, не раненых, у тех, в ком нет этих зияющих внутренних пустот. А когда ритуалом специально ранишь человека, это уже не любовь, а атака, каприз, желание подчинения. Рано или поздно жертва начнет ловить себя на мысли, что очень уж его любовь на ненависть похожа. На отношения обжоры, мечтающего похудеть, и аппетитного торта, шоколадом сочащегося. Он начнет ненавидеть то, что причиняет ему такую боль. Но и отвязаться не сможет – голод и зависимость сильнее, чем его воля. Счастье на таком ритуале не построишь.

Колдун зарабатывал достаточно, чтобы позволить себе быть честным, говорить заказчикам всё как есть. Только вот за годы, что я провел рядом с ним, не видел я случая, чтобы кто-нибудь, решившись на ритуал, отказался от него после душеспасительной беседы с мастером. Большинство из них только спустя годы понимали, что натворили, а поначалу же радовались, благодарить приходили, переплачивали, знакомым рекомендовали.

Шли месяцы, я освоился, привык.

Меня уже почти ничего не пугало. Границы страха отодвинулись, у моего чувства безопасности теперь была огромная обжитая территория. Нет, оставались еще какие-то вещи, которые меня неприятно нервировали, – Колдун это понимал и старался меня с ними не сталкивать.

Работала на Колдуна пожилая женщина, которую я побаивался.

Когда-то в детстве была у меня книга «Сказки народов Севера», и там была история о страшной небесной старухе, которую все называли «Пожирательница внутренностей». Как будто бы могла она явиться заплутавшему страннику – огромная, дряхлая как сама Смерть, в каких-то лохмотьях, с недобрым морщинистым лицом – и начать танец. Пляшет старуха, драные грязные юбки развеваются, суставы хрустят, глаза жадно следят за реакцией невольного свидетеля. И не дай бог тому ухмыльнуться в усы или хотя бы посмотреть на нее без почтения – тогда старуха увеличится в размерах до самого неба, достанет из бесчисленных складок своих одежд огромный нож и одним точным движением вспорет неудачнику брюхо, сядет на корточки над его окровавленным распластанным телом и сожрет его выпотрошенные кишки.

Я увидел эту женщину и сразу вспомнил сказку о танцующей старухе.

Знакомая Колдуна тоже была дряхлой, настолько, что вызывало удивление, как же она может самостоятельно перемещаться, да еще так бодро, быстро и ловко? Она ходила, не опираясь на палочку, хоть и немного прихрамывала, и энергии в ней было больше, чем в иных тридцатилетних. Какая-то жажда выживания, граничащая с яростью. Кажется, у нее был медицинский диагноз – шизофрения. Лицо ее скукожилось, как яблоко в печи, но взгляд был все еще цепким, живым. Неуютно становилось, когда она на меня таращилась – как будто бы старалась запомнить все мелкие детали моего лица.

Старуха появлялась в нашем доме пару раз в месяц, она всегда приходила с большой сумкой-холодильником, и при ее появлении Колдун приказывал мне выйти вон, переждать в сарае.

Конечно, однажды я не выдержал и подглядел – мне было интересно, что же приносит бабка. Хотя вывод напрашивался сам собою из этой нехитрой логической цепочки: лицо маньячки – сумка-холодильник – сказка о пожирательнице внутренностей.

У меня была своя точка за окном – можно было незаметно подглядеть сквозь щелку в занавесках, не привлекая внимание Колдуна. Много историй узнал я таким образом от скуки. И вот однажды, издали приметив старуху с сумкой, я устроился на своем посту и увидел, как, едва войдя в дом и даже не поздоровавшись, она бухнула свою ношу на стол и коротко сообщила:

– Как заказывал. Печень. Трупу было три дня, женщина, возраст – сорок лет, автоавария. И сердце. Старик. Другого не было. Оплата, как договаривались.

Колдун заглянул в сумку. Я изо всех сил шею вытянул, мне было и мерзко до тошноты, и любопытно так, что не оторваться. Как будто перед чуланом Синей Бороды стою, ни жив ни мертв от страха. И не деться никуда. На дне сумки лед лежал, большими кусками. И прозрачные пакеты, в которых что-то темно-красное было, как будто мясо мороженое рыночное. Колдун подцепил один кусок, взвесил на руке, коротко кивнул. Достал из серванта деньги, передал бабке. Та молча, без благодарности, спрятала их во внутренний карман телогрейки. И ушла – деловито, хмуро, без лишних церемоний. Я знал, что это именно та форма общения, которую ценит Колдун – и нанятые им люди просто делают свою работу, не задавая вопросов, не пытаясь с ним сблизиться или хоть на минуту задержаться в его жизни. Старуха ушла в лес, помахивая пустой сумкой, а я ползком пробрался к сараю, чтобы притвориться, что все время там и был.

Для чего Колдуну эти внутренности мертвецов, я точно не знал. Были в его библиотеке книги об истории некромантии – общения с мертвецами. Я, конечно, тайком все это почитывал. Из книг влекли именно такие, самые запретные и страшные. Я знал, что в древности с мертвыми пытались общаться именно так – налаживали канал связи через их внутренности. Но также знал я и то, что уже средневековые маги отказались от этого мрачного варварства.

В любом случае, в дни, когда «Пожирательница внутренностей» нас навещала, Колдун отправлял меня ночевать в сарай. Там у меня была альтернативная лежанка, если честно, даже более уютная, чем в горнице, на лавке. Огромный стог душистого сена, старенький матрас, шерстяное грубое одеяло. Крыша в сарае прохудилась, и сквозь брешь я видел звезды, которые иногда такими близкими казались, как блестящие кусочки кварца на дне чистого деревенского пруда. Меня немного нервировало, что в сарае гроб стоял, к стене прислоненный. Но со временем я и к этому привык – он стал казаться обыденной деталью интерьера, лишенной дополнительных зловещих смыслов.

А старуха… Иногда я сочувствовал тем людям, в чьей жизни она появлялась чаще, чем в нашей, и более непредсказуемо. Это, видимо, было по-настоящему страшно.

Один студент философского факультета устроился сторожем в морг на городской окраине. Работа непыльная, тишина, молчание. Да еще и соседство смерти, к которому искатели вроде него относились без ужаса и тоски, но со здоровой грустью – такой, которая когда-то побудила царя Соломона приказать сделать гравировку «Все проходит – пройдет и это» на своем кольце.

Можно всю ночь спать на узкой кушетке, можно пасьянс раскладывать, смотреть КВН по старенькому портативному телевизору или наконец начать писать курсовую по русскому неокантианству. В восемь вечера пришел, в восемь утра тебя уже отпустили. И риска никакого, ну кто полезет в морг, что там брать?

У него был сменщик, субтильный мужичок неопределенного возраста – у алкоголиков за тридцать часто особенные отношения с временем: и не поймешь, сколько весен он землю топчет. Глаза вроде бы молодые, с проблесками щенячьего любопытства к окружающей реальности. А морщины глубоко залегли, и грязь в них въелась, и солнце. И вот для сменщика морг был чем-то вроде американских горок – и дух от страха захватывает, и хочется падать в пропасть вновь и вновь. Когда он студенту ключи передавал, предупредил:

– Неспокойно тут у нас… Ходят.

– Кто ходит? – не понял студент.

– Ну… эти… – Сменщик немного смутился и кивнул на холодильные камеры.

Студент закашлялся и попытался перевести разговор на другую тему – где у вас тут, мол, чай хранить можно? В целом, он был толерантен к чужому сумасшествию. Да и что такое норма – в наш сложный век смешения концептов и систем координат? На философском факультете МГУ ему приходилось сталкиваться и не с такими чудачествами. Среди его однокурсников были бывший панк, оставивший университет ради служения в монастыре, поэтесса с редкой фобией – она начинала плакать, когда видела лысых кукол, и аспирант, автор совершенно гениальной (правда недописанной) диссертации по Кьеркегору, который искренне верил, что каждую вторую среду месяца его тело забирают инопланетяне, чтобы с его помощью управлять человеческой эволюцией. У аспиранта было рыхлое, лишенное следов загара лицо с редкими рыжими волосками на подбородке, тусклые, словно рыбьи, глаза, с темными подглазьями, он напоминал инфарктника, а не потенциальный венец человеческой эволюции. Однако его рассказы об инопланетных лабораториях звучали стройно, были наполнены подробностями и деталями, а сам он был человеком незлобливым, так что все относились к его придури с сочувствием.

А тут какой-то невинный любитель самогона с совершенно естественной для малоразвитых людей боязнью мертвецов. Студент когда-то целую курсовую работу об отношениях живых и мертвых писал. Чем примитивнее культура, тем больше ее представители боятся, что закопанное в землю тело однажды вернется, облепленное комьями земли, с раздутым животом, в котором копошатся личинки, чтобы пожрать оставшихся, утянуть их в смрадное жерло смерти.

– Да не псих я, – поморщился сменщик. – Сам бы не поверил никогда… Увидишь еще. Они не каждую ночь. Да ты не бойся, они безобидные. Главное, не показывай, что знаешь. И тогда они тебя не тронут… А еще иногда приходит… эта…

– Кто? – скорее из вежливости, чем из любопытства поинтересовался студент, которого начал утомлять затянувшийся приступ чужого мракобесия.