Текст книги "Плохая собака. Как одна невоспитанная собака воспитала своего хозяина"

Автор книги: Мартин Кин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

14
Сэмми

Двадцать пять лет назад.

Не советую верить ни единому слову, сказанному моей матерью, даже если в тот момент она обращалась к собаке или кошке.

Моя мать была потрясающей красавицей. Как Хола. Изящные, слегка заостренные черты лица и огромные голубые глаза, взгляд которых ни на чем не задерживался надолго. Как и многие красивые люди, она глубоко переживала из-за своей полусостоявшейся актерской карьеры.

«Полумеры не для нас, – говорится в „Большой книге“. – Настал решающий момент».

Моя мать выросла в бедной семье в Глазго, в Шотландии. Ее отец был ирландцем – худощавый альбинос, кожа цвета вощеной бумаги и молочные волосы. Он работал мясником (пока вообще работал). В один неудачный день он потерял большую часть указательного пальца на левой руке. Будете угадывать с трех попыток, что случилось? Не стоит выходить на работу пьяным, особенно если орудуете тесаком.

Главный виновник наших бед – это мы сами.

– Как-то раз я тащила отца из паба, – с сильным ирландским акцентом рассказывала мать, – и на меня напала огромная собака. Просто появилась ниоткуда и вцепилась в меня, словно я кусок песочного печенья.

Че громко ахнула, а мы с братом спокойно вернулись к «Безумной библиотеке» [10]10
  Популярная американская игра, в которой один игрок предлагает второму заполнить пропуски в истории произвольными словами, в результате чего достигается комический эффект.


[Закрыть].

– О господи, – воскликнула Че. – И что случилось потом?

– Что бы ни случилось, твоим братьям нет до этого дела, – ответила мать, глядя на нас с невыразимым разочарованием.

– Прилагательное, – сказал я Полу.

– Желтопузый.

–  Настоящееприлагательное.

– Я месяц провалялась в больнице, – вздохнула мать. – Может быть, даже три.

Сестра выглядела озадаченной.

– Ты же говорила, что в детстве у вас не было больниц? Там лечились только богачи и проклятые британские ублюдки.

– Следи за языком, – осадила ее мать. Она всегда презирала британцев (или говорила, что презирала), хотя никогда не могла объяснить за что именно. – У нас были больницы. А вот лекарств действительно не было. Как и профессиональных докторов.

– Из-за британцев?

– Отчасти, – сказала мать, понижая голос и позволяя трагической скрипке выйти на передний план. – Отчасти из-за того, что мы были очень бедны. А в то время с бедными людьми…

–  Обращались как с дерьмом! – закончили мы хором.

– Наречие, – скомандовал я.

– Мучительно, – произнес брат.

Детали истории менялись – иногда собака лишь слегка кусала мать за ногу и она, прихрамывая, шла домой, а иногда ей требовались переливание крови и молебен отца МакМануса, – но посыл всегда оставался неизменным.

Собаки – это плохо. Как и британцы.

Поэтому я был изумлен, когда однажды в нашем доме появился пес. Он выпрыгнул из отцовского Citroenцвета «синий металлик» и так неожиданно подскочил к сестре, что та чуть не свалилась с трехколесного велосипеда. Это был обычный белый пудель, явно не щенок, но и не взрослый пес, судя по его энергичности. Скорее всего, ему был год или два.

– Это Сэмми, – представил его отец. В те дни он напоминал доктора Килдэра [11]11
  Герой драматического телесериала, повествующего о непростых взаимоотношениях молодого студента-медика и его наставника-хирурга.


[Закрыть] – такая же смуглая кожа и две любовницы из числа медсестер. С нашей точки зрения, его главный недостаток заключался в том, что он не особенно любил детей. – Сэмми – хороший мальчик.

Судить о том, хороший Сэмми или нет, было рановато. Но что можно было сказать с уверенностью – так это то, что в его пушистом теле заключалась невероятная страсть к жизни. Отбежав от Че, он попытался запрыгнуть на правую ногу отца, и унять его не было никакой возможности.

В ту пору мы только-только переехали из Южной Африки в Мичиган (привал в Нью-Йорке не считается), и папа устроился на вторую в своей жизни работу – не менее загадочную, чем предыдущая. Теперь он работал в клинике при Университете Уэйна в центре Детройта. Он был врачом, и я знал лишь то, что он занимается какими-то исследованиями.

– Вау, – сказал брат. – Что это за порода?

– Большая, – ответил я, Мистер Энциклопедия.

У меня с самого начала было плохое предчувствие насчет Сэмми. Во-первых, его никогда не выпускали на улицу. Мама ненавидела и боялась этого пса и понятия не имела, как с ним обращаться. Кажется, она думала, что пес – это что-то вроде кошки, только более шумный и надоедливый.

Наши самые сильные страхи только и ждут, чтобы материализоваться.

– А разве его не надо выгуливать? – поинтересовался однажды брат, который из нас троих был самым сообразительным.

– Зачем? – спросила мать.

– Ну, мистер Келли каждый день выгуливает Бет. Дважды.

– Мистер Келли очень невежественный человек.

Мама положила стопку старых газет в углу прачечной и громко объявила, что пес должен делать свои дела именно там. Как ни странно, он предпочитал другие места – например, большое кожаное кресло в гостиной. По иронии судьбы кресло было коричневым. Это регулярно приводило к досадным инцидентам по вечерам, когда отец, вернувшись с работы, усаживался в него с «Историей упадка и разрушения Римской империи» Эдварда Гиббона.

– Рождество Христово! – вопил он на весь дом. К чести отца, несмотря на то что ругался он очень громко, мы никогда не слышали от него ни единого непечатного слова.

Я поворачивался к разбуженному криком Сэмми, который почему-то завел привычку спать в моей кровати.

– Больше так не делай, – шептал я. – А то закончишь свои дни в пруду.

«Прости, – отвечал он одними глазами. – Я не знаю, чего от меня ждут».

– И я, дружище. И я.

* * *

Сестра пыталась играть с Сэмми после школы, пока Пол грыз гранит математической науки. Я наблюдал за ней с иронией.

– Что ты делаешь? – спросил я наконец.

– Хочу научить его трюкам.

– Каким?

– Ну… Я хочу научить его пантомиме.

– Это смешно.

– Ты так говоришь, потому что дурак.

– Сама дура.

– Ты ничего не знаешь о собаках!

В этом она, конечно, была права, но я мог дать руку на отсечение, что у нее ничего не получится. Этот пес не знал ни одной команды – потому что его хозяеваих не знали – и питался хрустящими подушечками, которые я скармливал ему за неимением другой еды. Ему преподали всего один урок – когда он попытался изнасиловать пылесос фирмы «Электролюкс».

Пол первым заметил перемены. Поначалу они были едва уловимы – что-то не поддающееся описанию, но несомненно присутствующее. Скорее внутреннее, чем внешнее. А потом Сэмми стал меняться на глазах.

Во-первых, он уменьшился в размерах. Во-вторых, он дергался каждый раз, когда за окном проезжала машина. Да что там машина – он все время казался напутанным, словно долго бегал от полицейских.

– Что случилось с Сэмми? – спросил однажды брат. – Он больше не грызет мои ботинки. И смотрите-ка, он теперь гадит на газеты, как велит мама. Он упал духом.

Мама, собиравшая нам шоколадные кексы на полдник, неожиданно заторопилась. Мне стоило бы насторожиться: это были огромные кексы с символом Супермена из «Бакалейной Маккуса».

– Сэмми заболел, – сказал я позже за ужином. – Ему больше не нравятся хрустящие подушечки.

– Что за глупости, – ответила мама. – Всем нравятся хрустящие подушечки.

– Только не Сэмми. И не теперь.

В конечном счете мы нашли еду ему по вкусу – это оказались сырные палочки, – а сестра научилась усаживать пса, нажимая ему на ляжки. То обстоятельство, что собака рефлекторно сядет, если нажать ей на ляжки, ничуть не омрачало триумфа Че.

– Смотрите! – кричала она. – Сэмми сидит! Ну смотрите же! Вы не смотрите.

Через несколько дней появились новые изменения. У Сэмми по-прежнему были пустые глаза и затравленный вид очевидца преступления, который опасается, что ему отомстят бандиты. Но было и еще кое-что.

Как обычно, брат заметил первым.

– Слушайте, что случилось с Сэмми? – спросил он. – Он будто изменил цвет. Он слегка… Поголубел.

– Это смешно, – отрезала мать.

– Может, он в чем-то испачкался? – Пол провел ладонью по кудрявой шерсти пса и внимательно изучил ладонь на свету. – Вроде нет. Никаких следов. Чисто.

Он всегда говорил так, словно работал в Министерстве юстиции. А он ведь даже не был гражданином США.

– Почему он рычит? – спросила сестра.

– Господи, снова ты за свое. Перестань рычать! – накинулась на меня мама.

– Да не Мартин! Собака. Сэмми рычит.

– Может, у него в брюхе урчит от голода, – предположил я, с энтузиазмом принимаясь обшаривать кухонные шкафчики в поисках кукурузных хлопьев.

– Наверное, его нервирует, что он голубого цвета, – задумчиво сказал Пол.

Мама, пошатываясь, бродила по кухне с таким отчаянным взглядом, что мы предпочли уткнуться в свои пирожные.

– Дети, нельзя ли потише? Я даже не слышу, как пью.

Я отреагировал первым:

– Пьешь?

– Что?

– Ты сказала, что не слышишь, как пьешь.

– Черт! – вскрикнула мать. Когда у нее заканчивались аргументы, она превращалась в Роб Роя [12]12
  Национальный герой Шотландии, разбойник, которого часто называют шотландским Робин Гудом. Также персонаж романа Вальтера Скотта.


[Закрыть]. – Черт возьми, доедайте, быстро!

Швырнув сковородку на электроплиту, она направилась в гараж, который находился сразу за прачечной. Она всегда рыдала только в своем крохотном зеленом Fiatс откидным верхом, который стоял в неотапливаемом гараже. При этом она пыталась затянуться сигаретой, которую чаще всего забывала зажечь.

– Никаких сомнений, – подытожил я, выключая плиту. – Сэмми изменил цвет.

– Он голубой, – подтвердил брат.

– Знаете, что я думаю? – сказала сестра, которая даже с набитым ртом говорила то, что другие сказать боялись. – Я думаю, что это не Сэмми.

* * *

Мы сидели в гостиной и пытались научить Сэмми играть в нарды, когда вошел отец и объявил, что у него для нас новости.

В нашей семье новости хорошими не бывали. Поэтому мы привыкли не принимать скоропалительных решений, за исключением случаев, когда на подъездной дорожке сигналила полиция.

– Боюсь, я совершил ошибку, – сказал отец. – Я… Понимаете, я… Я обещал Сэмми другой семье, другой маленькой девочке. Она очень благодарна, что вы о нем так хорошо заботились… Но я должен вернуть собаку.

Сестра ударилась в слезы, и Пол бросился ее утешать.

– Это все равно не наш Сэмми, – сказал он. – Убедись, что ты отдаешь ту собаку!

Отец увез пуделя и не возвращался весь следующий день. Мы не удивились: его исследования в лаборатории были странными, и мы никогда не могли с точностью сказать, где он сейчас.

С самого начала не позволяй себе поддаваться страху и унынию. Будь мужественным.

Скучали ли мы по Сэмми? Сестра проплакала два дня, а я не пролил ни слезинки, но еще долго чувствовал ноющую боль в груди, особенно по ночам. Только оглядываясь назад, я понял, что она значила. В те годы я еще не осознавал, насколько одинок, насколько мне нужен кто-то, кто помог бы справиться с ощущением, что ночь длится вечно.

Я никогда не встречал собаку, которая думала бы: «О господи, опять утро». Собаки думают: «Опять утро, Господи!» – почувствуйте разницу.

Много лет спустя я услышал намек, подтвердивший мои худшие опасения. Помнится, я расспрашивал отца о жизни в Замбези, где он занимался исследованиями по пересадке органов.

– В Африке не было всех этих дурацких законов, – сказал он.

– Ты имеешь в виду законы о врачебных преступлениях?

Он подмигнул мне:

– Достаточно сказать, что многие больные благодарили нас. Пусть наша деятельность и не была вполне легальной. По сравнению с Африкой Америка стала таким разочарованием!

Опасная тема. Отец всегда говорил, что Америка – не что иное, как вирус, который мы подцепили в конце шестидесятых в аэропорту Джона Кеннеди.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы больше не могли экспериментировать на людях, – сказал отец. – Приходилось использовать собак.

15
Трудовая неделя

He напивайся. Ходи на собрания. Ходи на собрания. Не напивайся. Позвони своему шефу. Выгуливай собаку. Дрессируй собаку. Работай. Не трать время, раздумывая о вещах, которые все равно не изменить. Займись спортом. Измени образ мышления. Суть в действии, а не мыслях.

Мне много раз приходило в голову, что в те первые месяцы на плаву меня удержали Анонимные алкоголики – именно потому, что загрузили тысячей Раздражающих обязанностей.

Ходи на собрания. Позвони своему шефу. Сходи на 90 собраний за 90 дней. Проведи моральную инвентаризацию. Спи. Работай над Четвертым шагом…

У меня просто не оставалось ни одной свободной минуты, чтобы заглянуть в винный магазин.

Глория продолжала нас игнорировать. Я чувствовал себя так, будто сидел на дне колодца.

Мне разонравилась квартира. Когда здесь жила Глория, мне хотелось возвращаться домой. Это она вдохновляла меня заниматься интернет-маркетингом. Теперь меня раздражали собственные стены. Я дрессировал собаку, перечитывал книги Сьюзан Конант, спал, ждал. Вот и вся жизнь.

Трезвость явно пошла на пользу моей работе. Коллеги говорили, что я «выгляжу отдохнувшим». А я начал медленно сходить с ума. Это единственное объяснение тому, чем я решил заняться. Моя идея была абсолютной прихотью и не имела смысла – может, в этом и заключался ее смысл. Я решил придумать новое слово и внедрить его в культуру при помощи сарафанного радио и вирусного интернет-маркетинга, раз уж последний был моей специальностью. Этакий офисный перформанс.

Со мной в агентстве работала двадцатишестилетняя девушка, выпускница Гарвардской школы бизнеса, особа умная и общительная, с пышными каштановыми волосами и фигурой а-ля Дженнифер Лопез. Она презирала косметику и была типичным отпрыском семьи врачей. Такие девушки всегда кажутся старше, чем на самом деле, – из-за выматывающих разводов и неприлично высокого IQ.

Однажды я заметил, что у нее больше тысячи друзей в Фейсбуке.

– Ух ты! – сказал я. – У тебя столько друзей…

– Ну, друзьями их можно назвать с натяжкой.

– Где ты их берешь? Мне кажется, я за всю жизнь встречал меньше людей.

– Я в Фейсбуке с момента его появления, – пожала она плечами. – Он же начинался как социальная сеть для студентов Лиги плюща. А я тогда училась в колледже. Это было очень умно. Можно заниматься рекламой, и…

С чего бы ни начинался разговор, рано или поздно она всегда переключалась на то, как ее знакомые (или знакомые знакомых) используют вирусный маркетинг. Поэтому некоторое время я просто смотрел на движение ее губ.

– …нужно только разработать стратегию продаж.

–  Точ, – сказал я.

Пауза.

– Что?

– Точ. Ну, как точно, только короче. Сейчас все так говорят.

Она неуверенно кивнула:

– Ясно.

Я давно заметил: если невзначай обронить, что все делают или говорят так-то и это весьма перспективная идея, как все подхватывают на лету. Так что я не совсем лгал.

Коллега говорит:

– Что-то «Май спейс» не грузится.

А я ему:

– Точ.

Или клиент:

– Давайте обсудим на следующей неделе, как сделать компанию более социально активной.

– Точ.

У торгового автомата в буфете:

– Здесь все сорта кофе одинаковы на вкус. Только называются по-разному. Чистый маркетинг.

– Точ.

Однажды вечером, трясясь, как на нашем первом свидании, я набрал номер Глории. Она подняла трубку и первым делом спросила:

– Как Хола?

– Хорошо.

– А ты?

Я понял, что сейчас молчание было бы уместнее слов – слова привязывают нас к своим значениям, которые ничуть не отражают того, что мы хотим сказать, потому что изобретены не нами: мы унаследовали их от людей, которых даже и не видели никогда (точ – исключение).

– Я дрессирую Холу, – сказал я. – Она делает успехи.

– Хорошо.

– Большие успехи.

– О’кей.

Стрекот сверчков.

– Хочешь с ней увидеться?

– Думаю, я еще немного побуду здесь. Просто… Чтобы все обдумать.

Я вдруг подумал: так нечестно. Я чувствовал, что между нами натянулась хрупкая нить, которая разорвется, если я пошевелюсь или… или подумаю слишком громко.

– Правда, стало гораздо лучше, – продолжил я. – Тренер говорит, что она усваивает команды лучше, чем ее собственные собаки.

– Тренер?

– Мы ходим в школу дрессировки.

– О’кей.

– Да, – сказал я. – Как у тебя вообще дела?

– Хорошо. Все хорошо.

Звуки джаза на заднем фоне.

– Ты все еще ходишь… на собрания?

– Да. Каждое утро. Мне там нравится.

– Как ты себя чувствуешь?

– Лучше. Отлично. А ты?

– Много езжу верхом.

– На Орешке?

– Нет, Бренда дала мне другого, Блэки.

Картинка из прошлого. Она передает мне официальное приглашение от матери приехать в Айову на Рождество, я смотрю на идеальный каллиграфический почерк, и меня все еще трясет после недавней реабилитации. Колеса шуршат по трассе, и этот звук отдается у меня в ушах.

– Что за Блэки?

– Ты его не видел. Он больше, чем Орешек. Прекрасная лошадь.

Это было тысячу лет назад. Мы сидим в самой Ужасной в мире комнате на Сент-Марк Плейс, на против старого видеопроката Кима. Я же вижу, ты сходишь по мне с ума, перестань убеждать себя, что это не так.

– Как Бренда?

У Глории непростые отношения с детьми. Она терпеть не может, когда рядом занимаются семилетки. Они окружают ее лошадь и тоненькими решительными голосами начинают указывать, что делать. Она говорит, что это какое-то нездоровое поветрие. Современное поколение детей будто из джунглей вышло. Для нее примером идеального родителя всегда была героиня Фрэн Дрешер из сериала «Няня»; этот сериал она с почти религиозной фанатичностью смотрела каждый вечер в 23.30. Конечно, пока жила с нами…

– А как Самба? – продолжал допытываться я. – Тим и Андреа?

– Хорошо. Я выезжаю каждый день. Да, я нашла работу на полставки…

–  Работу?

– На воскресенье, всего четыре часа в неделю. Пеку блинчики с мясом.

– Звучит хорошо.

– Ну да.

– А ты?..

Мне снова тридцать, я морю себя голодом, она все время болеет, у нас нет лекарств, я работаю по ночам консультантом по обработке текстов, а она отвечает на звонки в последней общественной конюшне Манхэттена, нынче закрытой, и я каждый день благодарю Господа, что ее голос заглушает голоса, звучащие в моей голове.

– Что? – спросила она.

– Ничего.

– Марти, мне надо идти.

– Да, – сказал я. – Конечно.

– Береги себя.

– Точ.

16
Собачий лагерь

Ширококостная дама, заводчик ЧИП, осмотрела меня с головы до ног и скомандовала:

– Садись сюда, парень!

Я присел за круглый стол рядом с ней. Мы находились в подвальном помещении охотничьего домика в центре Вирджинии. Снаружи доносился лай. Я подумал: для того чтобы стать секс-символом в мире собаководов, нужно обладать всего одним достоинством – тем самым. Недавно журнал «Фронт энд финиш» провел опрос среди своих читателей и выяснил, что пальма первенства среди заводчиков принадлежит дамам старше пятидесяти. Собачьи чемпионаты – почти абсолютно прерогатива женщин в менопаузе.

Дама повернулась к соседке, чем-то похожей на монахиню, и я услышал:

– Я больше не хочу заниматься НЧП, это слишком тяжело для собак. Семь часов мучений каждые два дня! Я знаю, многие заводчики ЧИП бьют своих собак. Это мерзко – добиваться победы такой ценой. Помните, был пес по кличке Зум? Попадался буквально на каждом шагу, а потом вдруг исчез. Я знаю, его замордовали до смерти. И не его одного. Рано или поздно собаки отказываются терпеть эти издевательства.

Через окно подвала я видел крутой зеленый холм, поднимающийся до нашей с Холой комнаты. В этих суровых охотничьих кельях было так жарко, что мы всю ночь ворочались, не в силах уснуть.

За домиком начинался лес – настолько густой и зеленый, что казался нарисованным.

– Правда? – произнес я.

Заводчица ЧИП с детским выражением лица, все больше напоминавшая мне ретривера, доверительно накрыла ладонью мою руку, которая некстати оказалась на краю стола:

– На НЧП дружбы не бывает. Чем ближе к вершине, тем больше грязи.

Пора пояснить. ЧИП: Чемпион Испытаний по Послушанию, высочайший титул, который только может получить собака. НЧП – ежегодный Национальный Чемпионат по Послушанию, спонсируемый Американским клубом собаководства. Чтобы туда попасть, нужно иметь специальное приглашение. У моей новой знакомой такое приглашение явно было, что делало ее очень, очень весомой фигурой в мире кинологов.

Наконец она убрала руку и, бросив взгляд на бейдж с моим именем, поинтересовалась:

– Итак, Марти, что ты тут делаешь?

Ее соседка подалась вперед в ожидании ответа.

Что я тут делаю? Чувствую себя четвертованным заживо.

В отличие от Холы, которая спала в комнате на узкой двуспальной кровати, теперь казавшейся мне бессмысленно пустой.

Лагерь располагался в шести часах езды на юг от Манхэттена. Хола скулила всю дорогу.

Она отказалась от обеда и даже ни разу не высунулась из окна посмотреть на проносящиеся мимо красоты, как делала всегда, если за рулем была Глория.

Я чувствовал себя виноватым: Венди же сказала, что настроение Холы – отражение моего, только в гиперболизированном виде. Даже Глория подмечала это: помнится, она называла Холу моим антирадаром.

Миновав Балтимор, я набрал номер Кларка.

– Куда ты едешь?

– В собачий лагерь.

– Что на этот раз?

– Это лагерь, где собак дрессирует пара знаменитых заводчиков. Они изобрели какой-то свой метод. Мотивационный. Должно быть, здорово.

– Ты что, взял отпуск на работе?

– Угу.

– И надолго?

– На неделю.

– И все-таки на кой?

– Эти заводчики написали единственную книгу о тесте «Собака – хороший гражданин». Я надеюсь, они помогут привести Холу в форму.

– И еще раз, – сказал Кларк. – На кой?

– He знаю, – сдался я. – Мне нужна смена декораций. Я уже схожу с ума на работе. А у Холы по-прежнему плохо со стойками.

– Звучит как предлог смыться с работы… Там, куда ты едешь, есть собрания АА?

– Это Вирджиния. Задница мира. Извини, но меня что-то не вдохновляет идея ходить на душеспасительные собрания пьяных горцев.

– Не будь снобом. Ты можешь хотя бы звонить нашим.

– Не уверен. Я же сказал, это задница…

– Марти, мне это не нравится. Ты знаешь, мы все в шаге от кривой дорожки.

– Да где я добуду алкоголь? Там нет ни одного магазина…

– Было бы желание, – заметил шеф, – а магазин найдется.

Мы ехали по извилистому шоссе между холмов, покрытых неправдоподобно сочной зеленью. Деревья и трава были заметно влажными, казалось, что листья покрывала испарина. Позади оставались городки, наводящие на мысль о безумном миллионере, который построил их в ожидании новых жителей, так никогда и не приехавших. По сторонам дороги мелькали дома, школы и больницы, увитые зеленью и обсаженными сосенками. И ни одной живой души.

Наконец мы свернули, миновав разрушенную свиноферму, и перед нами открылся собачий лагерь. В глаза бросился двухэтажный бревенчатый охотничий домик с рядами окон в серых рамах, а за ним, у подножия темно-зеленой горы, – два длинных здания, напоминающих мотель Бейтса из одноименного ужастика.

Собачьи лагеря нередко устраивают в местах, которые люди покинули еще в пятидесятых. Обычно это удаленные от основных дорог дешевые отели – без портье, отопления, горячей воды, телевидения, Интернета, мини-бара, халатов и уборки номеров.

Но в них есть и одна приятная особенность, нетипичная для прочих гостиниц: там с распростертыми объятиями встречают собак.

Я въехал на парковку, забитую старыми трейлерами, сплошь обклеенными стикерами вроде «Пропускаю только йоркширских терьеров» и «Мой штурман – собака». Найдя свободное место, я опустил окно, чтобы Хола могла подышать свежим воздухом, и отправился на разведку в охотничий домик. Сразу за входом располагался узкий зал с полотнами, иллюстрирующими богатую историю гор Грейв. Почти на всех были изображены суровые бородачи с длинными ружьями.

У ломберного стола с табличкой «Регистрация» не было и намека на очередь. За столом сидела немолодая дама с ярко-розовыми губами и в спортивной рубашке с принтом гор.

На стене, за спиной у дамы, я увидел Проблему. О Проблеме возвещал плакат, на котором я с изумлением прочел: «Добро пожаловать в профессиональный инструкторский лагерь Вольхардов!»

Чувствуете подвох?

Инструкторский!

– Здравствуйте, – сказала женщина за столом. – Как ваше имя?

Представившись, я счел нужным уточнить:

– Я обычный посетитель.

– Поздравляю.

– В смысле, я не профессиональный инструктор. Меня интересует только тест «Собака – хороший гражданин».

– О, не беспокойтесь, – ответила дама, выдавая мне бейджик и серебристую сумку с собачьим кормом. – Вы тренер, и этого достаточно.

– Но я не тренер…

– Ха, – сказала она. – Ха, ха.

Ужин проходил в семейной обстановке. Мы сидели за длинными столами, истекающая маслом от жарки во фритюре еда бодро передавалась по кругу и раскладывалась по тарелкам. Это напомнило мне столовую в начальной школе, куда я ходил в Бирмингеме, штат Мичиган. На ум пришло наблюдение Холли Винтер: «Мое попустительское отношение к собственному рациону составляло разительный контраст с тем вниманием, которое я уделяла питанию своих собак».

Напротив меня сидели мать и дочь, приехавшие из Техаса. Выяснилось, что дочь будет в одной группе со мной.

– Мне нужно пройти СХГ.

– Нам тоже, – ответила дочь, вялая и слегка испуганная девица ближе к тридцати, в чьих чертах угадывалась не то креольская, не то испанская кровь. – У нас две овчарки, и это какой-то кошмар. Во время теста одна из них постоянно норовит укусить другую.

– Ой, мы в свое время тоже чуть не провалились, – откликнулась Бет, моя соседка слева, бывшая школьная учительница, а теперь владелица крупного собачьего центра в Северной Калифорнии. – Мой Зиппи прекрасно справлялся, пока дело не дошло до «Контролируемого разделения». В этот момент мимо проходил какой-то мальчонка с хот-догом. Зиппи чуть не сбил его с ног. Немыслимо…

– Сколько испытаний по послушанию были завалены из-за хот-дога! – раздался голос с дальнего конца стола. Там сидел высокий, довольно смазливый парень в кожаной ковбойской шляпе, которую он никогда не снимал. Всю неделю в лагере его так и называли – Ковбой.

Мы объедались и непринужденно болтали о наших собаках, но будет ложью сказать, что я чувствовал себя как дома.

Конечно, у нас было что-то общее. Но эти люди были намного осведомленнее меня. Я мысленно поклялся держать рот на замке и только слушать – как обычно делают новички на собраниях АА. И конечно, сразу же нарушил клятву.

Бет рассказывала о бернском зенненхунде, который занимался в ее центре.

– Хозяин совершенно не мог им управлять, – сказала она. – Его предыдущая собака была образцом спокойствия, но этот пес казался просто сумасшедшим…

– О, это мой случай, – заметил я, подчищая остатки желе. – У меня такая же собака. Сколько уже ее дрессирую, а результата все не видно. Она неуправляемая.

Неловкая пауза.

Я немедленно сообразил, что совершил грех многих начинающих дрессировщиков: обвинил в преступлении жертву. На лицах моих собеседников читалась: «Дело явно не в собаке».

– Через восемь недель, – продолжала Бет, – тот зенненхунд получил звание Собаки-терапевта.

Остаток недели я старался изображать лужайку, а не шланг.

Насколько я знал, в лагере находилось больше сотни собак. Тренировочная комната располагалась прямо за столовой. Я все время всматривался в толпу, но так и не смог увидеть наших хозяев – знаменитых Джека и Венди Вольхардов.

– Я слышал, – начал Ковбой, – что Джек двадцать лет проработал судьей.

– В АКС? – уточнила Бет.

– Если бы. В окружном суде.

– Надеюсь, он не собирается экзаменовать мою собаку, – сказала девушка из Техаса.

– О, еще как собирается.

– Я однажды видела, как они разговаривали, – произнесла женщина слева от Бет, стеснительная секретарша по имени Келли, которая побоялась привозить в лагерь своих собак и приехала просто наблюдателем.

– Где? – заинтересовался я.

– Это было закрытое мероприятие для тренеров. Я соврала, чтобы попасть туда. Сказала, что ухаживаю за собаками… Они удивительные. Никогда этого не забуду.

Крупных и маленьких собак содержали отдельно – видимо, владельцы маленьких смущались. Оба строения стояли у подножия лесистых гор, пронизанных охотничьими тропами и мелкими стремительными ручьями. Грязные дорожки были усеяны лепешками конского навоза и прелыми листьями.

В тот вечер я выгуливал Холу по ужасно крутому, влажному от росы холму. На полпути мы повстречали усталую женщину с двумя великолепными швейцарскими овчарками, которые приходятся дальними родственниками бернским зенненхундам и выглядят в точности как Хола, если ее подстричь.

– А у нее непростой характер, да? – сказала женщина. На вид ей было лет сорок, она носила толстовку с капюшоном и широкий старомодный ободок со стразами.

– Сущее торнадо.

– Сколько ей? Два?

– Все спрашивают, – ответил я. – Вообще-то пять.

– Удивительно.

– Мы хотим пройти СХГ.

Женщина внимательно смотрела на меня, пока я пытался оттащить Холу от ее овчарок.

– Вы хотите пройти тест здесь? Его предлагают в конце тренинга.

– Думаю, мы пока не готовы, – ответил я.

В тот же момент Хола взвилась в воздух и опустилась на спину одной из овчарок, которая с легкостью стряхнула ее, отступила на шаг и презрительно фыркнула: не на того напала.

– Мда, – сказала ее хозяйка. – Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду.