Текст книги "Принц и нищий (худ. Э. Кэмбл)"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Побег.

Короткий зимний день шел к концу. Улицы были пусты, лишь изредка попадались прохожие, да и те шагали торопливо, с озабоченным видом людей, желающих возможно скорее покончить дела и укрыться в уютных домах от пронизывающего ветра и надвигавшихся сумерок. Они не глядели ни вправо, ни влево; они не обращали никакого внимания на наших путников, даже как будто не видели их. Эдуард Шестой спрашивал себя, случалось ли когда-нибудь, чтобы толпа смотрела на короля, шествующего в тюрьму, с таким великолепным равнодушием. Наконец полицейский дошел до совершенно пустой рыночной площади и повел их через нее. Дойдя до середины, Гендон положил руку на плечо полицейского и шепнул ему:

– Погоди минутку, добрый сэр! Нас никто не слышит. Мне нужно сказать тебе два слова.

– Мой долг запрещает мне разговаривать, сэр! Пожалуйста, не задерживай меня, скоро ночь.

– А все-таки погоди, потому что дело близко тебя касается. Отвернись на минутку и притворись, будто ты ничего не видишь: дай бедному мальчику убежать.

– Как ты смеешь предлагать мне это, сэр? Арестую тебя именем…

– Постой, не торопись. Поспешность никогда не приводит к добру.

Гендон понизил голос и шепнул на ухо полицейскому:

– Поросенок, купленный тобою за восемь пенсов, может стоить тебе головы!

– Поросенок может стоить тебе головы!

Бедный полицейский, захваченный врасплох, сначала онемел, а потом начал грозить и ругаться; но Гендон спокойно и терпеливо ждал, пока он угомонится; затем сказал:

– Ты мне понравился, приятель, мне не хотелось бы, чтобы ты попал в беду. Помни, что я все слышал, от слова до слова. Я сейчас докажу тебе это.

И он повторил слово в слово весь разговор полицейского с женщиной в сенях и прибавил:

– Ну что, разве не так было дело? Разве я не могу, если понадобится, дать показания перед судьей?

В первую минуту полицейский онемел от страха и досады; потом пришел в себя и с напускной развязностью возразил:

– Ты делаешь из мухи слона; мне просто вздумалось подшутить над этой женщиной ради забавы.

– И поросенка ты оставил у себя ради забавы?

Полицейский ответил торопливо:

– Конечно, добрый господин. Говорят тебе, что это была шутка.

– Я начинаю тебе верить, – сказал Гендон не то всерьез, не то в насмешку. – Так ты постой здесь немного, а я сбегаю спрошу его милость судью – он ведь человек опытный, – разбирается и в законах, и в шутках, и в…

Он повернулся и пошел, договорив последние слова уже на ходу. Полицейский помедлил немного, потоптался на одном месте, выругался раза два, потом крикнул ему вдогонку:

– Постой, добрый сэр, погоди минутку! Ты говоришь, судью спросишь? Да он на шутки туп, как чурбан! Пойди-ка лучше сюда, давай поговорим! Странное дело! Я, кажется, попал в историю и все из-за невинной, необдуманной шутки. Я человек семейный, у меня жена, дети… Рассуди же здраво, твоя милость, чего ты хочешь от меня?

– Только того, чтобы ты был слеп, нем и не двигался с места, пока не досчитаешь до ста, – сказал Гендон с таким видом, как будто просил о самой ничтожной услуге.

– Да ведь я тогда пропащий человек! – с отчаянием вскричал полицейский. – Будь же рассудителен, мой добрый сэр; ведь ты же сам понимаешь, что то была шутка и ничего больше. А если даже принимать ее всерьез, так и то за такую малость самое большее, чем я рискую, это получить нагоняй от судьи: он сделает мне выговор и посоветует никогда не повторять подобных дел.

– Это шутка? – с ледяной торжественностью возразил Гендон. – Эта твоя шутка носит в законе название, – ты знаешь какое?

– Я этого не знал! Может быть, я был неосторожен. Мне и в голову не приходило, что это уже носит название… Я думал, что я первый изобрел такую шутку.

– Да, она имеет название. В законах она называется non compos mentis lex talionis sic transit gloria munidi.[30]30
  Тут Гендон, чтобы запугать полицейского, произнес по-латыни чепуху.


[Закрыть]

– Ах, господи!

– И наказание – смертная казнь.

– Господи, помилуй меня, грешного!

– Воспользовавшись преимуществами своего положения, ты захватил за бесценок чужую собственность, стоимостью свыше тринадцати пенсов с половиною; а это в глазах закона есть умышленная недобросовестность, вероломство, превышение власти, ad hominem expugatis in statu quo – и наказание за это – смерть на виселице, без выкупа, пощады, покаяния и утешения религии.

– Поддержи меня, ради бога, мой добрый сэр, ноги не держат меня! Сжалься, избавь меня от погибели, и я стану к вам спиной и ничего не буду видеть и слышать.

– Ладно! наконец-то ты поумнел. А поросенка ты отдашь этой женщине?

– Отдам, непременно отдам! И никогда в жизни больше не дотронусь до поросенка, хотя бы сам архангел мне принес его с небес! Ступай, я ради тебя ослеп на оба глаза, я ничего не вижу. Я скажу, что ты силой вырвал у меня из рук осужденного. Дверь в тюрьме ветхая, плохая, я сам выломаю ее после полуночи.

– Выломай, добрая душа, худого от этого никому не будет. Судья сам жалеет этого бедного мальчика, – он не станет проливать слезы и ломать тюремщику кости оттого, что мальчик убежит.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Замок Гендона.

Едва полицейский скрылся из виду, Гендон попросил его величество итти за город и там ждать, пока он сходит в трактир и расплатится по счету. Полчаса спустя два друга уже весело скакали на восток. Королю теперь было тепло и удобно, потому что он сбросил свои лохмотья и оделся в поношенное платье, купленное Гендоном на Лондонском мосту.

Гендон не хотел переутомлять мальчика; он полагал, что дорожная усталость, еда не вовремя и скудный сон будут вредно действовать на его расстроенный ум, тогда как покой, правильная жизнь, свежий воздух несомненно ускорят выздоровление; он жаждал увидеть своего маленького друга здоровым, жаждал освободить его мозг от болезненных видений; поэтому он решил подвигаться к родному дому, которого не видел так давно, не спеша, маленькими переходами, вместо того чтобы, повинуясь голосу своего нетерпения, скакать туда день и ночь.

Проехав миль десять, наши путники добрались до большой деревни и остановились там на ночь в хорошем трактире. Между ними снова установились прежние отношения; во время обеда Гендон стоял за стулом короля и прислуживал ему; раздевал его, укладывал в постель, а сам ложился на полу у порога, закутавшись в одеяло.

Они ехали медленно.

На другой день и еще на следующий они ехали медленно, разговаривая о том, что с ними было после разлуки, и очень забавляли друг друга своими рассказами. Гендон описал подробно свои странствования в поисках короля; рассказал, как «архангел» водил его, словно дурака, по всему лесу и в конце концов, убедившись, что от него не так-то легко отделаться, привел его опять в хижину. Тут старик пошел прямо в спальню и вышел оттуда шатаясь, с сокрушенным видом, говоря, что он рассчитывал застать мальчика уже дома в постели, но не нашел его. Гендон прождал в хижине целый день; но затем потерял всякую надежду на возвращение короля и снова отправился на поиски.

– А старый святоша был действительно очень огорчен, что ваше величество, не вернулись к нему, – сказал Гендон, – это было видно по его лицу.

– В этом я не сомневаюсь, – сказал король и в свою очередь рассказал, что было с ним; выслушав его, Гендон очень жалел, что не убил «архангела».

В последний день пути Гендон был очень возбужден. Он болтал безумолку. Он говорил о своем старике-отце, о своем брате Артуре, приводил разные примеры их великодушия и благородства, с любовью рассказывал о своей Юдифи, и был так счастлив, что даже о Гью говорил по-братски, с нежностью. Он вслух мечтал о предстоящей встрече с родными, о том, какой неожиданностью будет его приезд в Гендонский замок и какую бурю восторгов и радости он вызовет.

Они ехали по красивой местности, мимо домиков и фруктовых садов; дорога шла через широкие пастбища, пологие холмы были похожи на морские волны. После полудня возвращающийся блудный сын все чаще отклонялся от своего пути, взбирался на какой-нибудь бугор и пытался разглядеть сквозь даль крышу родного дома. Наконец он разглядел ее и взволнованно крикнул:

– Вот деревня, мой принц, а вот и замок с ней рядом! Отсюда видны башни; а вон тот лес – это парк моего отца. Теперь ты увидишь, что такое знатность и роскошь! В доме семьдесят комнат – подумай только! – и двадцать семь слуг. Недурной дом для таких, как мы с тобой, а? Ну, торопись, я не в силах дольше сдерживать свое нетерпение!

Но, как они ни торопились, было уже больше трех часов, когда они доехали до деревни. Пока они проезжали через нее, Гендон не умолкал ни на минуту.

– Вот и церковь, обвитая все тем же плющем. Все по-прежнему, ничего не изменилось. А вот гостиница «Старый Красный Лев», вот рыночная площадь. Вот майский шест, вот водокачка, – ничего не изменилось, кроме людей, конечно; за десять лет люди должны измениться; некоторых я как будто узнаю, но меня не узнаёт никто.

Так он болтал не переставая. Скоро они доехали до конца деревни и свернули на узкую извилистую дорогу, обнесенную с двух сторон высокими изгородями, быстро проскакали по ней с полмили, затем через огромные ворота на высоких каменных столбах, украшенных лепными гербами, въехали в сад, полный цветов. Перед ними был величественный замок.

– Приветствую тебя в Гендон-холле, король! – воскликнул Майлс. – О, сегодня великий день! Мой отец и мой брат, и лэди Юдифь наверное так обезумеют от радости, что на первых порах у них не будет ни глаз, ни ушей ни для кого, кроме меня, так что тебя, пожалуй, примут холодно. Но ты не обращай внимания, – это скоро пройдет. Стоит мне сказать, что ты мой воспитанник, что я сердечно люблю тебя, и, ты увидишь, они обнимут тебя ради Майлса Гендона и навсегда дадут тебе приют и в своем доме и в своем сердце!

Гендон соскочил наземь у подъезда, помог королю сойти, потом взял его за руку и поспешно вошел. Несколько ступенек ввели их в обширный покой. Гендон торопливо и бесцеремонно усадил короля, а сам побежал к молодому человеку, сидевшему за письменным столом у камина, где пылал яркий огонь.

– Обними меня, Гью, – воскликнул он, – и скажи, что ты рад моему возвращению! Позови нашего отца, потому что родной дом для меня не дом, пока я не увижу его, не прикоснусь к его руке, не услышу снова его голоса.

Но Гью, слегка удивленный, только откинулся назад и остановил на пришельце долгий, пристальный взор. Этот взор сначала был полон оскорбленного достоинства, затем изменился под влиянием промелькнувшей мысли и засверкал удивлением, смешанным с неподдельным или притворным участием. Потом он мягко произнес:

– У тебя, повидимому, голова не в порядке, бедный незнакомец; ты, без сомнения, много страдал, и люди обходились с тобой неласково, это видно и по лицу твоему и по платью. За кого ты меня принимаешь?

– За кого я тебя принимаю? За того, кто ты есть. Я принимаю тебя за Гью Гендона, – резко сказал Майлс.

Тот продолжал так же мягко:

– А себя ты кем воображаешь?

– Воображение тут ни при чем! Как будто ты не узнаешь во мне своего брата, Майлса Гендона?

Гью, казалось, был радостно удивлен и воскликнул:

– Как, ты не шутишь? Разве мертвые оживают? Дай бог, чтобы это было так! Наш бедный пропавший мальчик вернулся в наши объятия после стольких лет жестокой разлуки! Ах, это слишком хорошо, и поэтому не может быть правдой! Умоляю тебя, не шути со мною! Скорее, идем к свету – дай мне рассмотреть тебя хорошенько.

Он схватил Майлса за руку, потащил его к окну и принялся его осматривать с ног до головы, пожирая глазами, поворачивая во все стороны и сам обходя вокруг, чтобы осмотреть его со всех сторон; а возвратившийся блудный сын, сияя радостью, улыбался, смеялся и кивал головой, приговаривая:

– Смотри, брат, смотри, не бойся, ты не найдешь ни одной черты, которая не могла бы выдержать испытания. Разглядывай меня, сколько душе будет угодно, мой добрый старый Гью! Я в самом деле прежний Майлс, твой Майлс, которого вы считали погибшим. Ах, сегодня великий день, – я говорил, что сегодня великий день! Дай мне твою руку, дай поцеловать тебя в щеку. Я, кажется, умру от радости.

Он собирался обнять брата; но Гью отстранил его рукой, уныло опустил голову на грудь и с волнением сказал:

– Боже милосердный, дай мне силу перенести это тяжкое разочарование!

Гью отстранил его рукой.

Майлс от удивления в первую минуту не мог произнести ни слова; затем воскликнул:

– Какое разочарование? Разве я не брат твой?

Гью печально покачал головой и сказал:

– Молю небо, чтобы это было так, и чтобы другие глаза нашли сходство, которого не нахожу я. Увы! боюсь, что письмо говорило жестокую правду.

– Какое письмо?

– Полученное из заморских краев лет семь или шесть тому назад. В нем было сказано, что брат мой погиб в сражении.

– Это ложь. Позови отца, – он узнает меня.

– Нельзя позвать того, кто умер.

– Умер? – Голос Майлса зазвучал глухо, и губы его задрожали. – Мой отец умер! О, горькая весть! Радость моя отравлена. Пожалуйста, проводи меня к моему брату Артуру, – он узнает меня, – узнает и утешит.

– Он тоже умер.

– Боже, будь милостив ко мне, несчастному! Умерли, оба умерли! Достойные умерли, а я, недостойный, остался жить! Ах, пощади меня, не говори, что и лэди Юдифь…

– Умерла? Нет, она жива.

– Ну, слава богу! Теперь я снова счастлив! Поспеши же, брат, позови ее сюда ко мне! И если она скажет, что я не я… Но она этого не скажет; нет, нет, она узнает меня. Я глупец, что сомневаюсь в этом. Позови ее, позови и старых слуг; они тоже узнают меня.

– Все они умерли, кроме пятерых: Питера, Гэлси, Дэвида, Бернарда и Маргариты.

С этими словами Гью вышел из комнаты. Майлс подумал немного, потом начал ходить из угла в угол, бормоча про себя:

– Странное дело: пятеро мерзавцев живы, а двадцать два честных человека умерли!

Он все ходил взад и вперед и бормотал про себя: он совершенно забыл о короле. Наконец его величеству угодно было с неподдельным участием произнести слова, которые можно было, впрочем, принять за насмешку:

– Не огорчайся своей неудачей, бедный человек: есть другие в этом мире, чья личность и чьи права остаются не признанными. У тебя есть товарищ по несчастью.

– Ах, государь, – воскликнул Гендон, слегка покраснев, – не осуждай меня хоть ты! Подожди – и ты увидишь. Я не обманщик, – она сама это скажет; ты услышишь это из прелестнейших уст. Я обманщик? Да ведь я знаю этот старый зал, эти портреты моих предков, как дитя знает свою детскую. Здесь я родился и вырос, государь, я говорю правду; я не стал бы обманывать тебя; и, если никто другой мне не поверит, умоляю тебя, ты не сомневайся во мне: я этого не мог бы перенести.

– Я не сомневаюсь в тебе, – сказал король с детской простотой и доверчивостью.

– Благодарю тебя от всей души! – с жаром воскликнул Гендон. Он был искренно растроган. А король прибавил так же просто:

– Ведь ты же не сомневаешься во мне?

Гендону стало стыдно, и он обрадовался, когда, отворив дверь, вошел Гью и избавил его от необходимости ответить.

Вслед за Гью вошла красивая дама, богато одетая, а за нею несколько слуг в ливреях. Дама шла медленно, опустив голову и гладя в пол. Лицо ее было невыразимо грустно. Майлс Гендон бросился к ней, восклицая:

– О, моя Юдифь, дорогая моя!..

Но Гью спокойно отстранил его и сказал даме:

– Посмотрите на него, – вы узнаёте?

При звуке голоса Майлса красавица слегка вздрогнула, и щеки ее порозовели; теперь она дрожала всем телом. Долго стояла она неподвижно и тихо, потом медленно подняла голову и посмотрела прямо в глаза Гендону испуганным, словно окаменевшим взглядом; капля за каплей вся кровь отлила от ее лица, и оно покрылось смертельной бледностью. Голосом, таким же мертвенным, как ее лицо, она сказала.

– Я не знаю его.

Затем она повернулась, подавив стон, и нетвердой поступью вышла из комнаты.

Майлс Гендон упал в кресло и закрыл лицо руками. Помолчав, брат его сказал слугам:

– Вот этот человек. Он вам известен?

Они покачали головами. Тогда их господин сказал:

– Слуги не узнают вас, сэр. Боюсь, что это какое-то недоразумение. Вы видели, моя жена тоже не узнала вас.

– Твоя жена. – В один миг Гью оказался прижатым к стене, и железная рука схватила его за горло. – Ах, ты, раб с лисьим сердцем! Теперь я все понимаю! Ты сам написал это лживое письмо, чтобы украсть у меня отцовское наследие и невесту. Получай! Теперь убирайся, пока я не замарал своей честной солдатской руки убийством такой жалкой твари.

Гью, весь багровый, задыхаясь, едва дошел до ближайшего кресла и повалился в него, приказав слугам схватить и связать разбойника. Слуги медлили. Один из них сказал:

– Он вооружен, сэр Гью, а мы безоружны.

– Вооружен? Так что же! Он один, а вас много. Говорят вам, вяжите его!

Но Майлс посоветовал им быть осторожнее.

– Вы меня знаете: я какой был, такой и остался. Попробуйте только ко мне подойти!

Эти слова не прибавили храбрости слугам. Они попятились.

– Убирайтесь, трусы! Вооружитесь и охраняйте все выходы, покуда я пошлю кого-нибудь за стражей, – сказал Гью.

На пороге он обернулся к Майлсу и добавил:

– А вам советую не ухудшать своего положения бесполезными попытками к бегству.

– Бегство? Пусть это тебя не беспокоит. Майлс Гендон – хозяин в Гендонском замке и во всех его угодьях. Он здесь останется, не сомневайся!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Не признан.

Король посидел немного, подумал, потом посмотрел на Майлса и сказал:

– Странно, чрезвычайно странно! Не понимаю, что это значит.

– Нисколько не странно, государь! Я его знаю, от него другого и ждать нельзя, – он был негодяем со дня рождения.

– О, я говорю не о нем, сэр Майлс!

– Не о нем? Так о чем же? Что тут странного?

– Что короля до сих пор не хватились…

– Как? Что такое? Я тебя не понимаю.

– Не понимаешь? Разве не кажется тебе удивительным, что по всей стране не рыщут гонцы, разыскивая меня, и не видно нигде объявлений с описанием моей особы? Разве можно не волноваться и не скорбеть, зная, что глава государства пропал бесследно? что я скрылся и исчез?

– Совершенно верно, мой король. Я позабыл об этом.

Гендон вздохнул и пробормотал про себя:

«Бедный помешанный! он все еще поглощен своей трогательной мечтой».

– Но у меня есть план, который поможет нам обоим восстановить права. Я напишу бумагу на трех языках: по-латыни, по-гречески, по-английски, – а ты завтра утром скачи в Лондон! Не отдавай никому, кроме моего дяди, лорда Гертфорда; когда он увидит ее, он сразу узнает, что это писал я. Он пришлет за мною.

– Не лучше ли нам будет, мой принц, подождать здесь, пока я докажу свои права и вступлю во владение своими поместьями? Мне тогда будет гораздо удобнее…

Король властно перебил его:

– Молчи! Что такое твои ничтожные поместья и твои жалкие интересы, когда дело идет о благе нации и неприкосновенности престола!

И прибавил уже мягче, как бы сожалея о своей суровости:

– Повинуйся мне без боязни! Я восстановлю тебя в твоих правах. Я возвращу тебе все, что у тебя было, и даже увеличу твои владения. Я припомню твои услуги и вознагражу тебя.

С этими словами он взял перо и принялся за работу. Гендон с любовью смотрел на него, говоря себе:

«Будь здесь темно, я мог бы подумать, что со мною, действительно, говорит король; когда он разгневан, он мечет громы и молнии, словно настоящий король. Где он этому научился? Вон он там царапает бессмысленные каракули, воображая, что это латинские и греческие слова! Если только мне не удастся придумать какую-нибудь хитрость, чтобы отвлечь его, мне придется завтра притвориться, будто я отправляюсь в путь исполнить его нелепое поручение».

Через минуту мысли сэра Майлса уже вернулись к недавним событиям. Он был так поглощен своими думами, что когда король подал ему исписанную бумагу, он взял ее и машинально положил в карман.

– Как она удивительно странно вела себя! – бормотал он. – Она как будто узнала меня, а может быть и не узнала. Я понимаю, что одно противоречит другому; я не могу примирить этих мыслей и в то же время не могу отогнать их; где же правда? Казалось бы, все так просто: она должна была узнать мое лицо, мою осанку, мой голос, – могло ли быть иначе? – а между тем она сказала, что не узнает меня, – значит, она в самом деле меня не узнала, потому что она не умеет лгать. Постой, я, кажется, начинаю понимать. Она действовала по принуждению! Загадка разгадана. Она казалась полумертвой от страха, – ну, конечно, она действовала по его принуждению. Я ее отыщу. Я найду ее: теперь, когда его нет, она ничего не утаит от меня. Она припомнит былые времена, когда мы вместе играли детьми; это смягчит ее сердце, и она не станет больше лукавить, она во всем признается мне. В ней нет вероломства, она всегда была честна и правдива. В те дни она любила меня. Это служит мне порукой; она не обманет того, кого любила.

Он поспешно направился к двери; но в то же мгновение дверь отворилась, и вошла лэди Юдифь. Она была очень бледна, но шла твердой поступью; осанка ее была полна изящества и кроткого достоинства, а лицо попрежнему было печально.

Майлс кинулся к ней, полный доверия, но она отстранила его едва заметным жестом, и он остановился. Она села и попросила его тоже сесть. Этим, она заставила его забыть, что они старые друзья, заставила его почувствовать себя чужим, гостем. Это было для него неожиданностью, и он от удивления так растерялся, что сам готов был усомниться, точно ли он тот, за кого выдает себя. Лэди Юдифь сказала:

– Сэр, я пришла предостеречь вас. Помешанных, кажется, нельзя убедить в том, что они ошибаются; но их можно уговорить, чтобы они избегали опасности. Я думаю, вы верите в правдивость своих мечтаний, я думаю, вы не преступник; но не говорите о своих заблуждениях здесь, так как это опасно.

Она пристально посмотрела Майлсу в глаза, потом прибавила, подчеркивая слова:

– Это тем более опасно, что вы очень похожи на нашего бедного погибшего мальчика, которого уже нет в живых.

– Господи, сударыня, но ведь он и есть я!

– Я искренно верю, что вы это думаете, сэр. Я не сомневаюсь в вашей честности, – я только предостерегаю вас. Мой муж – полновластный господин во всей здешней местности; его власть почти безгранична; он может обогатить кого угодно и кого угодно разорить. Если бы вы не были похожи на человека, за которого выдаете себя, он, может быть, позволил бы вам спокойно тешиться вашей мечтой; но верьте мне, я хорошо его знаю, я знаю, что он сделает: он скажет всем, что вы сумасшедший самозванец, и все будут вторить ему.

Она снова устремила на Майлса пристальный взгляд и прибавила:

– Если бы вы даже на самом деле были Майлсом Гендоном, и муж мой знал бы это, и знала бы вся округа, – обдумайте мои слова и взвесьте их, – вы подверглись бы той же опасности и точно так же не ушли бы от наказания; он отрекся бы от вас и донес на вас, и здесь не нашлось бы ни одного человека, у которого хватило бы смелости оказать вам поддержку.

– Этому я вполне верю, – с горечью оказал Майлс. – Если он имеет власть приказать человеку, который всю жизнь был моим другом, изменить мне и отречься от меня и человек этот его слушается, то тем более ему будут повиноваться те, кто не связан со мной узами преданности и дружбы, кто боится потерять кусок хлеба, а быть может и жизнь.

Щеки лэди Юдифь слегка порозовели, она потупила глаза; но голос ее попрежнему звучал твердо.

– Я предупредила вас и предупреждаю вас еще раз: уезжайте отсюда! Иначе этот человек вас погубит. Это тиран, не знающий жалости. Я его рабыня, я это знаю. Бедный Майлс и Артур, и мой милый опекун, сэр Ричард, освободились от него и спокойны, – лучше бы вам быть с ними, чем остаться здесь, в когтях этого злодея. Ваши притязания – посягательство на его титул и богатство; вы напали на него в его собственном доме, и вы погибли, если останетесь тут. Уходите! не медлите! Если вам нужны деньги, прошу вас, возьмите этот кошелек и подкупите слуг, чтобы они пропустили вас. Послушайте меня, несчастный, и бегите, пока есть время.

Майлс отстранил рукою протянутый ему кошелек и встал.

– Исполните одну мою просьбу, – сказал он. – Посмотрите мне прямо в глаза, я хочу видеть, вынесете ли вы мой взгляд. Так. Теперь отвечайте мне. Кто я? Майлс Гендон?

– Нет. Я вас не знаю.

– Поклянитесь!

Ответ прозвучал тихо, но отчетливо:

– Клянусь!

– Невероятно!

– Бегите! Зачем вы теряете драгоценное время? Бегите, спасайтесь!

– Кто я? Майлс Гендон?

В эту минуту в комнату ворвались солдаты, и началась отчаянная борьба; но Гендона скоро одолели и потащили. Король тоже был схвачен; обоих связали и повели в тюрьму.