Текст книги "Принц и нищий (худ. Э. Кэмбл)"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Гендон приходит на выручку.

Старик, ступая неслышно, как кошка, отошел и принес низенькую скамеечку. Он сел так, что одна половина его тела была вся озарена тусклым колеблющимся светом, а другая оставалась в тени. Не сводя глаз со спящего мальчика, он терпеливо ожидал, пока отточится нож, все бормоча про себя и не замечая, как бегут часы; он был похож на серого, чудовищного паука, готового проглотить неосторожное насекомое, беспомощно запутавшееся в его паутине. Наконец, много времени спустя, старик, который все смотрел, но ничего не видел, поглощенный своими мечтами, вдруг заметил, что глаза мальчика открыты, широко открыты и смотрят! – смотрят, цепенея от ужаса, на нож. Улыбка дьявольского торжества скользнула по лицу старика, и он, не меняя своего положения и не прерывая работы, спросил:

– Сын Генриха Восьмого, молился ли ты?

Мальчик беспомощно забился в своих узах, стараясь издать какой-то звук сквозь крепко стиснутые челюсти. Отшельник истолковал это движение как утвердительный ответ на свой вопрос.

– Так помолись снова! Читай отходную молитву!

Дрожь пробежала по телу мальчика, и лицо его побледнело. Он опять забился, пытаясь освободиться, изгибаясь и поворачиваясь во все стороны; он, как безумный, отчаянно бился и вертелся на постели, чтобы порвать веревки, но напрасно; тем временем старый людоед улыбался, глядя на него, кивал головой и спокойно продолжал точить нож, время от времени бормоча:

– Твои минуты сочтены, и каждая из них драгоценна, – молись, читай себе отходную!

Мальчик отчаянно застонал и перестал метаться, он задыхался. Слезы капля за каплей текли по его лицу; но это жалостное зрелище нисколько не смягчило свирепого старика.

Уже начинало светать; отшельник заметил это и заговорил резко, возбужденно:

– Я не могу больше медлить. Ночь почти прошла. Она пролетела для меня как минута, как одна минута; а я хотел бы, чтобы она длилась год! Ну, отродье губителя церкви, закрой глаза, если тебе страшно смотреть…

Остальные слова превратились в какое-то бормотание. Старик упал на колени, с ножом в руке, и наклонился над стонущим мальчиком.

Тс! У хижины послышались голоса. Нож выпал из рук отшельника; он набросил на мальчика овечью шкуру и вскочил, весь дрожа. Шум усиливался, голоса становились все грубее и свирепее; слышны были удары и крики о помощи, затем топот быстро удаляющихся шагов. Тотчас же вслед за тем раздался громовой стук в дверь хижины и крик:

– Эй! Отворяй! да поскорее, во имя всех дьяволов!

О! эта брань прозвучала музыкой в ушах короля: то был голос Майлса Гендона!

Отшельник, стиснув зубы в бессильной злобе, поспешно вышел из спальни, притворив за собою дверь; затем король услыхал разговор, происходивший в «молельной»:

– Привет тебе и уважение, почтенный сэр! Где мальчик, мой мальчик?

– Какой мальчик, друг?

– Какой мальчик? Не морочь меня, господин монах, не рассказывай мне сказок, – я не расположен шутить. Невдалеке отсюда я встретил двух негодяев, должно быть, тех самых, которые украли его у меня, и я выпытал у них правду; они сказали, что он опять убежал и что они проследили его до твоей двери. Они показали мне его следы. Ну, нечего больше хитрить; берегись, святой отец, если ты не отдашь мне его… Где мальчик?

– О, добрый сэр, ты, должно быть, говоришь об оборванном бродяге царского рода, который провел здесь ночь. Если такие люди, как ты, могут интересоваться такими, как он, то да будет тебе известно, что я послал его с поручением. Он скоро вернется.

– Скоро вернется? Когда? Говори скорее, не теряй времени, не могу ли я догнать его? Когда он вернется?

– Не утруждай себя, – он скоро придет.

– Ну, ладно, будь по-твоему! Попытаюсь дождаться его. Однако, постой! Ты послал его с поручением, ты? Ну, уж это враки! Он не пошел бы. Он вырвал бы всю твою седую бороду, если бы ты позволил себе такую дерзость! Ты врешь, приятель; наверняка врешь! Не стал бы он бегать ни ради тебя, ни ради любого другого человека.

– Человека – да; ради человека, может быть, и не стал бы. Но я не человек.

– Господи, помилуй, кто же ты?

– Это тайна, – смотри, не выдавай ее. Я архангел.

Майлс Гендон пробормотал что-то не особенно почтительное, затем прибавил:

– Этим, конечно, и объясняется его снисхождение к тебе. Он палец о палец не ударит в угоду простому смертному; но даже король обязан повиноваться архангелам. Тс! что это за шум?

Все это время маленький король то дрожал от ужаса, то трепетал от надежды и все время старался стонать как можно громче, надеясь, что Гендон услышит эти стоны, но с горечью убеждался, что они или не доходили до его слуха, или не производят на него никакого впечатления. Последние слова Гендона подействовали на короля, как свежий ветер полей на умирающего! Он опять застонал, напрягая все силы.

– Шум? – сказал отшельник. – Я слышу только шум ветра.

– Может, это и ветер. Да, конечно, ветер! Я все время слышу как бы слабый шум… Ну, вот опять! Нет, это не ветер! Какой странный звук! Пойдем, посмотрим, что это такое!

Радость короля стала почти безудержной. Его утомленные легкие работали изо всех сил, но все же крикнуть громко он не мог: этому мешали туго стянутые челюсти и наброшенная на него овечья шкура. Вдруг его охватило отчаяние: он услышал, как отшельник сказал:

– Ах, это, должно быть, ветер завывает в тех кустах. Пойдем, я провожу тебя.

Король слышал, как они вышли, разговаривая; слышал, как шаги их быстро замерли вдали, – и остался один, среди жуткого, зловещего безмолвия.

Прошла, кажется, целая вечность, прежде чем шаги и голоса раздались снова – на этот раз до короля донесся новый звук – как будто стук копыт. Он услышал, как Гендон сказал:

– Дольше я не стану дожидаться. Не могу. Он, наверное, заблудился в этом густом лесу. В какую сторону он пошел? Скорее, укажи мне дорогу!

– Вот сюда… Но погоди… Я пойду с тобой и буду указывать тебе дорогу.

– Спасибо… спасибо. Право, ты лучше, чем кажешься с первого взгляда. Не думаю, чтобы нашелся другой архангел с таким добрым сердцем… Может быть, ты хочешь ехать верхом? Так возьми осла, которого я приготовил для моего мальчугана… или, может быть, ты предпочтешь обхватить своими святыми ногами этого злополучного мула, которого я купил для себя? Меня здорово надули:! Этот мул не стоит даже месячного процента на медный фартинг, отданный в долг безработному лудильщику.

– Нет, садись сам на мула, а ослика веди за собою! Я больше доверяю собственным ногам, – я пойду пешком.

– Тогда подержи, пожалуйста, эту малую тварь, пока я с опасностью для жизни и со слабой надеждой на успех попытаюсь вскарабкаться на большую.

После этого послышались понукания, крики, свист бича, удары кулаками, отборнейшая громоподобная брань, наконец горькие упреки, после чего мул, должно быть, смирился, так как все эти воинственные действия прекратились.

Послышались понукания, крики…

С невыразимым горем слушал связанный король, как замирали вдали шаги и голоса. Теперь он утратил всякую надежду на освобождение, и мрачное отчаяние овладело его сердцем.

– Моего единственного друга увели обманом отсюда… – говорил он себе. – Старик вернется и…

Он не докончил и снова так неистово заметался на постели, что сбросил прикрывавшую его овечью шкуру.

И услышал звук отворившейся двери. При этом звуке холод пронизал его до костей – ему казалось, что он чувствует нож у своего горла. В смертельном страхе он закрыл глаза, в смертельном страхе открыл их снова – перед ним стояли Джон Кэнти и Гуго.

Если бы у него рот не был завязан, он бы сказал: «слава богу!»

Связанный король.

Минуту спустя руки и ноги короля были свободны, и похитители, схватив его под руки с двух сторон, что было духу потащили в глубь леса.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Жертва вероломства.

Опять начались печальные скитания короля Фу-Фу Первого в обществе бродяг и отщепенцев; опять пришлось ему выносить наглые издевательства, тупоумные шутки и злые проделки Джона Кэнти и Гуго – за спиной у атамана этого бродячего табора. Кроме Кэнти и Гуго, у него не было настоящих врагов. Иные даже любили его, и все восторгались его смелостью, его бойким умом. В течение двух-трех дней Гуго, под присмотр которого был отдав король, исподтишка делал все, что мог, чтобы отравить мальчику жизнь; а ночью, во время обычных оргий, забавлял всю ораву, досаждая ему разными мелкими пакостями – всегда будто случайно. Два раза он наступал королю на ногу – тоже случайно! И король, как подобало его королевскому сану, отнесся к этому с презрительным равнодушием, как бы не заметив; но, когда Гуго в третий раз проделал то же, король ударом дубинки свалил его на землю, к полному восторгу всей шайки. Гуго вне себя от гнева и стыда вскочил на ноги, схватил дубинку и в бешенстве напал на своего маленького противника. Дерущихся мгновенно окружили кольцом, их подбадривали окриками, бились об заклад, кто победит. Но бедному Гуго не везло. Его яростные, неуклюжие удары были отбиты рукой, которую лучшие мастера Европы обучили всем тонкостям фехтовального искусства. Маленький король стоял изящно и непринужденно, зорко следя за каждым движением противника и отражая сыпавшийся на него град ударов с такой легкостью и уверенностью, что зрители приходили в дикий восторг; всякий раз, когда его опытный взгляд подмечал оплошность противника и быстрый, как молния, удар обрушивался на голову Гуго, рев и гогот кругом превращались в бурю. Через четверть часа Гуго, избитый, весь в синяках, безжалостно осыпаемый насмешками, удрал с поля битвы; а оставшегося целым и невредимым победителя толпа со смехом подхватила и на плечах донесла до почетного места, рядом с атаманом, где он торжественно был возведен в сан «короля боевых петухов». Его прежний, унизительный титул был торжественно упразднен, и объявлено было, что всякий, кто осмелится этот прежний титул произнести, будет изгнан из шайки.

Гуго не везло.

Все попытки заставить короля приносить пользу шайке окончились неудачей. Он упорно отказывался действовать: мало того, он все время думал о побеге. В первый же день его втолкнули в пустую кухню; он не только не похитил там ничего, но еще пытался позвать хозяев. Его отдали меднику помогать в работе; он не хотел работать, мало того, он грозился прибить медника его же паяльным прутом; в конце концов и медник и Гуго только о том и заботились, как бы не дать мальчику убежать. Он метал громы своего царственного гнева на всякого, кто пытался стеснить его свободу. Его послали под присмотром Гуго просить милостыню вместе с оборванной нищенкой и больным ребенком; но ничего не вышло – он не хотел просить милостыни ни для себя, ни для других.

Так прошло несколько дней; невзгоды этой бродячей жизни, тупость, низость и пошлость ее мало-помалу становились невыносимыми маленькому пленнику, и он уже начинал чувствовать, что избавление от ножа отшельника было лишь временной отсрочкой смерти.

Но по ночам, во сне, он забывал обо всем и снова восседал на троне властелином. Зато как ужасно было его пробуждение! Начиная с того времени, как его захватили, и до поединка с Гуго тяготы его унизительной жизни росли с каждым днем, и переносить их становилось все трудней и трудней.

На другое утро после поединка Гуго проснулся, пылая местью к своему победителю. Он замышлял против короля всевозможные козни. У него явилось два плана. Один состоял в том, чтобы как можно больнее уязвить гордость и «воображаемое» королевское достоинство мальчика; а если этот план не удастся, – взвалить на короля какое-нибудь преступление и потом предать его в руки неумолимого правосудия.

Следуя своему первому плану, он предложил сделать поддельную язву на ноге короля, справедливо полагая, что это оскорбит и унизит его сверх всякой меры; а когда язва будет готова, он, с помощью Кэнти, принудит короля сесть у дороги, показывать ее прохожим и просить на лечение. Для того, чтобы сделать такую искусственную язву, приготовляли тесто из негашеной извести, мыла и ржавчины, накладывали эту смесь на ремень и крепко обвязывали ремнем ногу. От этого кожа очень быстро слезала, и вид обнаженного мяса был ужасен; затем ногу натирали кровью, которая, высохнув, чернела и придавала болячке отвратительный вид. Больное место перевязывали грязными тряпками, но так, чтобы ужасная язва была видна и вызывала сострадание прохожих.

Гуго сговорился с медником – тем самым, которого король стукнул по голове паяльным прутом; они повели мальчика будто бы на работу, но как только вышли в поле, повалили его наземь; медник держал его, а Гуго крепко-накрепко привязывал к его ноге известковую припарку.

Король пришел в бешенство, бранил их, грозился повесить обоих, как только вернет себе свою корону; но они крепко держали его, забавляясь его бессильными попытками вырваться, и хохотали над его угрозами. Между тем мазь начала быстро разъедать кожу; еще немного, и негодяи сделали бы свое дело, если бы им не помешали.

Но им помешали: появился «раб», тот самый бродяга, который с таким жаром проклинал английские законы. Он разом положил конец затее негодяев, сорвав припарку с ноги короля.

Король хотел взять у своего спасителя дубину и тут же на месте проучить своих недругов; но тот не позволил ему, чтобы не поднимать шума, а посоветовал отложить дело до ночи, когда вся шайка будет в сборе, и никто из посторонних не помешает. Они все вместе вернулись в лагерь, и о случившемся было донесено атаману; атаман выслушал, подумал и заявил, что короля не следует заставлять просить милостыню, потому что он, очевидно, предназначен к чему-то высшему и лучшему, – и тут же, на месте, произвел его из нищих в воры!

Гуго был вне себя от радости. Он уже пробовал заставить короля воровать, но потерпел неудачу; теперь, конечно, никаких затруднений не будет: ведь не посмеет же король ослушаться самого атамана. Он задумал в тот же день совершить кражу, рассчитывая предать короля во власть закона; притом сделать это так искусно, чтобы все вышло как бы случайно, так как король боевых петухов был теперь общим любимцем, и бродяги, не питавшие особых симпатий к Гуго, обошлись бы с ним не слишком ласково, если бы тот вероломно предал товарища общему врагу их – закону.

И вот, в назначенное время Гуго привел свою жертву в соседнюю деревню; они оба медленно бродили по улицам. Один из них зорко глядел по сторонам, выжидая удобного случая осуществить свой злобный замысел, другой так же внимательно всматривался во все закоулки, чтобы при первой же возможности пуститься в бегство и навсегда спастись от своего постыдного рабства.

Обоим представлялись удобные случаи; но ни тот, ни другой не воспользовались ими, так как в глубине души оба решили на этот раз действовать наверняка; ни один не хотел рисковать, не убедившись заранее в удаче своего предприятия.

Гуго посчастливилось первому. Навстречу шла женщина с тяжело нагруженной корзиной. У Гуго злорадно сверкнули глаза, и он сказал себе:

«Издохнуть мне на этом месте, если я не взвалю это дело на тебя! Ну, храни тебя бог, король боевых петухов!»

Он стоял и ждал, – с виду спокойный, но внутренне страшно волнуясь, – чтобы женщина поравнялась с ними; тогда он тихонько сказал:

– Погоди здесь, я сейчас вернусь! – и стал подкрадываться к женщине.

– Погоди здесь, я сейчас вернусь!

Сердце короля наполнилось радостью. Теперь, если только Гуго отойдет далеко, – можно будет убежать.

Но надежде его не суждено было сбыться. Гуго незаметно подкрался к женщине сзади, выхватил узел и побежал назад, обмотав узел обрывком старого одеяла, висевшим у него на руке. Женщина подняла страшный крик: она не видела, как исчез узел, но тотчас же заметила кражу, потому что ее ноша вдруг стала легче. Гуго не останавливаясь сунул узел в руки королю.

– Теперь беги за мной, – сказал он, – и кричи: «Держите вора!» Да смотри, старайся сбить их с толку!

Через мгновение Гуго уже скрылся за углом и помчался что есть духу по извилистой улице, а еще через минуту он опять вынырнул на глазах у всех с самым невинным и равнодушным лицом и остановился за столбом, наблюдая, что будет.

Оскорбленный король швырнул узел на землю; одеяло раскрылось как раз в ту минуту, когда прибежала женщина, а за нею по пятам толпа народа; женщина схватила одной рукой короля за руку, а другой рукой свой узел и, высоко подняв его кверху, начала длинную речь, осыпая мальчика ругательствами; мальчик хотел вырваться, но не мог.

Гуго всласть нагляделся на эту сцену, – враг его пойман и не избежит кары. Он юркнул в переулок и побежал по направлению к лагерю, посмеиваясь, торжествуя, радуясь; он бежал и раздумывал, как бы правдоподобнее рассказать всю эту историю шайке.

Король между тем отчаянно бился в сильных руках, крепко державших его, и раздраженно кричал:

– Пусти меня, глупая женщина! Говорят тебе: я не воровал. Очень нужна мне твоя жалкая рухлядь!

Их окружила толпа, осыпая короля бранью и угрозами; закоптелый кузнец в кожаном переднике, с засученными по локти рукавами подошел к нему, говоря, что нужно проучить его; но в это мгновение в воздухе сверкнула длинная шпага и упала плашмя на руку кузнеца. Владелец шпаги дружелюбно и приветливо сказал:

– Погодите, добрые люди, лучше действовать миром, без злобы, без ругани. Это дело не нам разбирать, а закону. Выпусти мальчика, добрая женщина!

Кузнец смерил взглядом статного воина и отошел прочь, ворча и потирая ушибленную руку; женщина неохотно выпустила маленького короля; зрители неприязненно покосились на незнакомца, но благоразумно молчали. Король бросился с горящими щеками и сверкающим взором к своему избавителю.

Король бросился к своему избавителю.

– Ты долго медлил, сэр Майлс, но теперь пришел во-время. Повелеваю тебе, изруби эту толпу негодяев в куски!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Король арестован.

Гендон, с трудом подавив улыбку, наклонился к королю и тихонько шепнул ему на ухо:

– Тише, тише, мой принц, не болтай лишнего, а еще лучше – совсем придержи язык. Положись на меня, и все пойдет хорошо.

И подумал: «Сэр Майлс!.. Господи, помилуй, я совсем и забыл, что я рыцарь! Удивительно, до чего крепко сидят у него в памяти все его странные и безумные фантазии!.. И хоть этот мой титул один пустой звук, все же мне лестно, что я заслужил его; пожалуй, больше чести быть достойным рыцарства в его царстве мечтаний и призраков, чем добиться ценой унижений графского титула в каком-нибудь настоящем царстве мира сего».

Толпа расступилась, чтобы пропустить полицейского; полицейский подошел и положил руку на плечо короля. Но Гендон сказал ему:

– Тише, приятель, прими руку! Он пойдет послушно – я за него отвечаю. Иди вперед, а он пойдет за тобою.

– Тише, приятель!

Полицейский пошел вперед вместе с женщиной, которая несла корзинку; Майлс и король шли сзади, а за ними по пятам толпа народа. Король стал было упираться, но Гендон шепнул ему:

– Подумай, государь, – твоими законами держится вся твоя королевская власть; если тот, от кого исходят законы, не уважает их сам, как же он может требовать, чтобы их уважали другие? Повидимому, один из этих законов нарушен; когда король снова взойдет на трон, он, без сомнения, вспомнит о том, как, находясь в положении частного человека, он, невзирая на свой королевский сан, поступил, как подобает гражданину, и подчинился законам.

– Ты прав, ни слова более, ты увидишь, что если король Англии налагает ярмо законов на своих подданных, он и сам, очутившись в положении подданного, понесет это ярмо.

У судьи женщина подтвердила под присягой, что этот маленький арестант тот самый воришка, который ее обокрал; никто не мог опровергнуть ее, и все улики были против короля. Развязали узел, и, когда в нем оказался жирный, откормленный поросенок, судья заволновался, а Гендон побледнел и задрожал; только король в своем неведении остался спокойным.

Судья зловеще медлил, потом обратился к женщине с вопросом:

– Во сколько ты оцениваешь твою собственность?

Женщина поклонилась и ответила:

– В три шиллинга и восемь пенсов, ваша милость! Это самая добросовестная цена, я не могу сбавить ни одного пенни.

Судья оглядел толпу, кивнул полицейскому и сказал:

– Очисти зал и запри двери!

Приказ был исполнен.

В суде остались только двое полицейских, обвиняемый, обвинительница и Майлс Гендон. Майлс был бледен, неподвижен, капли холодного пота выступили у него на лбу.

Судья опять обратился к женщине и сказал ласково:

– Это бедный, невежественный мальчик, может быть голодный, потому что теперь такие трудные времена для бедняков; посмотри на него: у него лицо не злое, но с голоду мало ли что делают… Известно ли тебе, добрая женщина, что за кражу имущества стоимостью выше тринадцати пенсов виновный, по закону, должен быть повешен? [28]28
  Одна любопытная старинная книжка, под названием. «Английский бродяга», говорит, что смертная казнь полагалась за кражу вещей, которые стоили дороже тринадцати с половиною пенсов.


[Закрыть]

Маленький король широко открыл глаза от удивления, но сдержал себя и остался спокойным. Зато женщина вскочила на ноги, трясясь от страха и восклицая:

– Что же я наделала!.. Милосердный боже, да я вовсе не хочу, чтобы этот бедняк шел из-за меня на виселицу! Ах, избавьте меня от этого, ваша милость! Скажите, что мне делать!..

Женщина вскочила на ноги.

Судья, храня подобающее судье спокойствие, просто ответил:

– Без сомнения, можно сбавить цену вещи, пока цена еще не занесена в протокол…

– Ради бога, считайте, что поросенок стоит всего восемь пенсов! Слава тебе, господи, что ты не дал принять на душу такой тяжкий грех!

Майлс Гендон на радостях совершенно забыл об этикете; он удивил короля и уязвил королевское достоинство, обняв его и поцеловав. Женщина поблагодарила и ушла, унеся с собой поросенка; полицейский отворил ей дверь и вышел вслед за нею в сени. Судья записывал все происшедшее в протокол. А Гендону захотелось узнать, зачем это полицейский пошел вслед за женщиной; он потихоньку прокрался в темные сени и услыхал следующий разговор:

– Поросенок жирный и, верно, очень вкусный; покупаю его у тебя; вот тебе восемь пенсов.

– Восемь пенсов! Вот чего захотел! Да он мне самой стоит три шиллинга и восемь пенсов, настоящей монетой последнего царствования, которую старый Гарри, что помер недавно,[29]29
  То есть король Генрих VIII.


[Закрыть] не успел отобрать себе. Фигу тебе за твои восемь пенсов!

– А, ты вот как заговорила!.. Да ведь ты под присягой показала, что поросенок стоит восемь пенсов. Значит, ты дала ложную клятву. Иди со мной к судье держать ответ за свое преступление! А мальчишку повесят.

– Ну, ну, будет тебе, добрый человек, молчи, я согласна. Давай сюда восемь пенсов, бери поросенка, только никому не рассказывай.

Женщина ушла вся в слезах. Гендон проскользнул назад, в комнату судьи, туда же вскоре вернулся и полицейский, спрятав в надежное место свою добычу. Судья еще некоторое время писал, затем прочел королю отечески мудрое и строгое наставление и приговорил его к кратковременному заключению в общей тюрьме, а затем к публичной порке плетьми. Удивленный король раскрыл рот для ответа и, по всей вероятности, отдал бы приказ обезглавить доброго судью тут же на месте; но Гендон знаком предостерег его, и он сдержал себя во-время. Гендон взял его за руку, поклонился судье, и оба, под охраной полицейского, отправились в тюрьму. Как только они вышли на улицу, вспыливший монарх остановился, вырвал руку и воскликнул:

– Глупец, неужели ты вображаешь, что я войду в общую тюрьму живым?

Гендон наклонился к нему и сказал довольно резко:

– Будешь ты мне верить? Молчи и не ухудшай дела опасными речами! Что богу угодно, то и случится; ты ничего не можешь ни ускорить, ни отдалить: жди терпеливо – еще будет время горевать или радоваться, когда произойдет то, чему быть суждено.