Текст книги "Похождения Гекльберри Финна"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 27 страниц)

– Положим, что эти твари будут чувствовать себя хорошо, но каково-то будет мне самому? Я, клянусь Богом, не могу себе этого даже и представить! По стараюсь, впрочем, выполнить ваше приказание по мере сил и возможности. Если уж приходится жить с разными гадинами, то, разумеется, лучше доставлять им всяческое удовольствие, во избежание семейных неприятностей.

Том стоял еще некоторое время посреди хижины, как будто стараясь что-то припомнить. Старания эти не замедлили увенчаться успехом.

– А ведь я чуть не забыл про один очень важный предмет. Как ты думаешь, Джим, мог бы ты вырастить здесь цветок? – спросил он.

– Пожалуй, и мог бы, сударь, но только здесь ведь порядком темновато, а это растениям вредно. Если цветок тут и вырастет, то уж, разумеется, самый чахлый.

– А ты все-таки попробуй вырастить что-нибудь. Многие знаменитые узники забавлялись этим в часы досуга.

– Думаю, сударь, что здесь можно было бы раз вести бурьян, но только игра ведь положительно не будет стоить свеч.

– Не беспокойся, будет стоить. Мы принесем тебе несколько отросточков, а ты посади их в уголке и ухаживай за ними хорошенько. Только заметь себе, что эти растеньица надо будет называть не бурьяном, а пиччиолой. Так всегда принято, когда что-нибудь выращено в тюрьме. Поливать их можешь собственными своими слезами.

– К чему это, когда у меня имеется ключевая вода?

– Для этих растений нужны слезы узника, а вовсе не ключевая вода. Их всегда поливают слезами.

– Уверяю вас, сударь, что бурьян у меня вдвое лучше вырастет при поливке ключевой водой, чем у любого другого парня, который стал бы его поливать слезами.

– Это совершенно безразлично; ты все-таки дол жен поливать свою пиччиолу слезами.

– В таком случае она умрет у меня на руках, сударь, так как я почти никогда не плачу.

Глава XXXIX

Крысы. – Веселое общество в постели. – Соломенное чучело.

Утром мы сходили в город, купили там проволочную мышеловку, принесли ее с собой, разыскали наиболее благонадежную крысиную дыру и через час изловили пятнадцать штук самых бойких крыс, после чего спрятали мышеловку вместе с крысами в надежное место, а именно под кровать к тетушке Салли. Пока мы ходили после того ловить пауков, маленький Томас-Франклин-Бенжамен-Джефферсон-Александр Фельпс нашел ее там и открыл дверцы, чтобы посмотреть, станут ли вы ходить оттуда крысы. Они, разумеется, не заставили себя об этом просить. Тетушка Салли вернулись в свою комнату, и мы, придя с охоты, нашли ее стоящей на кровати и кричащей благим матом. Крысы же, со своей стороны, старались всячески не давать ей соскучиться. Угадав сразу, что мы напустили ей в комнату крыс, она старательно выколотила у нас пыль из платья упругим и крепким ореховым хлыстом. Мы терпеливо подчинились своей участи, но часа через два изловили еще штук пятнадцать или шестнадцать крыс, впрочем, уже далеко не столь бойких, как первые. Те, без сомнения, представляли собой аристократию подполья в лучшем смысле этого слова. Я никогда не видал таких проворных крыс, как милашки, составлявшие первую изловленную нами партию.

Раздобыв себе великолепную партию пауков, жу ков, лягушек, гусениц и т. п., мы с удовольствием запаслись бы и гнездом шмелей, но не решились им овладеть, так как хозяева были дома. Уходить с пустыми руками мы не хотели, а потому долгонько-таки стояли неподалеку от гнезда. Мы рассчитывали, что непременно случится одно из двух: или шмелям на доест сидеть дома и они улетят, или же нам надоест их дожидаться. Случилось последнее. Мы вторично зашли их навестить и осторожно подкрались к гнезду, но оказалось, что шмели выставили часовых, которые своевременно подняли тревогу, вследствие чего мы опять остались с пиковым интересом. Отчаявшись тогда в успехе, мы отправились ловить змей, подцепили дюжины две ужей и пестрых полосатых змеек, завязали их в мешок и отнесли к себе в комнату. Как раз к нашему возвращению подали ужин, который мы, без сомнения, заслужили, так как порядком утомились. На вопрос, были ли мы голодны, я думаю, не стоило бы даже и отвечать. По возвращении в спальню мы не нашли, однако, в мешке ни одной змеи. Он оказался плохо завязанным, так что их как-то угораздило оттуда выбраться. Мы не особенно сокрушались об этой утрате, рассчитывая найти этой дичи в достаточном количестве по соседству. Действительно, долго еще после того нельзя было пожаловаться в доме на недостаток в змеях. Время от времени они неожиданно падали с потолков и балок, обыкновенно стараясь угодить прямо в тарелку или же спуститься прямо на шею, причем сплошь и рядом выбирали такое время, когда в них не представлялось ни малейшей надобности. Положим, все это были хорошенькие полосатые змейки, и к тому же вполне безвредные, но для те тушки Салли это представлялось совершенно безразличным. Она ненавидела змей, к каким бы породам они ни принадлежали, и не могла выносить их по соседству с собой, как бы нежно они не пытались к ней пристроиться. Каждый раз, когда какой-нибудь змее случалось свалиться на тетушку Салли, – она, то есть тетушка, какой бы важной работой ни занималась в эту минуту, тотчас же бросала свою работу и убегала прочь. Тетушка была положительно странная женщина. Если бы вы слышали только, какой подымала она крик! Она ни за что на свете не согласилась бы, кажется, дотронуться до змеи даже щипцами. Когда ей случалось, отправляясь вечером в спальню, находить змею у себя в постели, она отчаянно взвизгивала и подымала такой скандал, словно в доме начался пожар. Она так измучила своего старика мужа, что он, по собственному признанию, возроптал наконец против Премудрости Божией, создавшей змей. Прошла уже целая неделя с тех пор, как последняя змея вы ползла из дому, а тетушка Салли все еще не исцелилась окончательно от страха, который они ей нагнали. Напротив, этот страх проявлялся у нее во всей силе. Стоило только ей о чем-нибудь задуматься, и она вскакивала, словно ужаленная, если только кто-нибудь из нас, шутки ради, дотрагивался ей сзади до шеи потихоньку перышком. Мне это казалось очень смешным и странным, но Том уверял, что все женщины уж таковы и что они созданы таким образом по какой-то неведомой нам причине.

Нам доставалась добрая порка ореховым хлыстом каждый раз, когда какая-либо змея попадалась тетушке на глаза. Она уверяла, однако, будто все это цветочки по сравнению с теми ягодками, которые выпадут на нашу долю, если мы вздумаем вторично затащить таких гадин в ее дом. Хлыст тетушки Салли не производил на нас особого впечатления, но все-таки мы до некоторой степени стеснялись обзавестись новой партией змей. Под конец, однако, мы добыли и змей, и все остальное, в чем у нас имелась необходимость. Трудно представить себе хижину, имевшую более счастливый вид, чем жилище Джима, в то время как бессловесные его товарищи, заслышав музыку, выползали, чтобы насладиться ею, и взбирались к нему на постель! Джим недолюбливал пауков, и они при обыкновенных условиях платили ему той же монетой, но когда он принимался играть на еврейской арфе, пауки спускались отовсюду прямо к нему, так что его бросало попеременно от страха то в жар, то в холод. Он уверял, будто для него самого почти не оставалось места в постели, после того как пришлось приютить туда точильный камень, змей и крыс. Во всяком случае, спать там было, по его словам, немыслимо, так как настроение всех квартирантов, за исключением точильного камня, было весьма оживленное. Хуже всего то, что они ни за что не хотели уснуть одновременно. Когда, бывало, спят змеи, крысы бегали и прыгали, как бешеные, а когда крысы сходили со сцены, их место тотчас же заступали змеи. Таким образом, кровать Джима служила как бы цирком, на котором две труппы попеременно давали представления. Если он пытался уйти оттуда и выбрать себе местечко поспокойнее, за ним охотились немедленно пауки, которых, без сомнения, возмущал подобный беспорядок. Как бы то ни было, Джим объявил, что если ему вообще удастся выбраться на свободу, то он ни за какие деньги не согласится сделаться снова узником.

– Это что за штука? – спросил я.

– Предостережения насчет того, что какой-нибудь казус непременно случится. Они доходят до кого следует различными путями, но тем не менее, как только замышляется побег важного арестанта, смотритель тюрьмы получает об этом своевременное извещение, в большинстве случаев от кого-нибудь из своих шпионов. Когда Людовик XVI собрался бежать из Тюильрийского дворца, об этом сейчас же донесла служанка. Извещение через служанку очень хороший способ, точно так же, как и анонимное письмо. Мы употребляем в дело и то, и другое. Вообще, полагается также, чтобы узник обменялся платьем со своей матерью. Она остается вместо него в тюрьме, а он удирает оттуда в ее костюме. Мы примем во внимание также и эти прецеденты.

– Скажи на милость, Том, к чему станем мы предупреждать о своих приготовлениях? Это положи тельно не наше дело! Пусть глядят сами в оба.

– Положим, что ты и прав, но ведь на их бди тельность нельзя положиться. Они с самого начала уже поступали с нами самым непростительным образом, заставляя нас не только побеждать, но также изобретать и придумывать решительно все трудности нашего предприятия. Они до того доверчивы и недогадливы, что не обращают внимания решительно ни на что. Если мы не предупредим их сами, то в последнюю минуту не встретим ни в чем и ни с чьей стороны никаких препятствий. Таким образом, после всех наших трудов и хлопот побег окажется совершенно шаблонным и не заслуживающим ни малейшего внимания. Между тем необходимо обставить его по возможности интереснее.

– Я ничего не имею, Том, против того, чтобы побег прошел у нас благополучно и без всяких препятствий.

– Вздор! – презрительно возразил мой товарищ.

При этом у него был такой огорченный вид, что я поспешил добавить:

– Я, впрочем, ведь не намерен с тобою спорить и согласен на все, что тебе угодно будет предпринять. Каким же образом, однако, добудешь ты служанку?

– Ты сам исполнишь ее роль. Ты прокрадешься в полночь к молодой мулатке и позаимствуешь у нее костюм.

– Да ведь у нее, без сомнения, другого нет, Том, а потому она подымет на следующее же утро такой скандал, что хоть святых из дому выноси.

– Все это так, но ее костюм понадобится тебе лишь на четверть часа, чтобы отнести анонимное письмо и подсунуть его снизу под запертую парадную дверь.

– Ну, что же, я это сделаю, но кажется, что я мог бы отнести письмо и в моем собственном платье?

– Да ведь тебя никто не принял бы тогда за служанку.

– Если я даже и переоденусь, меня все равно никто не увидит, так что мне переодеваться не стоит.

– Нет, я вижу, дружище, что сколько с тобой не толкуй, а толку из тебя все-таки не выйдет! Мы обязаны во всех случаях исполнять свой долг, не обращая ни малейшего внимания на то, увидит ли нас кто-нибудь или нет! Ты, друг мой, рассуждаешь так, как если бы у тебя совершенно не было принципов.

– Ну, ладно, я не хочу больше спорить и сыграю роль служанки. Кто же будет тогда матерью Джима?

– Я буду его матерью, – сообщил мне Том. – Не обходимые для этой роли принадлежности костюма я подцеплю у тетушки Салли.

– Ты собираешься, значит, остаться в хижине после того, как мы с Джимом удерем оттуда?

– Ну нет! Я набью платье Джима соломой и уложу это чучело к нему в постель, чтобы заступить место переодетой его матери, а Джим облачится в женское платье, и мы убежим все вместе. Заметь себе кстати, что бегство из тюрьмы считается всегда подвигом, в особенности если бегут король и принц, его сын, все равно, законный или же незаконный.

Том написал анонимное письмо, а я стащил ночью платье у мулатки, переоделся служанкой, отнес письмо куда следует и подсунул его сквозь запертую парадную дверь. В письме этом значилось:

«Берегитесь. Злоумышленники не дремлют. Глядите в оба!

Не известный вам друг».

На следующую ночь мы прикрепили к парадным дверям изображение черепа с двумя перекрещенными под ним костями, которое нарисовал Том собственной кровью. Спустя еще ночь мы прикрепили к дверям черного хода изображение гроба, исполненное тем же художником. Неудивительно, что семья Фельпсов при шла в величайший ужас. Если бы весь дом был полон привидений, которые постоянно выглядывали бы из-под кроватей и реяли по воздуху, навряд ли бы им удалось нагнать более страху на тетушку Салли. Стоило только хлопнуть дверями, чтобы она тотчас же вскочила и вскрикнула «ах!». Если что-нибудь падало, она тоже вскакивала и кричала «ух!». Если кто-нибудь до нее неожиданно дотрагивался, она делала то же самое. Она не решалась спокойно глядеть прямо перед собою, так как ей всегда казалось, что сзади угрожает какая-нибудь опасность, а потому неожиданно оборачивалась кругом и кричала «ух!». Зачастую, прежде чем описать полный оборот на каблуках, тетушка с перепугу оборачивалась опять назад и снова вскрикивала. Она боялась ложиться в постель, но, вместе с тем, не смела также сидеть одна ночью. Одним словом, как справедливо замечал Том, дела шли прекрасно. Он уверял, что ничего лучшего нельзя было даже и ожидать, и видел в этом доказательство полнейшей целесообразности принятых нами мер.

Теперь, по его мнению, настала пора поднять тревогу и устроить блистательный финал так старательно подготовленному нами побегу. На следующее утро к рассвету у нас было уже изготовлено другое письмо. Мы не знали только, как им распорядиться. За ужином мы слышали, что на ночь приставлен будет к обеим дверям караульный. Том спустился незадолго перед рассветом вниз по пруту громоотвода и, убедившись, что негр, поставленный сторожить у задних дверей, крепко спит, положил ему анонимное письмо за шиворот и вернулся. В письме этом значилось:

«Не выдавайте меня: я хочу оказать вам услугу. Шайка отчаянных головорезов, прибывшая с индейской территории, собирается выкрасть сегодня ночью беглого вашего негра. Она пыталась уже вас застращать, надеясь, что вы будете после этого сидеть дома и доставите ей возможность беспрепятственно выполнить мошенническое свое предприятие. Я принадлежу к этой шайке, но во мне заговорила совесть. Я хочу покинуть моих товарищей и начать снова честную жизнь, а потому сам решился выдать адский их замысел. Они проберутся потихоньку с севера ровно в полночь, перелезут через забор, отопрут отмычкой замок хижины, где содержится у вас беглый негр, и уведут этого негра. Мне приказано держаться немного в сторонке и затрубить в жестяную трубу, если замечу какую-нибудь опасность. Вместо этого я заблею no-овечьи, как только они войдут в хижину, и не подам условленного сигнала. Пока они будут расковывать цепь беглого негра, вы можете потихоньку подкрасться, запереть их в хижине и перебить там всех до единого. Поступайте именно так, как я вам указал. В противном случае они заподозрят что-нибудь неладное, и тогда, как говорится, пиши пропало! Не нуждаюсь ни в какой награде, кроме сознания, что исполнил свой долг.

Не известный вам друг».

Глава XL

Ловим рыбу. – Вооруженная охрана из добровольцев. – Бегство и пре следование. – Джим советует послать за доктором.

Мы чувствовали себя после завтрака прекрасно и, захватив с собой закуску, поехали в моем челноке на другой берег реки ловить рыбу. Мы провели недурно время и, между прочим, осмотрели также плот, который нашли совершенно исправным. Вернувшись до мой поздно к ужину, мы застали всех в страшной тревоге и в самом невообразимом возбуждении. Дядя и тетка не отдавали себе, по-видимому, ясного отчета в том, ходят ли они сами на ногах или же вверх ногами. Тотчас же после ужина нас послали спать, не объясняя причины, вызвавшей всю эту тревогу. Нам не сказали ни словечка даже и о последнем аноним ном письме. Положим, мы не узнали бы ничего нового из подобного рассказа, так как содержание письма было нам известно не в меньшей степени, чем кому-либо другому. Поднявшись до половины лестницы и убедившись, что тетушка вернулась в столовую, мы поспешно спустились вниз до самого погреба, запаслись там в буфете съестными припасами, отнесли их к себе в комнату и легли спать, но в половине двенадцатого встали. Том оделся в похищенное им платье тетушки Салли и, нагрузившись съестными припаса ми, собирался уже двинуться в путь, но вдруг остановился и спросил:

– А где же масло?

– Я наложил изрядный его комок на маисовую лепешку, – ответил я своему товарищу.

– Ты, значит, оставил его вместе с лепешкой в погребе, потому что его здесь нет.

– Ну, что же, можно будет обойтись и без масла, – заметил я.

– К чему же подвергать себя напрасным лишениям? Сбегай-ка лучше в погреб и раздобудь его, а потом можешь спуститься по громоотводу и явиться на мес то. Мне тебя некогда ждать. Я сейчас же отправлюсь набивать соломой платье Джима, чтобы изготовить чучело, которое заменит ему родную мать. Потом мне еще придется блеять по-овечьи и удирать за компанию с тобой и Джимом, как только ты явишься в хижину.

С этими словами он вылез из окна, а я отправился обратно в погреб. Кусок масла величиной с порядочный кулак лежал там, где я его оставил. Захватив его вместе с маисовой лепешкой, я задул свечу, начал осторожно взбираться по лестнице и благополучно достиг уже площадки первого этажа, когда вдруг по явилась мне навстречу тетушка Салли со свечой. По спешно сунув лепешку с маслом в шляпу, я надвинул шляпу себе на голову. В следующее мгновение тетушка увидела меня и спросила:

– Ты был в погребе?

– Точно так, сударыня.

– Что ты там делал?

– Ничего!

– Так-таки ничего?

– Точно так, сударыня.

– Какая же нелегкая заставила тогда тебя ходить в погреб, да еще в такое позднее время?

– Право, не знаю, сударыня…

– Ты не знаешь!.. Советую тебе, Том, не говорить мне таких глупостей. Я непременно хочу знать, что именно ты там делал?

– Право же, я ничего не делал, тетушка Салли! Клянусь вам в этом всеми святыми!

Я думал, что после такой клятвы она от меня отвяжется, и при обыкновенных обстоятельствах она бы так и сделала. Теперь же вокруг нее происходило так много необычных событий, что она поневоле сделалась подозрительной. Поэтому вместо того, чтобы отпустить меня на все четыре стороны, тетушка Салли объявила решительным тоном:

– Иди сейчас же в залу и жди меня там! Ты шлялся по какому-то неподобающему тебе делу, и я не отпущу тебя раньше, чем разузнаю, что именно ты замышлял!

Она довела меня до самых дверей и ушла лишь после того, как я отворил их и вошел в залу. К величайшему моему удивлению, она была переполнена гостями. Там собралось по крайней мере пятнадцать соседних фермеров, каждый из которых имел при себе ружье. Мне сделалось совсем дурно, так что, добравшись до первого стула, я на него опустился. Некоторые из сидевших возле меня фермеров вели друг с другом вполголоса разговор. Все они чувствовали себя словно не в своей тарелке, и хотя старались по возможности это скрывать, но для меня было совершенно ясно, что их порядком смущает ожидание какой-то неведомой опасности. Они то и дело снимали шляпы, надевали их опять на головы, почесывались, вставали с одного стула и усаживались на другой, вертели пуговицы своих сюртуков и тому подобное. Я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, но, тем не менее, не снимал с себя шляпы.

Мне очень хотелось, чтобы тетушка Салли пришла поскорее и что-нибудь со мною сделала, например, отдубасила бы меня хорошенько и, отведя таким об разом душу, позволила бы уйти в спальню, чтобы убежать оттуда к Тому и объяснить, что мы чересчур уже перестарались и взбудоражили теперь целое гнездо самых опасных шершней. Нам следовало, не медля ни минуты, удирать с Джимом, прежде чем эти молодцы выйдут из терпения и отправятся сами разыскивать разбойничью шайку.

Наконец тетушка пришла и начала меня допрашивать. Я был не в состоянии давать ей надлежащие ответы, так как сам находился в весьма тревожном настроении. Вооруженным соседям Фельпсов положи тельно не сиделось на месте. Некоторые из них хотели сейчас же идти к хижине Джима и устроить там засаду для разбойничьей шайки, утверждая, что до полуночи осталось всего лишь несколько минут; другие же удерживали их, указывая, что чрезмерной поспешностью можно испортить дело и что лучше всего обождать сигнала, которым должно служить блеяние овцы. Одновременно с этим тетушка приставала ко мне с расспросами, а у меня от страха по всему телу про бегала дрожь, и ноги подо мной словно подкашивались. В комнате становилось все жарче, так что под конец масло начало таять, и я чувствовал, как оно потекло у меня за ушами и по затылку. Один из фермеров, потрясая своим ружьем, воскликнул:

– По-моему, надо сейчас же идти в хижину и устроить там засаду. Тогда разбойники от нас не уйдут!

Услышав это предложение, я чуть не хлопнулся на пол и у меня на лоб выполз из-под шляпы изрядный кусок масла. Тетушка Салли, увидев его, побледнела, как полотно, и вскричала:

– Праведный Боже, что такое сделалось с ребенком? У него, наверное, воспаление мозга! Как Бог свят, мозги вытекают у него из головы!..

Все присутствующие устремились ко мне, чтобы поглядеть на такой необычайный факт, а тетушка по спешно сорвала с меня шляпу. Увидев в ней лепешку и порядочный еще комок масла, она крепко стиснула меня в своих объятиях и сказала:

– Какую ты, однако, сыграл со мной шутку! Я все-таки очень рада и благодарю Бога, что не случилось чего-нибудь хуже! Нам ведь теперь не везет, а несчастье никогда не приходит одно. Когда я увидала у тебя на лбу масло, я думала, что мы тебя лишимся, потому что оно по цвету и по всему остальному как две капли походило на твои собственные мозги… Ах, дорогой мой голубчик! Отчего ты не сказал сразу, что ходил в погреб за лепешкой с маслом? Я бы тогда ни чуточки не беспокоилась. Теперь марш сейчас же в постель, и не показывайся мне на глаза до утра.

В одно мгновение я был уже наверху, а в следующее мгновение спустился по громоотводу и пробирался бегом на цыпочках к чулану. Там я от волнения лишь с трудом в состоянии был объясниться, но под конец-таки сообщил Тому, что нам теперь надо бежать, не теряя ни минуты, так как весь дом полон людьми с ружьями.

При этом известии глаза его засверкали от радости.

– Быть не может? Вот так штука! – воскликнул он. – По крайней мере, мы теперь позабавимся! Ах, Гек, если бы можно было начать дело сначала, я бы заставил собраться здесь вооруженную охрану человек в двести. Жаль, что нельзя отложить немного…

– Пожалуйста, не мешкай, – торопил я его. – Где Джим?

– Возле самого твоего локтя. Стоит только протянуть руку, и ты до него дотронешься. Он уже одет в женское платье, и все наши приготовления закончены. Мы сейчас выскользнем отсюда и заблеем по-овечьи.

Как раз в это мгновение мы услышали приближавшиеся к дверям шаги целой толпы людей. Кто-то начал возиться с замком и сказал:

– Я ведь говорил, что мы придем раньше чем следует. Их еще нет. Дверь заперта на ключ. Знаете ли что, я запру нескольких из вас в хижине на замок. Вы будете поджидать разбойников здесь в темноте и, когда они отворят двери, встретите их ружейными выстрелами. Остальные спрячутся по соседству, раз бившись на пары, и будут прислушиваться, не идут ли разбойники.

Несколько человек вошли в хижину, но в темноте не могли нас разглядеть, хотя чуть не наступили на нас, пока мы ползком забирались под кровать. Мы благополучно исполнили этот маневр, быстро и бес шумно вылезли сквозь подземный ход, причем, по распоряжению Тома, Джим полз впереди, я следовал за ним, а Том прикрывал наше отступление. Очутившись в чулане, мы явственно слышали невдалеке чьи-то шаги, а потому на цыпочках подкрались к дверям и, по приказанию Тома, остановились как вкопанные. Он сам принялся смотреть сквозь щель, но из-за густого мрака ничего не мог различить. Обернувшись к нам, он шепотом объявил, что будет прислушиваться, пока шаги не смолкнут в отдалении, а затем прикажет выходить в заранее условленном порядке, так, чтобы Джим шел впереди, а он сам будет последним. Приложив ухо к щели в дверях, Том долго прислушивался к шагам, раздававшимся по соседству в разных направлениях. Наконец они смолкли. Тогда он подал нам несколькими толчками условный сигнал выходить. Мы выскользнули из дверей и чуть не полз ком, сдерживая дыхание, бесшумно пробрались к за бору гуськом, друг за другом, словно индейцы, идущие по военной тропе. Добравшись до забора, мы с Джимом благополучно перелезли через него, но брюки Тома зацепились за какой-то сучок на верхней перекладине. Услышав приближавшиеся шаги, он вынужден был соскочить, не приняв должных мер предосторожности, чтобы отцепиться. При этом сучок треснул и обломился. Только что успел Том примкнуть к нам и пуститься по нашему следу, как раздалось восклицание:

– Кто там? Отвечайте, а то я выстрелю!

Мы, разумеется, ничего не ответили и вместо того пустились удирать так быстро, что только пятки у нас замелькали. Мы услышали, как следом за нами устремилась целая толпа. «Бац, бац, бац!» – раздалось несколько выстрелов, и целый рой пуль со своеобразным свистом и жужжаньем пролетел мимо нас. Позади себя мы услышали крик:

– Вот где они! Они направляются к реке! Выпустите скорее собак!

Погоня быстро приближалась. Мы как нельзя лучше ее слышали, так как преследователи были в сапогах и громко кричали, мы же были без сапог и молча улепетывали по тропинке, ведущей к фабрике для расчесывания хлопка. Когда погоня почти уже нас настигала, мы проворно свернули в кусты, пропустили ее мимо себя, а затем побежали за нею следом. Все собаки были перед тем заперты для того, чтобы они своим лаем не распугали разбойников. С тех пор, однако, их кто-то выпустил, и они бежали прямо на нас, заливаясь самым бешеным лаем. Во всяком случае, это были знакомые собаки, а потому мы остановились их обождать. Убедившись, что кроме своих никого нет и что мы не намерены поощрять чем-либо их охотничьи инстинкты, собаки остановились лишь на минутку, чтобы с нами поздороваться, и устремились прямо вперед, где слышался шум и гам. Тогда мы опять пустились бегом вслед за ними, вдоль берега, вверх по реке и, добежав чуть не до фабрики, свернули оттуда напрямик сквозь кусты к месту, где спрятан был мой челн. Спрыгнув в него, мы принялись грести изо всех сил, направляясь на середину реки, причем старались как можно меньше шуметь. Отплыв на из рядное расстояние от берега, мы продолжали уже не спеша грести к острову, где находился мой плот. Мы слышали, как наши преследователи на берегу перекликались и перебранивались друг с другом, но мало-помалу, по мере того как мы удалялись, возгласы эти доносились до нас слабее и наконец совершенно за мерли. Когда мы все взобрались на плот, я сказал:

– Ну, теперь, дружище Джим, ты стал опять свободным человеком. Ручаюсь, что ты никогда больше не будешь невольником.

– А ведь какую ловкую шутку мы выкинули, Гек! Она была великолепно задумана и великолепно вы полнена. Пожалуй, что никому на свете не удастся придумать такого запутанного и блестящего плана, как этот! – ответил Джим.

Мы все были несказанно рады, но больше всех радовался Том, так как ему в икру ноги попала пуля, которая там и засела. Узнав об этом, мы с Джимом почувствовали, что бодрость духа у нас несколько ослабевает. Рана причиняла Тому сильную боль. Кроме того, из нее сочилась кровь. Мы уложили его в шалаш и разорвали одну из оказавшихся там рубашек герцога, для того что бы перевязать рану. Том, очевидно находившийся в сильном возбуждении, вскричал:

– Подавайте сюда эти тряпки. Я сам сделаю себе перевязку! Не мешкайте только по пустякам. Отталкивайте живее плот, и устроенный нами побег окажется как нельзя более удачным. Ну же! Говорят вам, отчаливайте живее! А ведь мы изящно устроили дело! Не правда ли, ребята? Жаль, что нам не пришлось жить во времена Людовика XVI! Тогда бы в его биографии не стояла фраза: «Сын святого Людовика, воз носись на небо!» Нет-с, мы увезли бы его за границу. Вот что сделали бы мы с ним, и устроили бы это так ловко, что просто любо-дорого было бы поглядеть. Отчаливайте же скорее, говорят вам!..

Мы с Джимом, однако, вместо того чтобы оттолкнуть плот от острова, совещались друг с другом и размышляли. Подумав с минутку, я спросил:

– Ну, Джим, что ты на это скажешь?

Он ответил:

– Вот как я гляжу на это дело, Гек. Если бы он сидел в тюрьме и при его освобождении подстрелили бы какого-нибудь другого мальчика, разве он сказал бы тогда: «Спасайте меня, потому что некогда возиться с доктором, который нужен, чтобы ухаживать за раненым». Разве мог бы сделать это такой хороший мальчик, как Том Сойер? Разве поворотился бы у него язык сказать это? Вы сами знаете, что не поворотился бы. Ну, так неужели Джим на его месте скажет что-нибудь подобное? Нет, Гек, я не тронусь ни на шаг с этого места без доктора, если бы даже мне пришлось здесь просидеть целых сорок лет.

Я знал, что душа у Джима нисколько не хуже, чем у любого белокожего, и находил слова его именно такими, какими им следовало быть. Все недоумения у меня поэтому рассеялись, и я сообщил Тому, что немедленно же отправляюсь за доктором. Он сперва было категорически протестовал, но мы с Джимом не поддавались и объявили, что не тронемся с места. Тогда он хотел вылезти из шалаша и сам оттолкнуть плот от берега. Он принялся с нами браниться, но и это не произвело на нас ни малейшего впечатления.

Видя, что я уже усаживаюсь в челнок, Том сказал:

– Если ты уж непременно хочешь привезти сюда доктора, то устрой это, по крайней мере, с надлежащим шиком. Слушай же меня внимательно: разыскав в городе доктора и войдя к нему в комнату, затвори за собой дверь; завяжи ему покрепче глаза и заставь поклясться, что он будет нем как могила. Тогда дай ему в руку кошелек, полный золота; води его взад и вперед по разным закоулкам, посади в лодку и привези сюда, но не прямым путем, а постоянно меняя на правление так, чтобы сбить его совсем с толку. Затем обыщи его старательно и отбери у него карандаши и прочие рисовальные принадлежности. Ты возвратишь их ему лишь после того, как доставишь его обратно в город. В противном случае он срисует этот плот и будет в состоянии его узнать впоследствии. Так делается всегда в подобных случаях!

Я обещал выполнить эту инструкцию и направил свой челнок к городу. Джиму приказано было спрятаться в лесу, когда он увидит, что доктор едет, и скрываться там до тех пор, пока доктор не удалится обратно.