Текст книги "Похождения Гекльберри Финна"

Автор книги: Марк Твен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

– Господин Сид! Вы скажете, пожалуй, что я сума сшедший, но я готов умереть тут же на месте, если не видел сейчас же здесь миллион собак или, быть может, чертей и колдунов, прикинувшихся собаками. Божусь вам, сударь, что они были тут, на этом самом месте! Я их не только видел, но даже чувствовал. Дьяволы в об разе собак меня обнюхивали и пробежали через меня. Чтобы им всем провалиться в тартарары! Я очень жалею о том, что не схватил какое-нибудь из этих бесовских наваждений! Попадись мне в руки такой оборотень, я ему задам такую таску, что небо ему с овчинку покажется. Впрочем, мне будет еще приятнее, если черти оставят меня совсем в покое.

Том возразил ему на это:

– Знаешь ли, что я тебе скажу? Черти явились сюда как раз к завтраку, без сомнения, потому, что они голодны. Приготовь-ка им волшебный пирог! Это заставит их наверное успокоиться.

– Боже мой, господин Сид! Как же я испеку им волшебный пирог? Я ничего в этом деле не понимаю и никогда о таком пироге даже не слыхивал.

– Ну, ладно, я сам испеку его для тебя.

– Неужели вы сделаете это, сударь? Да ведь я стану молиться тогда на вас, голубчик. Я буду целовать прах от ног ваших!

– Ну, ладно, ладно, я уж, так и быть, сделаю это для тебя, так как знаю, что ты человек услужливый и охотно показал нам беглого негра. Советую тебе только быть с волшебным пирогом поосторожнее! Когда мы его к тебе принесем, ты должен сейчас же обернуться к нему спиной. Мы положим его тебе в корзину, а ты остерегайся, чтобы не взглянуть на него даже мельком. Не советую тебе также глядеть, когда Джим будет вынимать пирог из корзины. Это, видишь ли, вещь заколдованная, а потому мало ли что может случиться. Само собой разумеется, что ты ни под каким видом не должен до него дотрагиваться.

– Помилуйте, господин Сид, что вы говорите!.. Разве я стану до него дотрагиваться! Да если бы мне дали десять тысяч биллионов долларов, я все-таки не согласился бы коснуться до него пальцем!

Глава XXXVII

Последняя рубашка. – Общее отчаяние. – Рвут и мечут. – Приготовления к побегу. – Волшебный пирог.

Все было у нас улажено. Мы отправились поэтому на задний двор, где валялись в куче разные отбросы, старые сапоги, лохмотья, разбитые бутылки, негодные жестянки и т. п. Разбираясь в этом хламе, мы отыскали старую жестяную умывальную чашку, заткнули по возможности плотнее оказавшиеся там дырки и снесли ее в погреб, где хранился у тетушки запас муки. Мы позаимствовали, или стянули, полную чашку этого снадобья, а затем отправились завтракать. По дороге мы при хватили с собой два больших гвоздя. Том нашел их очень пригодными для арестанта, чтобы выцарапать ими на стенах тюрьмы свое имя и грустную повесть о своих злоключениях. Один из гвоздей мы опустили в карман передника тетушки Салли, висевшего на стуле, а другой засунули в ленту на шляпе дядюшки Фельпса, лежавшей на письменном столе. Дело в том, что дети нам рассказали, что их папаша и мамаша собираются навестить утром беглого негра. Затем мы уселись завтракать, причем Том опустил оловянную ложку в карман дядюшки. Что касается тетушки Салли, то она еще не приходила, а потому мы должны были ждать ее с завтраком.

Она пришла, наконец, страшно взволнованная, раскрасневшаяся и сердитая. С трудом лишь сдерживая себя, пока ее муж читал молитву, она принялась разливать одной рукой кофе, а другой постукивать по голове любимого своего ребенка, восклицая:

– Положительно не понимаю, куда девалась другая твоя рубашка? Я искала ее везде, как иголку. Она так и пропала бесследно!

Кровь застыла у меня в жилах. Я до того перепугался, что поперхнулся коркою хлеба, которую держал как раз во рту, и закашлялся так сильно, что эта корка, перелетев через стол, попала прямо в глаз одному из ребятишек. Извиваясь, словно червь, насаженный на крючок, он испустил вопль, подобный боевому клику индейца. У Тома, в свою очередь, щеки совершенно побагровели. Приблизительно четверть минуты мы все испытывали величайшее смущение, и я охотно вычеркнул бы эти четверть минуты из своей жизни за половинную цену, если бы это от меня зависело. Вслед за тем, одна ко, мы оба совершенно оправились. В сущности, только неожиданность и внезапность нагнали на нас такой страх. Дядюшка Фельпс сказал:

– Странно, очень странно… Я, признаться, не понимаю, как могло это случиться? Мне как нельзя лучше известно, что я снял с себя эту рубашку, потому что…

– Она была на тебе только одна. Охота человеку молоть такой вздор! Я знаю как нельзя лучше, что ты снял с себя рубашку, но при этом полагаюсь не на твою дырявую память, а на собственные свои глаза, так как видела ее еще вчера на веревке, где сушится белье. Она оттуда пропала. Вот тебе и весь сказ! Теперь, пока я не сошью новой рубашки, тебе придется носить для смены красную фланелевую фуфайку. По думай только, что мне за последние два года приходится шить тебе уже третью рубашку! На тебя просто не напасешься. Следовало бы тебе обзавестись для себя одного особой швеей. Положительно не пони маю, как это ты устраиваешься, чтобы оставаться всегда без рубашки? В твои годы человек мог бы, кажется, приучить себя хоть к тому, чтобы обходиться со своими рубашками побережливее.

– Я знаю это, Салли, и всячески стараюсь беречь свои рубашки. Согласись, однако, что я не могу при знать себя очень уж виноватым. Рубашка лежит на моей ответственности только в то время, пока надета на мне. Я, кажется, ни разу еще не потерял с себя рубашки.

– Этого бы еще только недоставало! Впрочем, хвастаться тебе тут нечего. Если бы ты мог потерять с себя рубашку, то непременно бы это сделал. Во всяком случае, сам ли ты ее потерял или нет, а твоя рубашка пропала. Это еще не все. Пропала, кроме того, и ложка; одним словом, у нас все начинает пропадать. Всех ложек было десять, а теперь осталось только девять. Твою рубашку мог еще, пожалуй, съесть теленок, но ложку-то уж он наверное жрать не станет.

– Ты говоришь, Салли, что пропало еще что-то?

– Да, у нас пропало еще полдюжины свечей. Понятно, что их могли утащить крысы. Я убеждена, что они это и сделали. Удивляюсь только, отчего они не стащат у нас все в доме? Ты постоянно собираешься заткнуть дырки в полу, которые они прогрызли, и никогда этого не сделаешь. Если бы они не были до такой степени глупы, то устроили бы себе логовище в твоих волосах, друг мой. Ты наверное бы этого не заметил! Впрочем, ты вообще очень милостив к крысам и никогда не примешь против них строгих мер.

– Ну, ладно, Салли, я соглашаюсь, что виноват, и не отрекаюсь от этого. С моей стороны было сделано упущение, но ты увидишь, что я завтра же заткну все крысиные норы.

– Я на твоем месте не стала бы так торопиться. Можно было бы обождать еще годик. Ну, а ты что там делаешь, Матильда-Анжелина-Араминта Фельпс?

С этими словами она звонко щелкнула по голове ребенка, и девочка покорно вытащила из сахарницы засунутую туда руку, не осмеливаясь выразить свой протест хотя бы даже гримасою. Как раз в это мгно вение вбежавшая в коридор негритянка вскричала:

– Госпожа, у нас пропала простыня!

– Пропала простыня? Этого еще только не хва тало!

– Я сегодня же заткну все их дыры!.. – проговорил дядюшка Фельпс, грустно посматривая кругом.

– Понятное дело, поторопись затыкать!.. Он, прости Господи, воображает, что крысы могли утащить простыню! Куда же она девалась, Лиззи?

– Ей-богу, не знаю, мисс Салли. Вчера она висела на веревке, а сегодня ее уже нет. Она куда-то пропала…

– Ну, значит, надо ожидать светопреставления! Я в жизни своей не видывала ничего подобного! Вдруг ни с того ни с сего пропадает у нас рубашка, простыня, ложка и шесть свечей…

– Госпожа, – прибежала доложить молоденькая мулатка, – я нигде не могу найти медного подсвечника…

– Пошла вон отсюда, негодяйка, или я убью тебя тут же на месте! – вскричала тетушка. Она дошла положительно до белого каления. Я принялся поглядывать по сторонам, соображая, не лучше ли будет потихоньку улизнуть в лес и обождать там, пока погода не разгуляется. Тетушка Салли долго еще бесновалась, возбуждая себя собственным своим словоизвержением. Все остальные, понятное дело, сидели смирно, не смея даже и пикнуть. Под конец дядюшка Фельпс, словно ошеломленный этой домашней бурей, опустил руку в карман и вытащил оттуда ложку. Тетушка остановилась, раскрыв рот и подняв к потолку руки. Я, со своей стороны, искренне пожелал очутиться немедленно же в Иерусалиме или где-нибудь еще дальше. Страх, охвативший меня, не замедлил, впрочем, рассеяться, когда тетушка сказала:

– Этого именно я и ожидала! Она у тебя все время лежала в кармане. Чего доброго, там найдется и все остальное. Как она к тебе попала?

– Право, не знаю, Салли, а то бы я наверное тебе сказал! – проговорил, смиренно извиняясь, ее супруг. – Я перед завтраком изучал для проповеди текст из семнадцатой главы Деяний Апостольских и, должно быть, по нечаянности положил в карман ложку вместо Евангелия, ну, так и есть. Евангелия у меня нет в кармане. Я вот сейчас посмотрю, там ли оно, где я его положил, и если оно там, то, значит, я не клал его в карман. Тогда можно считать доказанным, что я вместо Евангелия сунул туда ложку и…

– Ради Бога, оставь меня в покое!.. Убирайтесь все отсюда прочь и не попадайтесь мне на глаза, пока мне не удастся хоть сколько-нибудь успокоиться!

Я послушался бы ее и тогда, если бы она сказала это про себя, вместо того, чтобы выговорить вслух. Кажется, что если бы даже у меня отнялись руки и ноги, я все-таки бы безотлагательно выполнил ее желание. Когда мы проходили по зале, дядюшка взял со стола свою шляпу, причем спрятанный там большой гвоздь упал на пол. Он ограничился тем, что поднял гвоздь, положил его на камин и вышел молча из комнаты. Глядя на старика, Том вспомнил инцидент с ложкой и сказал:

– Не стоит употреблять его как посыльного. Он слишком ненадежный для этого человек.

Затем, подумав немного, мой товарищ присово купил:

– Все-таки, вынув из кармана ложку, дядюшка оказал нам, сам того не зная, большую услугу. Следует наградить его за это. Пойдем-ка и заткнем все дыры, прогрызенные крысами. Это его, разумеется, порядком удивит.

Дыр в погребе оказалось достаточное количество, и они отняли у нас целый час. Мы работали, впрочем, как говорится, на совесть и законопатили все дыры превосходнейшим образом. Едва успели мы с ними покончить, как услышали шаги по лестнице, а потому поспешно задули свечу и спрятались. Действительно, в погреб не замедлил спуститься старик Фельпс со свечою в одной руке и целым пуком пакли в другой. Он шел как-то машинально и, должно быть, размышлял о будущей или прошлогодней своей проповеди. Таким образом, он последовательно обошел все крысиные норы, а затем остановился и простоял минут пять, очищая свечу от наплывшего на нее сала и, видимо, что-то обдумывая. Наконец он медленно и словно в полусне повернулся на каблуках и направился назад к лестнице, заметив вслух:

– Ни за что на свете не могу припомнить, когда именно я это сделал. Я мог бы показать ей теперь, что дыры все заткнуты и что из-за крыс обвинять меня нечего! Впрочем, пусть себе меня обвиняет! Если я стану оправдываться, ничего путного все равно из этого не выйдет.

Он поднялся по лестнице, продолжая бормотать себе что-то под нос. Вскоре после того мы тоже вышли из погреба. Я вынес оттуда убеждение, что дядюшка Фельпс прелестнейший старичок, и до сих пор остаюсь при этом мнении.

Том долго ломал себе голову, соображая, как раз добыть ложку. Он объявил, что непременно ее добудет, и что ему надо только придумать подходящий для этого способ. Выработав, наконец, план действий, он живо объяснил мне его во всех подробностях, после чего мы вдвоем вернулись в столовую, где красовалась на буфете корзиночка с ложками, и терпеливо стали поджидать там тетушку Салли. Тогда Том принялся считать ложки, выкладывая их одну за другой из корзинки. Я тем временем стибрил одну из ложек и спрятал ее себе в рукав.

– Представьте себе, тетушка Салли, – объявил Том, – тут всего-навсего теперь девять ложечек!

Она сердито возразила на это:

– Убирайся, откуда пришел, и не беспокой меня! Я знаю, сколько у меня ложек, и сосчитала их сама.

– Все это так, тетушка, но я пересчитал дважды, и все-таки у меня выходит только девять.

Тетушка Салли, очевидно, готова была сейчас же вспылить, но все-таки подошла и принялась считать ложки. Весьма вероятно, что каждая на ее месте сде лала бы то же.

– Праведный Боже, их в самом деле только девять! – вскричала она. – Не понимаю, что бы это могло значить! Черт их возьми, надо пересчитать ложки еще раз.

Я потихоньку положил на место ложку, которую держал перед тем в рукаве, а потому у тетушки ока залось на этот раз опять десять ложек. Закончив счет, она сказала:

– Что может быть глупее? Незачем было и считать! Я ведь очень хорошо знала, что у меня десять ложек!

Тем не менее она казалась несколько смущенной и раздраженной. Том, как нельзя лучше уяснивший себе ее характер, заметил:

– Нет, тетушка, мне все-таки не верится, чтобы их было здесь десять штук.

– Не будь, пожалуйста, таким болваном, дружочек. Разве ты не видел, как я их считала?

– Положим, что так, тетушка, но все же…

– Ну, ладно, я пересчитаю их опять.

Тем временем я припрятал одну ложку, и тетушка при всем старании могла насчитать их только девять. Это привело ее в такое возбужденное состояние, что она готова была, кажется, рвать и метать. Бедняжка волновалась так, что дрожала всем телом. Она то и дело принималась пересчитывать ложки. В голове у нее получилась, наконец, совершенная путаница; она начала присчитывать к ложкам корзинку и другие лежавшие по соседству предметы. Мы с ложной вежливостью, разумеется, обращали на это ее внимание. Три раза получалась у нее по счету верная цифра и столько же раз выходило совсем не то, что следует. Под конец она разозлилась, схватила корзину с ложками и швырнула ее на пол, дала ногою пинка любимому своему коту и прогнала его на кухню, а нам велела убираться и оставить ее в покое, обещая спустить с нас шкуру, если мы вздумаем мозолить ей глаза до обеденного звонка. Раздобыв таким образом необходимую для наших целей ложку, мы опустили ее тетушке в карман в то самое время, когда она выгоняла нас прочь. Джим еще до полудня получил ее в сохранности вместе с большим гвоздем. Мы были чрезвычайно довольны успешными результатами своего маневра. Положим, нам пришлось немало потрудиться, но Том объявил, что для достижения такого результата можно было бы вынести даже вдвое больше хлопот. Тетушка Салли, по его словам, не решится теперь пересчитывать свои ложки, даже если бы это понадобилось для спасения своей собственной жизни. Если бы даже она когда-нибудь это и сделала, то все же у нее не будет уверенности в том, что ложки сосчитаны безошибочно. Необходимо теперь в продолжение двух или трех дней занять ее другой, подобной же арифметической задачей. Тогда тетушка смертельно возненавидит счет и будет готова вцепиться в глаза каждому, кто осмелился бы требовать, чтобы она практиковалась в таком нелепом и раздражающем чувства арифметическом действии.

Выполняя этот новый план, мы повесили ночью простыню опять на веревку, а взамен того выкрали другую простыню из ее комнаты. Таким образом, по переменно похищая простыни и возвращая их назад, мы в продолжение двух или трех дней довели тетушку до того, что она положительно не знала, сколько именно у нее простыней. Под конец она объявила, что даже и знать этого не хочет, – что это для нее безразлично, и что она не намерена из-за каких-то простыней губить свою душу. Она не станет пересчитывать их, если бы это могло даже спасти ее от смерти, и охотнее ляжет живою в гроб.

Таким образом, с помощью теленка, крыс и счета с препятствиями мы совершенно уладили дело относительно рубашки, простыни, ложки и сальных свечей. Что касается подсвечника, то он не представлял собою ничего особенно существенного, и тяжелое впечатление, вызванное его пропажей, должно было само со бою рассеяться в скором времени.

С волшебным пирогом нам предстояло зато много хлопот и, во всяком случае, несравненно больше, чем мы предполагали. Мы отправились в лес с материалами и приспособлениями, необходимыми для того, чтобы состряпать пирог, и под конец-таки его смастерили довольно удовлетворительно, но это нам удалось не сразу и не в один день. Мы израсходовали три умывальные чашки муки, прежде чем достигли этого результата, не говоря уже о том, что обожгли себе руки и что глаза у нас повыело дымом. Дело в том, что нам нужна была одна внешняя корка, а между тем не удавалось поддержать ее изнутри, и она постоянно проваливалась. Под конец только мы взялись за ум и надумали запечь веревочную нашу лестницу сразу в пирог. Мы отправились поэтому в сле дующую ночь к Джиму, с помощью его разорвали простыню на узенькие полоски, свили их вместе и задолго еще до рассвета изготовили прекрасную веревку, на которой можно было бы удобно повесить человека любой национальности. Понятно, что мы сделали при этом предположение, будто на изготовление веревки потребовалось ровнехонько девять месяцев.

Глава XXXVIII

Герб Джима. – Искусный распорядитель. – Нет розы без шипов. – По требность в слезах.

Изготовление перьев для арестанта, равно как пре вращение ножа в пилу оказались для нас чертовски трудными. Джиму, в свою очередь, представлялось, ввиду его безграмотности, что труднее всего на свете писать. Ему надлежало, однако, украсить стены своей тюрьмы подобающими надписями. Мы этого положи тельно требовали. Том уверял, что без надписей никак нельзя обойтись. Не было еще примера, чтобы государственный преступник, содержавшийся в заточении, не начертал на стене тюрьмы своей фамилии и своего герба.

– Вспомните, например, хоть леди Джен Грэй, Джильфорда Дудлея и престарелого Нортумберлэнда, – говорил он. – Положим, Гек, что это выполнить не легко, но все-таки тут ничего не поделаешь. Без этого ведь нельзя обойтись. Джим непременно должен увековечить свое имя и свой герб. Так поступали все знаменитые мужи в его положении!

Джим пытался было возразить:

– Примите, сударь, во внимание, что у меня от родясь не было герба. Я получил от вас одну лишь подержанную белую сорочку, но ведь вы приказали вести мне на ней дневник.

– Ты ровно ничего не понимаешь, Джим! Герб совсем не то, за что ты его принимаешь, и не представляет ни малейшего сходства с рубашкой.

– Во всяком случае, Джим прав, – возразил я. – У него действительно нет герба, и он никогда не имел такового.

– Я знал это и сам, друг мой, – объяснил Том, – но пойми, что он должен обзавестись гербом, прежде чем выйдет из тюремного заключения. Заметь себе, что он выйдет из тюрьмы не иначе как по всем правилась искусства, так что нельзя будет подпустить под его репутацию и соломинки.

Мы с Джимом принялись за изготовление перьев посредством трения о куски кирпича, причем мате риалом для Джима служил кусок медного подсвечника, а для меня оловянная ложка. Тем временем Том занялся более важным, но, как мне показалось, менее утомительным делом изобретения для Джима подходящего герба. По истечении некоторого времени он объявил, что придумал целую дюжину великолепнейших гербов, так что не знает, которому из них отдать предпочтение. Пожалуй, впрочем, можно будет остановиться на следующем гербе:

– Щит разделен справа налево золотой полосой. Его поддерживает с правой стороны дикарь, а с левой – сторожевая собака, сидящая на цепи, в знак рабства. Голова дикаря украшена зелеными ветвями, а на лазурном поле главного щита мы изобразим дороги, разбегающиеся во все стороны, как эмблему замышляемого побега. В шлеме – голова беглого негра, а на поперечной полосе – его узел с пожитками, поддерживаемый двумя дубинами, символически изображающими нас с тобою. Девиз на щите: «Maggiore fretta, minore acta». Я вычитал его из книги. Он означает: «Чем больше шума, тем меньше дела».

– Девиз, по-моему, еще может сойти, но во всем остальном я, признаться, не вижу ни малейшего смысла.

– Нам теперь некогда рассуждать об этом, – воз разил Том. – Надо теперь работать, не покладая рук.

– Положим, что так, но меня все-таки интересует, например, чего ради нужен Джиму шлем? Он, сколько известно, не рассчитывает поступать в пожарную команду!

– Все это вздор! Никому не обязательно носить шлем, находящийся на гербе.

– Это все же довольно утешительно! К чему же, однако, проведены на щите полосы?

– Признаться, хорошенько не знаю, но во всяком случае Джиму необходимо иметь поперечную полосу на левом поле щита. Она имеется почти у всего английского дворянства.

Том всегда поступал таким образом. Не считая нужным объяснять что-либо, он не пытался ничего растолковать. Можно было расспрашивать его хоть целую неделю – и все равно не услышали бы в ответ ничего путного.

Составив во всех подробностях герб для Джима, Том принялся сочинять грустную надпись, которую Джиму, по примеру прочих высокопоставленных арестантов, следовало нацарапать на стене своей темницы. Придумав целую коллекцию таких сетований, мой приятель написал их на листке бумаги и прочел в нижеследующем порядке:

«1. Здесь разбилось сердце, истомленное долгим за ключением.

2. Здесь зачах от горя злополучный узник, забытый светом и друзьями.

3. Здесь прекратилось наконец биение одинокого сердца и нашел себе вечное успокоение дух узника, из мученного тридцатисемилетним одиночным заключением.

4. Здесь погиб после тридцатисемилетнего тяжкого заключения в чужом краю, покинутый друзьями, благо родный иностранец, побочный сын Людовика XIV».

Читая эти трогательные жалобы, Том до такой степени волновался, что голос у него дрожал и на глаза навертывались слезы. Между прочим, он никак не мог остановить свой выбор на которой-либо одной из этих надписей. Все они казались до того хороши, что жаль было отбросить какую-либо из таких жемчужин. При таких обстоятельствах было решено под конец, что Джим вырежет все четыре надписи гвоздем на стенах своей хижины. Негр объявил, что эта работа отнимет у него целый год времени, тем более что он не имеет ни малейшего понятия о начертании букв. Том обещал тогда нацарапать все надписи вчерне, так что останется лишь несколько углубить сделанные уже черты. Подумав немного, он присовокупил:

– Пожалуй, однако, что на бревнах неуместно вырезать такие надписи. В порядочных тюрьмах нет бревенчатых стен. Следует по-настоящему вырубить их в скале. За неимением таковой мы должны при тащить сюда, по крайней мере, большой камень.

Джим протестовал, справедливо утверждая, что резьба на камне еще труднее резьбы на дереве. Он говорил, что ему за всю жизнь не удастся закончить такую работу. Том успокоил беднягу, обещав дать ему меня в помощники, а затем тщательно осмотрел, на сколько успешно продвигалась у нас с ним работа по изготовлению перьев. Оказалось, что она шла у нас обоих очень медленно. Вообще, я лично находил ее до чрезвычайности трудной. Руки мои страшно разболелись, а между тем дело почти не продвигалось вперед. Убедившись в этом, Том объявил:

– Мне пришла отличная мысль: мы вырежем герб и все надписи на таком камне, которым, как говорится, можно убить сразу двух воробьев; я видел там, вниз по течению реки, у мельницы, здоровенный большой точильный камень. Затащив его сюда, можно будет вырезать на нем все что нужно, а также от шлифовать на славу перья и пилу.

Идея эта была действительно грандиозна, но и камень оказался достаточно крупных размеров. Тем не менее мы надеялись, что в состоянии будем с ним справиться. Приблизительно около полуночи мы отправились на мельницу, оставив Джима за работой. Выколотив ось из большого круглого точильного камня, мы принялись катить его по дороге. Дело это оказалось значительно труднее, чем мы предполагали. Время от времени камень падал, несмотря на все наши усилия его удержать, и при этом каждый раз угрожал нас раздавить. Том уверял, что кто-нибудь из нас непременно будет прихлопнут до смерти, прежде чем мы успеем доставить камень на мес то. Докатив камень до половины дороги, мы совершенно выбились из сил, а пот с нас обоих лился градом. Делать нечего, пришлось обратиться к Джиму и призвать его на помощь. Приподняв кровать, он снял с ее ножки цепь, обернул ее себе вокруг шеи, выполз вместе с нами сквозь подземный ход и дошел до того места, где мы оставили точильный камень. Я с Джимом принялись его катить, и он у нас скользил как по маслу, Том же довольствовался ро лью распорядителя. Вообще, он был специалистом по этой части, и я никогда не видал юношу-подростка, который бы так хорошо умел распоряжаться другими.

Прорытый нами подземный ход был достаточно широк, но все-таки не в такой же степени, чтобы можно было сквозь него протащить громадный точильный камень. Джим взялся поэтому за кирку и вскоре придал нашей норе надлежащие для того раз меры. Том наметил тогда гвоздем рисунки и надписи, которые надлежало вырезать на камне. Джим принялся за эту работу, употребляя вместо долота гвоздь, а вместо молотка толстый железный болт, разысканный нами в чулане среди прочего хлама. Ему велено было работать, пока не сгорит вся свеча. Затем ему предоставлялось лечь в постель, спрятав точильный камень себе под матрац. Распорядившись таким образом, мы помогли Джиму надеть цепь опять на ножку кровати и собрались было вернуться сами в спальню, когда Тому пришла опять в голову блестящая мысль.

– Имеются у тебя здесь пауки, Джим? – спросил он.

– Нет, сударь, их, слава Богу, у меня не имеется.

– Ну, ладно, мы тогда их тебе раздобудем!

– Но ведь, голубчик мой, мне вовсе не надо пауков! Я их боюсь. Жить с ними и с гремучими змеями почитай что одно и то же.

Подумав минутку или две, Том сказал:

– А ведь хорошая идея. Вероятно, она была уже выполнена. Для меня не подлежит даже сомнению, так как ее изящество бросается в глаза. Во всяком случае, это будет шикарно! Где, однако, стал бы ты ее держать?

– Кого именно, сударь?

– Понятное дело, гремучую змею!

– Помилуйте, мистер Том, побойтесь Бога! Да ведь если сюда заберется гремучая змея, я сию же минуту выскочу отсюда, если бы мне даже пришлось для этого пробить бревенчатую стену собственной моей головой!

– Все это вздор, Джим. Ты постепенно к ней привыкнешь и не станешь тогда ее бояться. Под конец даже ты приручишь ее к себе…

– Гремучую-то змею?

– Ну, да! Тебе это, разумеется, будет нетрудно. Доброе и ласковое обхождение вызывает у каждого животного чувство благодарности, так что ему не при дет даже в голову причинять какой-либо вред чело веку, который за ним ухаживает! Ты мог бы вычитать это в любой книжке. Во всяком случае, отчего бы тебе не попытаться, ну хоть, например, денька на два или на три? Больше от тебя я ничего не требую. За это время ты наверное уже поладишь со змеей, а потом приручишь ее так, что она почувствует к тебе настоящую любовь, – будет спать с тобой в одной постели и ни под каким видом не захочет с тобою расстаться. Ты станешь обвивать ее тогда себе вокруг шеи и брать ее голову себе в рот.

– Пожалуйста, господин Том, не говорите со мной таким образом. Я не могу этого выносить. Чтобы я позволил змее класть голову мне в рот! Ну уж извините! Ей пришлось бы долгонько ждать, прежде чем она добилась бы от меня такого приглашения! Я вовсе не расположен также спать в од ной постели с какой бы то ни было змеей.

– Пожалуйста, Джим, не дурачься! Узник непременно должен обзавестись каким-нибудь бессловесным любимцем. Если до сих пор никто не пытался выбрать себе в такие любимцы гремучую змею, тем большая слава выпадет на твою долю. Подумай толь ко, что это самый верный для тебя способ сделаться знаменитостью.

– Поймите, молодой господин, что я вовсе не хочу такой знаменитости и такой славы! Положим, что змея укусит меня в подбородок. На кой прок мне тогда будет слава? Нет, сударь, уж пожалуйста, избавьте меня от змеи…

– Черт возьми, Джим! Отчего же ты отказываешься попробовать? Я ведь только этого от тебя и требую. Если дело не пойдет на лад, можно будет прекратить опыт.

– Покорно благодарю, сударь. Тем временем змея меня укусит, и тогда, значит, пиши пропало! Нет, сударь, я готов сделать вам в угоду какие угодно глупости, но если вы с Геком принесете сюда гремучую змею и заставите меня ее приручать, то я непременно сбегу от вас. Можете быть в этом уверены!

– Ну, если ты, Джим, очень уж упрямишься, мы, пожалуй, обойдемся и без гремучей змеи. Мы раздобудем тебе ужа. Ты привяжешь ему к хвосту несколько погремушек, и мы вообразим себе тогда, что это не уж, а гремучая змея. Можно, пожалуй, снабдить тебя пятью или шестью штуками ужей.

– Я, сударь, их терпеть не могу, но если без этих гадин никоим образом нельзя выйти на свободу, то пусть будет по-вашему. Признаться, мне до сих пор и в голову не приходило, сколько неприятностей дол жен вытерпеть человек, которого засадили в тюрьму.

– Страдания – всегдашний удел узников, – философским тоном заметил Том, а затем добавил: – По крайней мере, надеюсь, что у тебя имеются здесь крысы?

– Нет, сударь, я до сих пор не видал еще ни одной.

– В таком случае мы снабдим тебя также и крысами.

– Нет, сударь, крыс мне вовсе не надо! От этих проклятых крыс покоя мне не будет. Могу себе пред ставить, как они станут бегать по мне и кусать меня за ноги, когда я попытаюсь уснуть. Если уж на то пошло, принесите мне ужей, но от крыс, пожалуйста, избавьте. Мне они вовсе не нужны!

– И все-таки ты должен будешь ими обзавестись. Крысы полагаются всем узникам, а потому, пожалуй ста, не ломайся! В книгах не описывается ни одного такого случая, в котором благородный узник обходился бы без крыс. Человек, томившийся в заключении, естественно дружит с крысами, ласкает их и выучивает разным фокусам, так что под конец они становятся ручными. Надо только, чтобы ты забавлял их музыкой. Надеюсь, ты умеешь играть на каком-нибудь инструменте?

– Единственно только на еврейской арфе, сударь, – иными словами, на гребне, в который заправлен кусочек бумаги. Навряд ли музыка на таком инструменте очень им понравится.

– Непременно понравится! Насчет инструмента крысы невзыскательны и вполне удовлетворятся хотя бы даже еврейской арфой. Животные вообще любят музыку, а в тюрьме они просто от нее без ума. Особенно сильно действуют на них грустные меланхолические звуки, а других из еврейской арфы, разумеется, нельзя даже и извлечь. Услышав такую жалобную музыку, крысы непременно сбегутся посмотреть, что именно с то бою творится. Да, так будет и в самом деле прекрасно! Все у тебя пойдет как по маслу. Вечером перед отходом ко сну и рано утром ты усаживаешься на постели и начинаешь играть на своей еврейской арфе. Всего лучше играть что-нибудь трогательное, как, например: «Последняя цепь порвалась, и я на земле не жилец уж»… Против такой вещи не устоит ни одна крыса. Стоит тебе поиграть так минутку или две, чтобы все крысы, змеи, пауки и другие бессловесные твои друзья начали о тебе беспокоиться и вышли из своих закоулков тебя прове дать. Поверь, дружище, что они будут кишмя кишеть вокруг тебя и чувствовать себя при этом отлично.