Текст книги "Те слова, что мы не сказали друг другу"

Автор книги: Марк Леви

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Черт возьми!

– Ты меня опередила, именно это я и хотел сказать…

– Может, вы еще и ужинали вместе?

– Ну… я накормил его тем, что нашлось в доме…

– Ах Стенли!

– Что «Стенли»! Не хватало еще, чтобы вдобавок к его печалям я дал ему умереть с голода! Не знаю, моя дорогая, чем ты там занимаешься в Монреале, а главное, с кем; если я правильно понял, меня это не касается, но очень тебя прошу, позвони Адаму, уж такую малость ты можешь для него сделать.

– Стенли, здесь совсем не то, что ты думаешь.

– А откуда ты знаешь, что я думаю? Если это тебя успокоит, то знай: я ему поклялся, что твой отъезд никак не связан с вашими отношениями и ты просто решила попутешествовать в тех местах, где бывал твой отец. Вот видишь, чтобы убедительно врать, требуется определенный талант!

– Но я тебе клянусь, что в данном случае ты ему не солгал.

– И еще я добавил, что смерть отца сильно потрясла тебя и для вашей будущей супружеской жизни очень важно, чтобы ты навсегда закрыла двери в прошлое, оставшиеся приотворенными. Ведь влюбленным в их гнездышке вовсе не нужны сквозняки, не правда ли?

Джулия опять смолчала.

– Ну и как продвигаются твои расследования касательно истории папаши Уолша? – поинтересовался Стенли.

– Кажется, я обнаружила еще кое-что из того, что вызывало у меня ненависть к нему.

– Прекрасно! Это все?

– И может быть, еще кое-что из того, что вызывало у меня любовь к нему.

– И ты собираешься завтра вернуться домой?

– Сама не знаю… Пожалуй, лучше бы мне поскорее встретиться с Адамом.

– Иначе что?..

– А вот что: сегодня я гуляла по набережной, и там сидела художница-портретистка…

Джулия рассказала Стенли о своей находке в старом порту Монреаля, и на сей раз ее друг воздержался от ехидных реплик.

– Как видишь, пора мне возвращаться, не правда ли? Всякий раз, как я покидаю Нью-Йорк, это для меня плохо кончается. И потом, если я завтра не вернусь, кто будет приносить тебе удачу?

– Хочешь добрый совет? Запиши на листе бумаги все, что тебе приходит в голову, и сделай ровно наоборот! Спокойной ночи, моя дорогая!

И Стенли повесил трубку. Джулия встала с кровати, чтобы пойти в ванную, и не услышала мягких, крадущихся шагов отца, который скрылся в своей комнате.

12

Небо над Монреалем уже начинало розоветь. Мягкое сияние рассвета озарило гостиную, разделявшую две спальни. В дверь постучали, Энтони открыл, и коридорный вкатил тележку с завтраком на середину комнаты. Молодой человек предложил накрыть стол, но Энтони сунул ему в карман несколько долларов и сам взялся за ручки тележки. Парень вышел, Энтони проследил, чтобы он не нашумел, закрывая дверь. Он не знал, какой выбрать стол – низкий в центре гостиной или узкий возле окон, откуда открывалась великолепная панорама. Наконец он предпочел завтрак с видом на город, тихонько расстелил скатерть, разложил приборы, расставил тарелки, кувшин с апельсиновым соком, чашки с хлопьями, корзинку с выпечкой и узкий кувшинчик, в котором горделиво стояла роза. Отступив на шаг, он осмотрел свою композицию, выпрямил наклонившийся цветок, а молочник придвинул поближе к хлебной корзинке. Затем положил на тарелку Джулии свернутый в трубку лист бумаги, перевязанный красной ленточкой, и прикрыл его столовой салфеткой. На этот раз он отступил на целый метр, чтобы оценить результаты своих усилий. Подтянув повыше узел галстука, он легонько стукнул в дверь спальни дочери и объявил, что завтрак для мадам готов. Джулия сонно заворчала и спросила, который час.

– Уже пора вставать, через пятнадцать минут подъедет школьный автобус, как бы тебе снова не опоздать на него!

Джулия, угревшаяся под теплым одеялом, натянутым до самого носа, сладко потянулась. Давненько ей не доводилось так крепко спать. Она взъерошила волосы и медленно подняла веки, давая глазам свыкнуться с дневным светом. Потом одним прыжком вскочила на ноги, но у нее тут же закружилась голова, и пришлось сесть обратно, на край постели. Будильник на ночном столике показывал восемь утра.

– Ну зачем так рано? – простонала она, входя в ванную.

Пока Джулия принимала душ, Энтони Уолш, сидевший в кресле маленькой гостиной, несколько раз посмотрел на красную ленточку, свисавшую с тарелки, и вздохнул.

*** Самолет компании Air Canada вылетел в 7:10 из аэропорта Ньюарка. В динамиках сквозь потрескивание раздался голос командира корабля, объявлявший, что самолет уже начал снижение и будет в Монреале точно по расписанию. Затем командира сменил старший стюард, перечисливший обязательные правила поведения во время приземления. Адам потянулся, насколько это было возможно в тесном кресле, убрал складной столик и выглянул в иллюминатор. Самолет летел над рекой Святого Лаврентия. Вдали уже вырисовывались контуры города, и можно было различить зубчатые очертания Мон-Руаяль. MD-80 заложил крутой вираж, и Адам пристегнул ремень. Впереди по курсу самолета светились огни посадочной полосы.

* * *

Джулия туго стянула на талии пояс купального халата и вошла в маленькую гостиную. Она оглядела накрытый стол и улыбнулась Энтони, который подвинул ей стул.

– Я заказал для тебя «Earl Grey», – сказал он, наполняя ее чашку. – Этот тип из ресторанной службы чего только мне не навязывал: чай черный, очень черный, желтый, белый, зеленый, с дымком, китайский, сычуаньский, формозский, корейский, цейлонский, индийский, непальский и еще штук сорок других – я уж и забыл названия – и угомонился лишь тогда, когда я пригрозил ему, что сейчас покончу жизнь самоубийством.

– «Earl Grey» – это то, что надо, – ответила Джулия, разворачивая салфетку.

Она увидела обвязанную красной лентой трубочку и вопросительно взглянула на отца.

Но Энтони тотчас взял ее у нее из рук:

– Откроешь после завтрака.

– А что это? – спросила Джулия.

– Вот эти длинные слойки, – сказал он, указывая на выпечку в корзинке, – называются круассаны, эти квадратные, откуда с двух концов выглядывает коричневая начинка, – шоколадные булочки, а эти, похожие на улиток с цукатами на спинках, – хлебцы с изюмом.

– Я тебя спрашивала о том свертке с красной ленточкой, что ты прячешь за спиной.

– Я же сказал: после завтрака.

– Тогда зачем ты его положил на мою тарелку?

– Ну… я только что передумал, лучше посмотреть позже.

Однако Джулия воспользовалась тем, что Энтони отвернулся, и резким движением выхватила у него рулончик.

Стянув ленточку, она развернула бумагу. С листа ей снова улыбнулось лицо Томаса.

– Когда ты успел его купить? – спросила она.

– Вчера, когда мы уходили с причала и ты помчалась вперед, не обращая на меня внимания. Я щедро заплатил художнице, и она сказала, что я могу взять этот рисунок: клиент от него отказался, а ей он не нужен.

– Почему ты это сделал?

– Я подумал, что тебе будет приятно – ты так долго его рассматривала.

– Нет, я хочу знать правду: почему ты его купил? – настаивала Джулия.

Энтони присел на диван, не сводя глаз с дочери:

– Потому что нам нужно поговорить. Я надеялся, что нам никогда не придется обсуждать эту тему, и, признаться, долго колебался, прежде чем затронуть ее. Впрочем, я совершенно не предвидел, что наше путешествие рискует испортить наши отношения, ибо я заранее знаю, какова будет твоя реакция, но, поскольку знаки, как ты выражаешься, направляют меня на этот путь… я должен тебе кое-что сообщить.

– Кончай кривляться и говори прямо, в чем дело, – резко приказала ему дочь.

– Джулия, я думаю, что Томас не совсем мертв.

* * *

Адам кипел от ярости. Он уехал налегке, без багажа, надеясь как можно скорее выбраться из аэропорта, но все пропускные пункты плотно осадила толпа пассажиров с «боинга-747», прибывшего из Японии. Он взглянул на часы. Стоявшая перед ним очередь грозила задержать его не меньше чем на двадцать минут, так что он не скоро сможет сесть в такси.

«Sumimasen!» Это слово всплыло в его памяти неожиданно, словно там щелкнул выключатель. Корреспондент Адама, работавший в одном японском издательстве, употреблял его так часто, что он привык считать это «извините!» национальной традицией. «Sumimasen, прошу извинить!» – повторил он раз десять, протискиваясь между пассажирами рейса «Japan-Al»; еще десяток «Sumimasen!», и Адаму удалось предъявить паспорт офицеру канадской пограничной службы, который поставил в него штамп и тотчас вернул владельцу. Наплевав на запрещение пользоваться мобильниками до зоны выдачи багажа, он выудил свой телефон из кармана пиджака, включил и набрал номер Джулии.

* * *

– Мне кажется, я слышу твой телефон – ты, наверно, оставила его в спальне, – сдавленно пробормотал Энтони.

– Не отвлекайся. Что значит «не совсем мертв»?

– Ну, можно выразиться иначе – например, «жив»…

– Томас жив? – повторила Джулия, едва не теряя сознание.

Энтони утвердительно кивнул.

– Откуда ты знаешь?

– Из его письма; обычно люди, покинувшие этот мир, писать уже не могут. С одной оговоркой: если не считать меня… Я об этом как-то не подумал, а ведь на самом деле интереснейший сюжет…

– Что за письмо? – спросила Джулия.

– То, которое ты получила через полгода после той ужасной катастрофы. На нем стоял берлинский штемпель, а на обороте значилась его фамилия.

– Я никогда не получала от Томаса никаких писем. Скажи, что это неправда!!!

– Как ты могла его получить, если сбежала из дома, а я не мог тебе его переслать, поскольку ты не оставила адреса. Тем не менее предвижу, что этот факт станет еще одним веским мотивом, который ты включишь в свой список.

– В какой еще список?

– В список причин, по которым ты меня ненавидела.

Джулия встала и оттолкнула столик с завтраком.

– Если помнишь, мы договорились не употреблять в разговорах прошедшее время. Так вот, эти последние слова ты мог бы произнести в настоящем времени! – крикнула она, выбегая из гостиной.

Дверь, ведущая в ее спальню, оглушительно хлопнула; оставшись в одиночестве, Энтони сел на то место, которое только что занимала дочь.

– Сколько добра пропадает! – прошептал он, обращаясь к корзинке с выпечкой.

* * *

В очереди на такси его уловка оказалась бесполезной. Там стояла женщина в форме и указывала каждому пассажиру предназначенную для него машину. Адаму пришлось ждать, как и всем. Он снова набрал номер Джулии.

* * *

– Слушай, либо выключи его, либо ответь, эти звонки действуют мне на нервы! – сказал Энтони, входя в спальню Джулии.

– Уйди отсюда!

– Господи, Джулия, но ведь с тех пор прошло двадцать лет!

– И за эти двадцать лет тебе ни разу не представился случай сказать мне об этом? – завопила она.

– За эти двадцать лет у нас вообще было очень мало случаев поговорить друг с другом, – твердо ответил он. – Да если бы и так, не знаю, сделал бы я это или нет. Зачем? Чтобы дать тебе повод разрушить все, что ты создала за эти годы? У тебя была прекрасная работа в Нью-Йорке, студия на Сорок второй улице, друг, который учился, если не ошибаюсь, на актера, потом второй, тот, что выставлял свою чудовищную мазню в Квинсе, и ты его бросила как раз перед тем, как сменила работодателя и прическу, или, может, в обратном порядке?

– Откуда ты все это знаешь?

– Видишь ли, если моя жизнь тебя никогда не интересовала, то я, представь себе, старался следить за твоей.

Энтони устремил на дочь долгий взгляд, затем направился в гостиную.

– Ты его распечатал? – спросила она отца, когда тот переступал порог.

– Я никогда не позволял себе читать твою корреспонденцию, – не оборачиваясь, ответил он.

– Но ты его сохранил?

– Оно в твоей комнате – я имею в виду ту комнату, которую ты занимала, когда еще жила дома. Я положил его в ящик твоего письменного стола; мне показалось, что именно там оно и должно тебя ждать.

– А почему ты не сказал мне об этом, когда я вернулась в Нью-Йорк?

– А почему ты выжидала целых шесть месяцев, прежде чем позвонить мне по возвращении в Нью-Йорк, Джулия? Да ты и позвонила-то лишь тогда, когда догадалась, что я заметил тебя в окне той аптеки в Сохо. А может, после стольких лет отсутствия и полного молчания ты хоть немного соскучилась по мне? Если ты думаешь, что в нашем поединке я всегда был в выигрыше, то жестоко ошибаешься.

– Значит, для тебя это было поединком, игрой?

– Не хотелось бы так думать: в детстве ты обожала ломать свои игрушки.

И Энтони положил на кровать Джулии конверт.

– Оставляю его тебе, – добавил он. – Я, конечно, должен был сказать это раньше, но ты лишила меня такой возможности.

– Что это? – спросила Джулия.

– Наши билеты на самолет до Нью-Йорка. Я заказал их у портье сегодня утром, пока ты спала. Как я уже сказал, я предвидел твою реакцию и полагаю, что наше путешествие на этом и закончится. Одевайся и собирай вещи. Встретимся в холле, мне еще нужно оплатить счет.

И Энтони вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

* * *

Автотрасса была забита машинами, и такси свернуло на улицу Святого Патрика. Но и здесь было не лучше. Шофер предложил выехать на шоссе 720 – оно чуть дальше, зато потом можно срезать по бульвару Рене Левека. Адаму было плевать на маршрут, лишь бы поскорей добраться до места. Водитель вздохнул: его клиент может нервничать сколько влезет, дорога от этого свободней не станет. Они приедут минут через тридцать, а может, и меньше – лишь бы пробиться в город, а там, бог даст, будет полегче. Подумать только, некоторые считают, что таксисты нелюбезны с клиентами… И он прибавил звук в радиоприемнике, чтобы положить конец разговору.

Вдали показалась верхушка башни делового центра Монреаля; значит, и отель уже совсем близко.

* * *

Повесив сумку на плечо, Джулия пересекла холл и решительно направилась к стойке портье. Тот бросил дела и поспешил ей навстречу.

– Мадам Уолш! – воскликнул он, раскинув руки. – Месье ожидает вас на улице; лимузин, который мы заказали, чуточку запаздывает, пробки сегодня в городе ужасные!

– Спасибо, – сказала Джулия.

– Я очень огорчен, мадам Уолш, что вы так преждевременно нас покидаете; надеюсь, тому виной не качество обслуживания в нашем отеле? – осведомился он, скорбно глядя на нее.

– Ваши круассаны бесподобны! – соврала Джулия не моргнув глазом. – Только прошу вас, запомните наконец, что я «мадемуазель», а не «мадам»!

Она вышла из отеля и поискала глазами Энтони – он ждал на тротуаре.

– Машина сейчас подойдет, – сказал он. – Ага, вот и она.

Рядом с ними остановился черный «линкольн». Перед тем как выйти и усадить пассажиров, шофер нажал кнопку, поднимавшую задний багажник. Джулия открыла дверцу и села на заднее сиденье. Пока швейцар укладывал в багажник вещи, Энтони обошел машину спереди. Рядом раздался громкий гудок: какое-то такси проехало буквально в нескольких сантиметрах, едва не сбив его с ног.

* * *

– Ну что за люди, не смотрят куда идут! – выругался шофер, остановив машину во втором ряду перед отелем «Сен-Поль».

Адам протянул ему несколько долларовых купюр и, не дожидаясь сдачи, бросился к вращающимся дверям. Назвав свое имя портье, он спросил номер комнаты мадемуазель Уолш.

На улице черный лимузин ждал, когда такси, загородившее ему дорогу, соблаговолит отъехать. Однако таксист увлекся пересчетом денег и не думал торопиться.

– Очень сожалею, но месье и мадам Уолш уже покинули отель, – ответила регистраторша.

– Месье и мадам Уолш? – повторил тот, особенно напирая на слово «месье».

Портье поспешил подойти к Адаму.

– Я могу вам чем-нибудь помочь, месье? – проникновенно спросил он.

– Скажите только одно: моя жена действительно провела эту ночь в вашем отеле?

– Ваша жена? – переспросил портье, бросив взгляд на улицу через плечо Адама.

Лимузин все еще не отъехал.

– Мадемуазель Уолш!

– О да… мадемуазель этой ночью была здесь, но она уехала.

– Одна?

– Я не думаю… я не видел, чтобы ее кто-то сопровождал, – ответил портье, совсем сбитый с толку.

Концерт автомобильных гудков перед отелем заставил Адама оглянуться.

– Месье! – окликнул его портье, стараясь отвлечь его внимание от улицы. – Может быть, вам угодно перекусить?

– Ваша служащая сказала мне, что месье и мадам Уолш покинули вашу гостиницу, иными словами, их было двое! Так она была одна или не одна? – упорно допытывался Адам.

– Наша служащая просто ошиблась, – заявил портье, метнув на помощницу яростный взгляд, – это не удивительно, у нас столько клиентов… Месье угодно кофе или, может, чаю?

– Давно она уехала?

Портье снова исподтишка глянул на улицу. Черный лимузин наконец выруливал со стоянки. Проводив его глазами, портье облегченно вздохнул.

– Мне кажется, довольно давно, – ответил он. – У нас превосходные фруктовые соки! Позвольте проводить вас в зал, где завтракают, сегодня вы мой гость!

13

Во время полета они ни слова не сказали друг другу. Джулия упорно смотрела в иллюминатор.

* * *

Сидя в самолете, я каждый раз высматривала в гуще облаков твое лицо, пыталась представить себе твои черты в этих туманных, клубившихся в небе завихрениях. Я написала тебе сто писем, и получила сто писем от тебя по два за каждую неделю. Мы поклялись друг другу встретиться снова, как только я найду для этого средства. В перерывах между занятиями я работала, чтобы накопить денег и когда-нибудь вырваться к тебе. Я служила официанткой в ресторанах, билетершей в кино, даже раздавала рекламные проспекты, и все мои усилия преследовали одну-единственную цель – в одно прекрасное утро прилететь в Берлин, в тот самый аэропорт, где ты будешь меня ждать.

Сколько ночей я засыпала, вспоминая о том, как мы смеялись, гуляя по улицам серого города! Твоя бабушка иногда говорила мне, когда ты уходил, что не годится так неистово верить в нашу любовь. Что она долго не продлится. Что слишком многое разделяет нас – меня, девушку с Запада, и тебя, парня с Востока. Но всякий раз, как ты возвращался и обнимал глядела на нее из-за твоего плеча и улыбалась ей в святой уверенности, что она ошибается. Когда отец силой усадил меня в машину, которая ждала под окнами, я выкрикивала твое имя, я хотела, чтобы ты меня услышал. И в тот вечер, когда в новостных передачах объявили о «несчастном случае» в Кабуле, где погибли четверо журналистов, в том числе один немец, я сразу почувствовала, что речь идет о тебе, и у меня кровь застыла в жилах. Я потеряла сознание прямо в ресторане, за старенькой деревянной стойкой, где в ту минуту протирала бокалы. Диктор сообщил, что ваша машина подорвалась на мине, оставленной советскими войсками. Судьба как будто решила снова поймать тебя в свои сети, не дать насладиться свободой. Газеты не входили в подробности этой истории – четыре жертвы, и всё, этой информации миру было вполне достаточно, а все остальное – имена погибших, их жизни, близкие, которых они навсегда покинули, – уже не имело значения. Но я знала, знала, что тем немцем был ты. И мне понадобилось целых два дня, чтобы разыскать Кнаппа, два дня, в течение которых я и крошки не смогла проглотить.

А потом он сам наконец позвонил мне, и по звуку его голоса я сразу поняла: он лишился друга, а я– любимого. Своего лучшего друга, твердил он. Кнапп винил себя в том, что помог тебе стать репортером, а я, сама умирая от горя, утешала его как могла – рассказывала, как ты казнил себя за то, что не сумел найти нужных слов благодарности. И тогда мы с Кнаппом стали говорить о тебе, чтобы ты не покинул пас окончательно и бесповоротно. Это он рассказал мне, что тела погибших так и не были опознаны. По словам одного из свидетелей, когда мина взорвалась, ваш грузовик буквально разлетелся на куски. Шоссе на десятки метров вокруг было усеяно обломками железа, а в центре зияла гигантская яма, где только и было, что обгоревший, изуродованный каркас машины – свидетельство бессмысленной людской жестокости. Кнапп простить себе не мог, что послал тебя туда, в Афганистан. Необходимо было срочно заменить кого-то, кто не смог поехать, – объяснял он, рыдая. Если бы ты не оказался рядом с ним тогда!.. Но я-то понимала, что в тот момент он подарил то, чего ты хотел больше всего на свете. «Как мне жаль, как жаль!» – всхлипывая, твердил Кнапп, а я, застыв в своем горе, не пролила ни слезинки. Я так и не смогла повесить трубку, Томас, я просто уронила ее на стойку, развязала фартук и вышла на улицу. И долго шла, сама не зная куда. А город вокруг меня жил своей обычной жизнью, как будто ничего не случилось.

Да и кого тут интересовало, что в то утро в предместье Кабула репортер по имени Томас погиб, подорвавшись на мине?! Кого бы это опечалило?! Кто мог понять, что я тебя больше не увижу, что мой мир никогда уже не будет прежним?!

Я уже говорила тебе, что целых два дня не могла есть. Впрочем, это не имеет значения. Я могла бы повторить это еще десять раз, лишь бы продолжать говорить с тобой о себе, лишь бы услышать, как ты говоришь со мной о себе. На углу какой-то улицы я потеряла сознание.

Знаешь ли ты, что благодаря тебе я познакомилась со Стенли, который стал моим лучшим другом с той самой минуты, как мы с ним встретились? Он вышел из соседней палаты и с потерянным видом побрел по длинному больничному коридору. Моя дверь была приоткрыта, он остановился, заглянул в мою палату и улыбнулся мне. Ни один клоун в мире не смог бы изобразить на своем лице такую скорбную улыбку. У него дрожали губы. Внезапно он прошептал те два слова, которые я запрещала себе произносить, но ему – ему, кого я еще не знала, – я могла бы поведать свое горе. Ведь поведать самое сокровенное незнакомцу – совсем не то, что близкому человеку, это всего лишь минутная слабость, которую легко стереть из памяти именно потому, что ее услышали посторонние. «Он умер», – сказал Стенли, и я ему ответила: «Да, он умер». Он говорил о своем друге, а я – о тебе. Вот так мы со Стенли и познакомились, в тот день, когда оба потеряли тех, кого любили. Эдвард умер от СПИДа, а ты – от той чумы, которая продолжает косить людей по всему свету. Он присел в ногах моей постели и спросил, удалось ли мне поплакать, а когда я ответила «нет», признался, что и он тоже не может. Он протянул мне руку, я крепко сжала ее, и вот тут-то и брызнули из глаз наших первые слезы, и их поток унес тебя безнадежно далеко от меня, а Эдварда – от Стенли.

* * *

Энтони Уолш отказался от напитков, предложенных стюардессой. Он бросил взгляд на заднюю часть салона. Самолет был почти пуст, однако Джулия предпочла сесть десятью рядами дальше, у иллюминатора, и ее взгляд был по-прежнему устремлен в небо.

* * *

Выйдя из больницы, я покинула дом. Но перед этим перевязала красной ленточкой сто твоих писем и спрятала их в ящик своего письменного стола. Мне больше не нужно было их перечитывать, чтобы вспоминать о тебе. Я сложила вещи в чемодан и уехала, даже не попрощавшись с отцом, – не могла простить ему, что он нас разлучил. На деньги, накопленные для встречи с тобой, я стала жить одна. А еще через несколько месяцев начала работать художником-графиком и учиться жить без тебя.

Мы со Стенли много времени проводили вместе. Вот так и завязалась наша дружба. В то время он работал в Бруклине, на блошином рынке. Мы завели привычку встречаться по вечерам на середине моста. И бывало, целыми часами стояли там, опершись на перила и глядя на пароходики, снующие вверх-вниз по течению, или бродили по берегу. Он рассказывал мне про Эдварда, я ему – про тебя, и, возвращаясь домой, каждый из нас приносил в свои бессонные ночи частичку вас.

Я искала твой силуэт в тенях, которые деревья по утрам отбрасывали на тротуар; искала черты твоего лица в бликах, игравших на водах Гудзона, и тщетно ловила твои слова в голосах всех ветров, гулявших в городе. Целых два года я вновь мысленно переживала каждую минуту нашей жизни в Берлине, иногда даже смеялась над нами, но никогда не переставала думать о тебе.

Я так и не получила твоего письма, Томас, того письма, из которого узнала бы, что ты жив. Я даже не подозревала, что ты мне написал. Это было двадцать лет назад, а я испытываю странное чувство: мне кажется, что ты послал это письмо только вчера. Может быть, в нем говорится, что после долгих месяцев твоего непонятного отсутствия ты решил больше не ждать меня в берлинском аэропорту? Что после моего отъезда прошло слишком много времени? Что мы, наверное, достигли того предела, когда чувства увядают? Что у любви тоже есть осень и познает ее тот, кто забыл вкус поцелуев любимого? Может быть, ты уже перестал верить в нашу любовь; а может, я потеряла тебя по иной причине. Двадцать лет, почти двадцать лет… письмо шло слишком долго.

Мы уже давно не те, что прежде. Способна ли я теперь сорваться с места и проделать путь от Парижа до Берлина? И что случилось бы, если б наши взгляды опять встретились через Стену – я по одну ее сторону, ты по другую? Распахнул бы ты мне свои объятия, как распахнул их навстречу Кнаппу тем ноябрьским вечером 1989 года? Побежали бы мы вместе по улицам города, который помолодел, в отличие от нас, постаревших? Твои губы… будут ли они такими же нежными, как тогда? Может быть, твоему письму лучше так и лежать нераспечатанным в ящике моего стола? Может быть, так будет легче для всех?

* * *

Стюардесса тронула ее за плечо: пора было пристегнуть ремни. Самолет подлетал к Нью-Йорку.

* * *

Адаму пришлось покориться обстоятельствам и провести часть дня в Монреале. Служащая авиакомпании «Air Canada» сделала все, чтобы угодить ему, но единственное свободное место до Нью-Йорка нашлось в самолете, который вылетал только в шестнадцать часов. Он непрерывно звонил Джулии, но ее мобильный стоял на автоответчике.

* * *

На сей раз они ехали по другому шоссе: из окна машины были видны башни Манхэттена. «Линкольн» нырнул в манхэттенский туннель.

– У меня странное чувство: похоже, моей дочери больше не хочется видеть меня в своем доме. И вообще, если выбирать между твоим смрадным чердаком и моими апартаментами, го, наверное, мне будет гораздо лучше у себя. Я, пожалуй, вернусь к тебе в субботу, чтобы успеть закрыться в ящике до того, как за ним приедут. А сейчас хорошо бы тебе позвонить Уоллесу и проверить, на месте ли он, – сказал Энтони, протянув Джулии листок бумаги, где был написан номер телефона.

– Значит, твой «домоправитель» по-прежнему живет у тебя?

– Честно говоря, понятия не имею, чем теперь занимается мой личный секретарь. Со дня моей смерти мне было как-то недосуг поинтересоваться его жизнью. Но если хочешь уберечь его от инфаркта, то лучше бы ему не находиться у меня дома, когда мы туда приедем. Можешь выдумать любую причину, но меня очень устроит, если ты его уговоришь исчезнуть до конца этой недели – пусть едет хоть на край света.

Вместо ответа Джулия набрала номер Уоллеса. Автоответчик сообщил ей, что мистер Уоллес взял месячный отпуск в связи с кончиной его работодателя. Оставлять сообщения бесполезно. В случае возникновения срочных дел, касающихся мистера Уолша, следует обращаться напрямую к его нотариусу.

– Можешь быть спокоен, путь свободен! – сказала Джулия, пряча мобильник в сумку.

Через полчаса машина затормозила у тротуара рядом с особняком Энтони Уолша. Джулия посмотрела на фасад дома, и ее взгляд тотчас устремился к балкону третьего этажа.

Именно там однажды днем, возвращаясь из школы, она увидела свою мать, которая уже перевесилась через балконную решетку. Что сделала бы мама, если бы Джулия не выкрикнула в тот миг ее имя? Увидев дочку, она помахала ей рукой, словно стирая этим жестом следы своего опасного намерения.

Энтони открыл чемоданчик и протянул Джулии связку ключей.

– Надо же, они доверили тебе твои ключи?

– Ну, скажем так: мы предвидели возможность того, что ты не захочешь держать меня у себя дома или выключишь не сразу… Так ты отопрешь дверь? Не стоит торчать здесь слишком долго, есть риск, что кто-нибудь из соседей меня узнает.

– Вот как, тебя даже соседи теперь волнуют? Это тоже что-то новенькое!

– Джулия!

– Ладно, пошли, – вздохнула она, поворачивая кованую ручку двери.

Вместе с ними в открытую дверь проник свет с улицы. Внутри все выглядело прежним, нетронутым, таким же, как в ее самых ранних воспоминаниях. Черно-белый плиточный пол в холле, похожий на огромную шахматную доску. Справа – веер темных деревянных ступенек лестницы, изящной дугой поднимавшейся наверх. Ее фигурная балюстрада была творением знаменитого мастера-краснодеревщика, чье имя ее отец не без удовольствия называл, демонстрируя гостям парадные покои особняка. Двери в глубине холла вели в кладовые и кухню, куда более просторные, чем все квартиры, где Джулия жила после своего ухода от отца. Слева кабинет отца, где он занимался своей персональной бухгалтерией в те редкие вечера, когда бывал дома. И все, буквально все дышало богатством, которое отгородило Энтони Уолша от тех времен, когда он торговал кофе в монреальской башне. На самой длинной стене висел ее детский портрет. Сохранились ли в ее теперешних глазах те веселые искорки, которые художник уловил во взгляде пятилетней девочки? Джулия подняла голову, чтобы полюбоваться кессонным потолком. Если бы оттуда, сверху, на деревянные резные панели свисала паутина, интерьер выглядел бы декорацией к фильму ужасов, но особняк Энтони Уолша всегда содержался в образцовом порядке.

– Ты помнишь, с какой стороны твоя комната? – спросил Энтони, входя в свой кабинет. – Иди туда самостоятельно – думаю, найдешь дорогу. Если проголодалась, то в кухонных шкафах, вероятно, остались продукты – паштеты и другие консервы. Я ведь умер не так уж давно.

И он проводил взглядом Джулию, которая шагала вверх через две ступеньки, скользя рукой по деревянным перилам точно так же, как делала это ребенком. И точно так же, добравшись до площадки, она обернулась проверить, не идет ли кто-нибудь за ней следом.

– Ну, что тебе? – спросила она, глядя на него сверху вниз.

– Ничего, – с улыбкой ответил Энтони. И вошел в свой кабинет.

Перед ней тянулся коридор. Первая дверь вела в спальню матери. Джулия нажала на дверную ручку, та медленно подалась вниз и так же тихонько вернулась на место, когда она, передумав, не стала входить в эту комнату. Она пошла вперед, в конец коридора, нигде больше не задерживаясь.

* * *

В комнате царил таинственный мерцающий полумрак. Задернутые тюлевые занавеси ниспадали на ковер, сохранивший всю яркость красок. Джулия подошла к своей кровати, присела на краешек и уткнулась лицом в подушку, жадно вдыхая запах наволочки. И тут же всплыли воспоминания о том, как она украдкой читала под одеялом при свете карманного фонарика и вымышленные персонажи оживали в складках портьер, колыхавшихся от ветерка, если окно было открыто. Сколько теней, ее тайных сообщников, посещали ее в часы бессонницы! Она вытянула поудобней ноги и огляделась. Вот люстра, немножко похожая на мобиль, но слишком массивная, и потому ее черные крылья не вращались, когда Джулия влезала на стул и дула на них. Вот платяной шкаф, а рядом деревянный шкафчик, где она хранила свои тетрадки, некоторые фотографии и карты стран с завораживающими названиями, купленные в писчебумажном магазине или выменянные у одноклассников на открытки с видами, которые имелись у нее в двух экземплярах – с какой стати дважды посещать одно и то же место, когда в мире еще столько неизведанных уголков?! Ее взгляд упал на этажерку; там тесным рядком стояли ее школьные учебники, зажатые между двумя старыми игрушками – красной собакой и синим котом, которые по-прежнему высокомерно игнорировали друг друга. Темно-красная обложка учебника истории, оставшегося лежать на письменном столе со времен окончания колледжа, поманила ее, и Джулия встала с кровати.