Текст книги "Милость крестной феи (СИ)"

Автор книги: Мария Заболотская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Эли и фея (5)

Сказать, что Одерик с Маргаретой удивились – значит, ничего не сказать. Впервые Эли выказала желание навестить кого-то из соседей, да еще и выбрала для этого едва ли не самое многочисленное шумное сборище года! У такого удивительного события наверняка должно найтись не менее удивительное объяснение!

– Милая, ты уверена? – осторожно спросила Маргарета. – Там будет полным-полно народу! Ты всегда дичилась таких вечеров…

Эли вспыхнула и отвернулась. Но так как она не была приучена врать родителям, а те слишком хорошо знали свою дочь, чтобы не суметь ее разговорить – спустя полчаса девушка смущенно и сбивчиво призналась, что все дело в юноше из Тернового Шипа, которого она на днях увидала.

– Ох, да это же просто замечательно! – вскричала Маргарета, едва ли в ладоши не хлопая. – Я и надеяться не смела!.. Одерик, разве не чудесно – наша дочь наконец-то хочет потанцевать с красивым мальчиком, а не бродить по лесу!

– Не вижу здесь ничего чудесного, – проворчал Одерик. – Впрочем, и дурного в этом, кажется, ничего нет. Если он и в самом деле понравился Эли, то куда разумнее искать встречи с ним на танцах, чем шнырять без приглашения по чужим подворьям – тут я спорить не буду.

– Да есть ли у нее хотя бы одно нарядное платье? – счастливо и взволнованно восклицала Маргарета, обнимая раскрасневшуюся дочь и не прислушиваясь к замечаниям мужа. – Настоящая беда! Успеем ли мы перешить какой-то из моих нарядов?.. Где все служанки? Пусть немедленно откроют сундуки и шкафы – у Эли должно быть самое красивое платье в округе!..

От смущения Эли не заметила никаких странностей в этой беседе. Да и что могло быть более естественным, чем желание Маргареты выдать дочь замуж? Здешние достойные родительницы только и мечтали, как бы пристроить дочерей, едва те только начинали ходить – о том были все их разговоры, огорчения и надежды. Эли витала в мечтах, впервые влюбившись, и не слышала даже слов, обращенных к ней самой, что уж говорить о радостных перешептываниях Маргареты, Одерика и Старой Хозяйки.

– Все к лучшему! – умиленно говорила старуха, враз растеряв свою обычную строгость. – Она спасена! Если бы проклятие было в силе – разве влюбилась бы Эли в какого-то мальчишку по соседству? Нет, ей бы нипочем не удалось! Стало быть, проклятие бессильно.

– Ох, матушка, хоть бы вы оказались правы! – вторила ей Маргарета. – Но полюбит ли он Эли?

– Да разве возможно ее не полюбить? – Старая Хозяйка возмущенно закрутила кончиком острого носа. – Пусть только расчешется как следует и умоет лицо – красивее девушки в наших краях не сыщешь! В рваном грязном платье и принцесса покажется простушкой, а Эли, если принарядится, будет не хуже иной принцессы. Люди вскоре забудут про ее чудачества. Семья наша точно не хуже прочих, а если составить вместе ваше поместье да мое – Эли самая богатая наследница от земель Волчьего Воя до Черных Топей. Если тот мальчишка не сообразит, что лучшей невесты здесь ему не найти – значит, он круглый дурак!..

– А вот об этом мы ничего не знаем, – задумчиво заметил Одерик, по-прежнему не разделявший их бурной радости. – Что они за люди? Откуда сюда прибыли? Надолго ли собираются оставаться?..

– Если мальчишка женится, то останутся надолго, куда ж им деваться тогда, – отрезала Старая Хозяйка. – Все, что можно, я разузнала: прибыли они с восточной стороны, денег при них ни много, ни мало. Слугам платят исправно, держатся благородно. Друг другу приходятся теткой и племянником, хотя кое-кто говорит, что родство у них неблизкое. Но совершенно точно они не выскочки из торгового сословия и не простолюдины. А что род их зовется непривычно нашему уху – так разве в том есть беда? Главное, чтобы кровь была хорошая!

И хоть Одерик видел в рассуждениях тещи известные недостатки, но смолчал, поскольку понимал, что легкомысленная торопливость эта происходит из страха перед проклятием. Долгие годы Маргарета и ее мать жили в ожидании неотвратимой кары – и теперь изо всех сил убеждали себя, что беды удалось избежать.

Эли и фея (6)

Ни одну здешнюю девушку не готовили к балу в таком волнении, как это было с семейством Эли. Маргарета не спала ночи напролет и все перешивала свое свадебное платье, про себя приговаривая: «Выйдет не хуже, чем подарок от феи!» – но при этом вздрагивала от каждого шороха за окном.

Старая Хозяйка по такому случаю одолжила зятю свою новую коляску – а она была самой нарядной в округе! – и десять раз повторила, чтобы в нее запрягали только самых лучших лошадей, иное будет оскорбительно для столь великолепного средства передвижения!..

И вот настал тот самый день. На прическу Эли потратили столько шпилек и лент, что она боялась лишний раз кивнуть или повернуть голову. Все эти дни и ночи лицо ей мазали то кремом от веснушек, то настойкой, сулящей фарфоровую гладкость кожи, то мазью, способствующей исключительно нежному цвету румянца. Но, честно сказать, почтенные секретные рецепты красоты мало что могли улучшить во внешности юной девушки, отродясь не знавшей никаких болезней (если не считать тех случаев, когда она объедалась вишнями или разбивала колени) и выросшей на свежем воздухе.

В своем пышном розовом платье Эли была невероятно мила, любой бы улыбнулся, увидев столь очаровательное создание, да и сама она без конца улыбалась то беспокойно, то счастливо. Возможно, в столице ее лицо сочли бы чересчур круглым, румянец – слишком ярким, а рост – недостаточно высоким, но мнение всех слуг было единогласным: принарядившаяся дочка Одерика и Маргареты оказалась самой завидной невестой на всю округу. Ну а что о новом облике Эли подумали ее лучшие друзья – птицы и звери, – знали только они сами. Все эти дни воробьи, голуби и вороны бились в окна, по вечерам лисы бесстрашно подходили к самой ограде усадьбы и жалобно тявкали, собаки выли, а коты скреблись в двери, тоскуя по прежним временам, но Эли ничего не видела и не слышала, поглощённая мечтами о будущем счастье.

К дому, где тем вечером давали бал, Одерик с семьей добрались безо всяких приключений. Стоило им только порог переступить, как все почтенные матери семейств принялись толкать своих мужей локтями в бок, а сыновей – в спину. И до того все знали, что за Эли дают хорошее приданое, однако никто не верил, что лесная чудачка когда-то согласится пойти под венец. Но теперь-то все стало предельно ясно: у девушки, не желающей замуж, глаза нипочем так ярко блестеть не будут! Хозяйка дома, госпожа Исабо, бросилась навстречу Одерику и Маргарете, всплескивая руками, точно не видала их десять лет и соскучилась больше, чем по своим родным детям. Вскоре пылающая румянцем Эли оказалась в самом центре большой гостиной, став, согласно расчётливой воле госпожи Исабо, главным ее украшением.

Юноши, в отличие от своих родительниц, отнеслись к преображению Эли с некоторой опаской, однако то один, то второй задерживали взгляд на ее милом личике, а затем, заслышав насмешки товарищей, краснели и бормотали, будто ничего особенного не видят и не собираются угождать сумасшедшей девице только потому, что та надела нарядное платье. В этом их охотно поддержали девушки, обиженные тем, как мало внимания им уделяют в сравнении с Эли. Впрочем, чуть позже и смущенные, и насмешничающие устроили настоящее сражение за право станцевать с дочерью Одерика и Маргареты первый танец. Маргарета раскраснелась еще сильнее дочери, а Одерик, напротив, помрачнел, и заметил вслух, что ему больше нравились прежние выходы в свет – когда на них не смотрели с ненавистью десятки девичьих глаз.

Переполох из-за Эли затмил и настоящих героев этого вечера – тетушку с воспитанником, которые прибыли с порядочным опозданием. Казалось, все разом позабыли о том, что собирались сегодня вволю поглазеть на загадочных новых соседей, и оттого поначалу возникла неловкая заминка – опоздавшие замерли у дверей, не зная, куда им следовать далее, а разгоряченные обсуждениями гости недоуменно косились на них, словно спрашивая: «А это еще кто?» – что, разумеется, выглядело совершенно невежливо. Но к чести хозяев вечера досадная оплошность была быстро разрешена: госпожа Исабо, теперь уж прихватив с собой для верности супруга, радушно приветствовала их, и, не теряя времени, начала представлять новых гостей всем, кто только попадался ей на пути.

Вскоре очередь дошла и до семейства Одерика. Тетушку, суровую сухощавую даму, звали Кларизой, а ее воспитанника – Ашвином. Будь Эли чуть малодушнее, то побоялась бы поднять на него глаза, но, несмотря на жар влюбленности, испепеляющий ее изнутри, она все еще сохранила присущую ей рассудительность и сказала себе: «Быть может, теперь он покажется мне не таким уж красивым!» – что-то в ней до сих пор сопротивлялось внезапной любви, искало выход из ловушки, в которую угодило сердце.

Но, увы, Ашвин и этим вечером был хорош собой так, что дух захватывало – его не портила ни скромная одежда, ни сдержанность речей. Все в его движениях, жестах, скупых словах выдавало хорошее воспитание и умение держать себя в обществе. Даже Одерик, ставший к тому времени мрачнее тучи, не смог ни к чему придраться, хоть и проворчал: «Наверняка парень глуповат, но не настолько, чтобы это показывать».

Разумеется, вежливость и правила приличия требовали, чтобы Ашвин пригласил кого-то из здешних девушек на танец. Но без милости феи все сложилось самым обыденным образом: поначалу он станцевал вовсе не с Эли, а с рыжей Анисс – тоже весьма миловидной девицей, – затем пригласил по очереди долговязых сестер Эльму и Линту, ну а дальше все присутствующие со счету сбились, и немудрено – музыканты играли без устали! Впрочем, к этой истории перечисление имен ничего не добавило бы, ведь самое важное заключалось именно в том, что ничего важного не произошло – и такое бывает!

Любезный Ашвин в конце концов станцевал и с Эли, сделав ей пару весьма уместных комплиментов – ровно таких же, какие он делал Анисс, Эльме, Линте и еще доброму десятку девушек. Она, не зная, что ответить, точно так же вежливо поблагодарила его, так и не решившись ни о чем спросить. Вечер пошел своим чередом – и итогом его было то, что Эли оказалась для Ашвина одной из множества местных девиц, не хуже, но и не лучше прочих. Да что там – можно было спорить на что угодно: он даже лица ее не запомнил, не говоря уже об имени! Влюбленное сердце чует равнодушие так остро, как будто оно режет глубже любого ножа – и Эли не составило труда вынести себе безжалостный приговор. Насколько внезапна и сильна была ее влюбленность в Ашвина – настолько же естественным и спокойным оказалось его безразличие.

Эли и фея (7)

По дороге домой она не проронила ни слова, и в комнату свою поднялась молча – как будто увидала что-то пугающее, неведомое, лишившее на время дара речи. Внутреннее сияние, еще недавно освещавшее ее лицо и распалявшее на щеках горячечный румянец, погасло, а вместе с ним поблекла вся ее красота – даже платье, казалось, в единый миг выцвело, измялось и перекосилось, словно не его все эти дни старательно ушивали и подгоняли по фигуре.

Маргарета поспешила за ней, желая утешить, но дочь не слышала ее, глубоко погрузившись в свои размышления и невпопад кивая растрепанной головой в ответ на вопросы встревоженной матери. Лишь когда та собиралась уходить, так и не сумев утешить свое бедное дитя, Эли негромко, но отчетливо воскликнула, споря с одной ей слышимым голосом:

– Но ведь это неправильно! Так не должно быть!..

Слова эти испугали Маргарету куда больше, чем все остальное. Вместо того, чтобы отойти ко сну после утомительного вечера – а время было позднее, глубоко за полночь, – она ходила взад-вперед по гостиной и повторяла на все лады:

– Как же ей помочь? Отчего ничего не вышло?..

Одерик терпеливо слушал ее причитания, соглашаясь с тем, что проклятие феи если и сбылось, то наполовину – Ашвин был славным юношей, вполне достойным любви Эли, но вряд ли мог оказаться особой королевских кровей. С чего бы принц угодил в столь стесненные жизненные обстоятельства и очутился безо всякой свиты в старой усадьбе на краю света с одной лишь теткой-опекуншей? Да и манеры юноши хоть и произвели превосходное впечатление на здешний высший свет, свидетельствовали о хорошем воспитании, но отнюдь не о привычке к власти и богатству. Ашвин держался очень скромно, и сдержанность его совершенно не походила на высокомерие, а любезность была скорее сердечной, чем светской. Совершенно ничего королевского!..

– А если он не принц, а любовь Эли – не проклятие, – подытожил Одерик, обнимая заплаканную жену, – то все еще можно исправить!

Но, увы, его надежды не оправдались – утром оказалось, что Эли впервые в жизни заболела. Жар сменялся ознобом, сознание путалось, и спешно прибывший доктор сказал, что видит явные признаки горячки.

– Не случалось ли у барышни нервических приступов накануне? – спросил он, утомившись слушать о том, как крепко обычно здоровье Эли и как странно выглядит ее внезапное недомогание.

Пришлось признать, что старый врачеватель прав: девушка слегла от переживаний. Были ли внезапно вспыхнувшие чувства проклятием или же нет – но они оказались не из тех, что тихо угасают, не найдя взаимности. Несчастная влюбленность Эли переродилась не в тихую тоску, а в злейшую лихорадку, грозящую выжечь изнутри ее тело. К вечеру того же дня она почти что впала в беспамятство, да и наутро чувствовала себя не лучше.

– Должно быть, юная барышня с непривычки слишком много танцевала, заполучила испарину, затем ее продуло по дороге домой – вечера не такие уж теплые, – рассуждал доктор, почесывая лысину с огорченным видом, свойственным людям, которые не знают, с какой стороны браться за дело. – Тут добавились переживания, огорчения – и вот! Сильнейшая горячка – чего и стоило ожидать! Как неосмотрительно!.. Луна нынче переходит в созвездие Совы, самое опасное время для людей, склонных к нервическим приступам…

Но его умозаключения, конечно же, не успокаивали бедных родителей, а, напротив, повергали в страх: кто бы ни был виноват в болезни Эли – танцы, феи или сочетания небесных светил – девушке становилось все хуже.

Наконец, Маргарета, доведенная отчаянием до крайности, взмолилась:

– Одерик, давай поедем к этим людям! Я знаю, что Эли может спасти только этот мальчик, кем бы он ни был: принцем, нищим или выходцем из преисподней! Пусть он приедет к ней, пусть поговорит… Еще ничего не пропало – они виделись всего лишь раз. Пусть он не выказал к ней тогда интереса – и что с того? Столько суеты, столько людей вокруг! Наша бедная дочь приняла все слишком близко к сердцу, ей просто не доводилось бывать на таких сборищах, вот она и придумала себе невесть что. Мы объяснимся с тетушкой-опекуншей, и, быть может, окажется, что ничего не потеряно… Людям со стороны нипочем не понять, как страшно то, что происходит с Эли, но мы-то знаем о проклятии! Все наши несчастья происходят неспроста, и нам нужно во что бы то ни стало заполучить для Эли этого Ашвина!

– Но если мы пойдем сватать Эли к едва знакомым людям – они подумают, что мы сошли с ума, – отвечал на это Одерик, который был огорчен едва ли не сильнее жены, однако даже в горе сохранил некоторое здравомыслие.

– Ах, да какая разница, что они подумают! – закричала Маргарета. – Ради спасения дочери я готова на все!

И тем же вечером они отправились в гости к госпоже Кларизе и ее воспитаннику – безо всякого приглашения, без предупредительной записки!.. Но на что только не пойдешь, когда единственная дочь сгорает в лихорадке то ли от любви, то ли от проклятия, то ли от Луны, вошедшей в созвездие Совы.

Эли и фея (8)

Позже Маргарета не раз говорила, что сразу поняла – госпожа Клариза в тот вечер была смертельно напугана поздним нежданным визитом. Одерик, напротив, утверждал, что ни о чем не догадывался и посчитал, будто хозяйка попросту им не рада – как и любой другой человек, застигнутый врасплох незваными гостями. Но в одном они сходились: усадьба Терновый Шип, где с недавних пор обитали строгая дама и ее воспитанник, показалась им крайне неуютным местом!.. Мебель вся сплошь старая и неудобная, из оконных щелей тянуло сыростью, а дров в камине было ровно столько, чтобы создавать в доме видимость тепла, а не его ощущение. Дряхлые нерасторопные слуги, впустившие Одерика и Маргарету в дом, не могли объясниться даже друг с другом, не говоря уж о гостях, и прибавили бестолкового переполоху.

– Должно быть, они не успели еще обжиться, – прошептала Маргарета супругу, усаживаясь в потертое кресло, на которое ей указала мрачная Клариза, с трудом нашедшая слова для приветствия – и тут же удалившаяся под каким-то надуманным предлогом.

– И не так уж богаты, – так же вполголоса ответил Одерик, красноречиво обводя взглядом скромную обстановку гостиной.

Быть может, для чужого уха эти слова, исходящие из уст отнюдь не купца или другого выскочки без капли благородной крови, прозвучали бы возмутительно – и даже непозволительно! – но Маргарета услышала в них только то, на что сама горячо надеялась: во-первых Ашвин определенно не был принцем, раз уж довольствовался столь малым; а, во-вторых, госпоже опекунше при таких-то доходах следовало от души порадоваться нежданной-негаданной невесте с богатым приданым, не удивляясь лишний раз странности этого предложения.

Но ожиданиям этим не суждено было сбыться – разве могло получиться иначе в деле, где замешаны обиды феи? Весь разговор пересказывать смысла нет: и без того ясно, что Маргарета волновалась и говорила слишком много, а Одерик по той же причине не произнес и десяти слов, словно у него язык отнялся. Попробуйте-ка объяснить почти незнакомому человеку, что решили с ним породниться! Прийти в гости поздним вечером без приглашения – и то сомнительное предприятие, а если уж речь заходит о внезапном сватовстве!.. К женитьбе разговор вышел не сразу, после немалого блуждания по кружным путям приличий и обязательных любезностей – но это ничуть не помогло. Лицо хозяйки дома то краснело, то бледнело; временами она вздрагивала и начинала так пристально таращиться на гостей, словно ожидала, будто те сейчас превратятся в нетопырей или же завоют как оборотни. Не раз бедной Маргарете казалось, что госпожа Клариза ее вовсе не слышит или слышит как-то очень по-своему – иначе с чего бы ей так пугаться и вздрагивать? Удивление можно отличить от возмущения, а возмущение – от тревоги, и если первые два чувства казались вполне естественным для порядочно ошарашенной госпожи опекунши, то третье было определенно избыточным и странным – и Маргарета, не отдавая себе в том отчета, преисполнилась дурных предчувствий.

Надо сказать, они целиком и полностью оправдались.

– Помилуй, господи! – воскликнула в конце концов Клариза, всем своим сухощавым строгим лицом выражая благовоспитанное негодование, которое было призвано спрятать тот самый страх. – Да как вам вообще в голову пришло подобное? Будь эта беседа чуть более приличной – я бы, пожалуй, не знала, как объясниться, но тут скажу, не покривив душой: что за безумные речи вы завели?

Маргарета, и сама понимавшая, как скандально и дико выглядит этот разговор, попыталась было пойти на попятный и принялась просить, чтобы Ашвин хотя бы навестил Эли – но Клариза была непреклонна и отвечала одними лишь отказами. Ее воспитанник и ногой не ступит на порог дома сумасшедших соседей, у которых хватило бесцеремонности, чтобы ни с того, ни с сего начать свататься!..

–…Не знаю, как здесь принято, но в наших родных краях для женитьбы маловато одной лишь встречи на танцах! Неужто положение вашей дочери настолько отчаянно, чтобы хвататься за первого встречного? – хозяйка дома настолько вышла из себя, что перешла к прямым оскорблениям, после которых Одерику и Маргарете – не имей они дела с фейским проклятием – оставалось бы только уйти, не прощаясь, а затем во веки веков отказываться от приглашений в те дома, куда пригласили бы Кларизу. Но бедные родители и тут вынуждены были смолчать и проглотить обиду – в историю с феей не поверили бы и люди, жившие в здешних краях с рождения, что уж говорить о чужаках-иностранцах!..

Закончилось все тем, что Клариза попросту указала Одерику и Маргарете на дверь. Ссора вышла настолько громкой, что юный Ашвин спустился в гостиную из своей комнаты и обеспокоенно спросил, что происходит. Даже в домашней одежде он был изящен и хорош собой, а манеры – так же приятны, как и на балу.

Увидев, как доброжелательно и простодушно выражение его лица, потерявшая голову Маргарета решилась на крайность: бросившись к нему, она принялась умолять спасти ее дочь, отчего юноша вконец растерялся.

– Вашу дочь? – переспросил он, силясь сообразить, о ком идет речь. – Вы говорите, я с ней танцевал?.. И из-за этого она попала в беду? Чем я мог ее обидеть? Честно сказать, я совершенно не запомнил имена девушек, которым меня представляли в тот вечер, и не уверен, что смогу их узнать в лицо, все было так суетно… Не представляю, в чем моя вина и чем я могу помочь…

Говорилось это со столь искренним растерянным огорчением, что не оставалось сомнений: Ашвин безо всякого злого умысла или высокомерия остался совершенно равнодушен к Эли, да и всем прочим здешним девушкам и волновался сейчас только потому, что от природы был наделен даром сочувствия.

– Не слушай их, Ашвин! – крикнула госпожа Клариза, багровая от возмущения и досады. – Это совершенное безумие, нам не о чем говорить с этими людьми. Пусть уходят! Помолвка? Женитьба⁈.. Что за бред, что за нелепость! Уходите, уходите немедленно!..

– Женитьба? – повторил Ашвин с еще большей растерянностью. – Но я… Я не собирался ни на ком жениться. Простите, я не помню вашу дочь… Наверняка, она чудесная девушка – все девушки в тот вечер были очень милы, хоть я в них и запутался… Дело даже не в этом – я просто не могу…

– Ашвин! – оборвала его сбивчивую речь опекунша, теперь уж побледнев до желтизны. – Тебе не нужно с ними объясняться. Не говори лишнего! Я все и так сказала. Мой воспитанник не собирается ни на ком здесь жениться – и точка. Прощайте и выбросьте из головы эти бредни, невесть откуда взявшиеся!..

Маргарете и Одерику не оставалось ничего иного, как уйти. Такого позора их семейство еще не знавало, но они об этом пока что не думали, занятые мыслями о гораздо большей беде.

– Горе нашей дочери, – всхлипывала Маргарета. – Он действительно ее не помнит! Как она мог ее не заметить? Разве может Эли кому-то не понравиться?..

– Горе нашей дочери, – эхом повторил Одерик. – С этим юнцом и вправду что-то нечисто, как и с его опекуншей. Ох, непростые это люди! Кажется, дело и вправду в проклятии феи…