Текст книги "Клиника одной взятки"

Автор книги: Мария Воронова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Но Викин брак оказался ниже этого нижнего предела.

– Да, наверное, вы правы, – пробормотала она. – Только весь фокус в том, что у Андрея здесь нет вещей.

Она истерически засмеялась, из глаз вдруг неудержимо полились слезы. Балахонов раскрыл объятия, но она отстранилась:

– Сейчас я успокоюсь…

– Виктория Александровна, телефон!

Она выхватила у Ларисы трубку. Андрей? Пусть он сейчас скажет что-то такое, что полностью оправдает его!

– Вика, ты слушаешь?

Николай Петрович! Сейчас он скажет, что дело закрыто! Андрей вернется из своей добровольной ссылки, и она, черт возьми, простит его. Он не оставил ее в опасности, а передал под покровительство своего отца, более надежное, чем его собственное…

– Да, Николай Петрович, слушаю.

– Ты согласна на развод?

– Что?

– Я говорю, если ты согласна на развод, подъезжай завтра в наш районный загс к двенадцати часам. Там тебя встретит наш юрист с доверенностью от Андрея, и вы все оформите за один день.

Вика онемела. Душа ее умирала и стыла, от сердца по всему телу полз могильный холод. Исчезала последняя тень надежды.

– Сразу предупреждаю, в свидетельстве будет не завтрашняя дата, а более ранняя. Не удивляйся и не устраивай по этому поводу скандала.

– Я правильно поняла, вы не будете хлопотать о том, чтобы закрыть мое дело? – Губы еле слушались ее.

Свекор помолчал, потом вздохнул сочувственно:

– Я мог бы тебе соврать, но я порядочный человек, поэтому скажу прямо: нет, не буду. Сейчас обстановка напряженная, в стране идет борьба с коррупцией, и у меня нет никакого желания из-за тебя подставляться. Разбирайся сама. Я надеюсь, ты помнишь все хорошее, что мы для тебя сделали, и избавишь нас от своих проблем. Мы не советовали тебе брать взяток и не пользовались этими деньгами, почему мы должны отвечать за твои грехи?

И тут Вика поняла значение слова «хладнокровие». Это ярость отчаявшегося человека.

– Николай Петрович! При всем моем уважении к вам я замужем не за вами, а за вашим сыном. Все вопросы, касающиеся нашего брака, я буду решать только с ним.

– Он уже все решил.

– Пока я не услышу это от него, никуда не поеду. Вопрос закрыт.

– Ты условия мне ставить надумала? Я тебя вышвырну из семьи, как нагадившую кошку, можешь не сомневаться! Ты кем вообще себя возомнила? Тебе, твари этакой, нечеловечески повезло, тебя в такую семью взяли! – заорал свекор. – Признали тебя женой, так веди себя как жена. Рожай детей, ухаживай за мужем и сиди тихо. Нет, ты полезла в дела, о которых не имеешь ни малейшего понятия! Самостоятельности захотелось! Вот, пожалуйста, доигралась! «Мы сами знаем, как нам жить, вас не спросим, Николай Петрович!» А как обосралась, так сразу: «Николай Петрович, пожалуйста, уберите за мной говно!»

– Простите, что доставила вам неприятности, – ледяным тоном сказала Вика.

Свекор сбавил обороты:

– Я тебе по-человечески советую, сходи завтра в загс и оформи развод. Ты видишь, я с тобой честно поступаю, говорю все как есть. Не даю ложных обещаний, мол, ты разведись, я тогда дело улажу. И ты будь с нами честной, не создавай проблем, которых мы не заслужили.

Вика приободрилась. Не все потеряно! Андрей, возможно, не такая сволочь, как она думает. Николай Петрович мог заставить его уехать. «Если хочешь, чтобы я вытащил Вику, исчезни из страны. Не путайся под ногами. Так надо». Он сейчас сидит в Испании и понятия не имеет, что его разводят с собственной женой. Да, наверное, так и есть. Иначе никакого смысла в его отъезде. Значит они в своей прекрасной семейке дружно решили бросить Вику на произвол судьбы и откреститься от ее взятки с помощью свидетельства о разводе… «Какого числа она попалась? Семнадцатого? А мой сын развелся с ней десятого! Так что извините… Я не я и невестка не моя!» Но в таком случае логичнее всего было бы прислать Андрея к ней. Он бы пообещал, что развод будет фиктивным (да он и так будет фиктивным с фальшивой датой!), убедил бы ее пойти на этот шаг, чтобы не портить папину карьеру… Да господи, муж жену на что угодно может уговорить!

Наверное, свекор предвидел, что Андрей откажется с ней разводиться, вот и услал его. А теперь бесчинствует.

– Хорошо. Только пусть мне все это скажет Андрей, причем не по телефону, а лично.

– Он в Испании.

– Насколько я помню, с этой страной у нас налажено регулярное авиасообщение.

– Вика, мне стоило огромного труда договориться в загсе. Если ты завтра не придешь, возможность оформить развод задним числом будет утрачена. Зачем ты упрямишься? Что тебе нужно? Деньги?

– Спасибо, но нет. Все разговоры только лично с Андреем.

Она бросила трубку.

– Если хочешь знать мое мнение, поезжай завтра и разведись, – рубанул Леша. – Муж твой все равно отработанный материал, а его родители вообще-то ни при чем. Пусть спят спокойно.

Вика рассказала ему о своих подозрениях.

Балахонов присвистнул:

– Ну ты и дурочка! Как же он не знает, если у юриста на руках доверенность?

– Может быть, это старый документ, он его выдал еще до этой истории.

– Угу. И написал там: «Я, Андрей Воротников, доверяю товарищу Пупкину делать с моей жизнью все, что ему заблагорассудится». Нет, дорогая моя, доверенность выдается под конкретное дело. Не говоря уже о том, что заявление о расторжении брака должно быть написано его рукой.

– Тогда я вообще ничего не понимаю. Зачем городить с доверенностью, самому бежать в Испанию, если можно быстро развестись и забыть обо мне?

– Да ему просто стыдно тебе в глаза смотреть! Остатки совести, Вика. Проклятие всех интеллигентных негодяев. Человек вовсе бессовестный совершит подлость и отвалит. Как ножом взмахнул. А интеллигента его неполноценная совесть не только не удержит от глобальной гадости, но парадоксальным образом станет толкать еще и на мелкие пакости. Разведись – и перестань мучиться.

Проводив друзей, Вика остановилась у калитки. Вдруг сейчас из-за поворота покажется машина Андрея? «Господи, сделай так, чтобы он приехал и все оказалось недоразумением! То, что происходит со мной сейчас, слишком кошмарно для реальности».

Напрасная надежда. Можно сколько угодно убеждать себя в том, что Николаю Петровичу ничего не стоило подделать доверенность и заявление. Что свекор смог найти очень убедительные резоны, по которым мужу обязательно уехать из страны, чтобы спасти жену. И что Андрей ни разу не позвонил ей из Испании, потому что злой отец отобрал у него все телефоны и карманные деньги. Нет, не стоит все же делать из Николая Петровича демона.

Он позвонил ей еще раз, поздно вечером.

– Идешь завтра?

– Нет.

– Хорошо подумала?

– Повторяю, с Андреем я разведусь. Но с вашим юристом – нет.

– Да какая тебе разница? Андрей к тебе не вернется. Зачем ты хочешь навредить нам больше, чем уже навредила? В чем мы-то с матерью перед тобой виноваты?

– Вы виноваты в том, что воспитали труса, – отчеканила Вика. – За это тоже надо платить.

Теперь трубку бросил свекор.

Она легла в постель. Вытянулась под одеялом, сложила руки на груди и вспомнила, что Андрей всегда ругал ее, застав в этой позе. «Как покойница!» – пугался он и чуть ли не насильно поворачивал ее на бок.

Теперь этого не будет. Теперь много чего не будет. Надо научиться жить без Андрея. Она так привыкла, что они вместе, так крепко сплела ткань их общего будущего… Теперь надо все это раздирать, отрывать. Выстраивать новый сценарий своей судьбы. «Правда, – усмехнулась Вика, – правоохранительные органы могут избавить меня от этих хлопот года на два».

Да, она не любила Андрея. Но черт возьми, лучше разочароваться в любимом, чем понять, что человек, которого ты выбрала хладнокровно и сознательно, – трус и предатель. Она, такая умная, такая расчетливая, искала себе надежную каменную стену, а нашла картонную перегородку.

«Не так все страшно, – вдруг сказал тонкий ехидный голосок внутри ее, – ты же спокойно предала Дайнегу, когда тебе это понадобилось. И тебе это не казалось особым грехом. Так что ты не ошиблась, взяла мужа под стать себе».

– Дайнега – это другое! – выкрикнула Вика вслух. – Я просто не захотела с ним жить. Я его не оставила в опасности. Нечего меня наказывать за него!

Глава восьмая

Она не поехала в загс. Никакой реакции свекра не последовало. Молчал и следователь. Лишь один раз ее навестил участковый милиционер, убедился, что Вика дома, выпил стакан чаю и ушел.

Ее по-прежнему воротило от любой еды, она слабела. Но появившиеся вместе со слабостью апатия и равнодушие были ей приятны. Душевная боль ощущалась не так остро.

Вика по-прежнему почти не выходила на улицу. Понимая, что стремительно опускается, она заставляла себя работать в саду, монотонная возня в клумбах и грядках немного успокаивала.

Общение с людьми становилось все мучительнее, и как ни ужасно было сознание, что все знакомые, кроме Леши с Тосей и Ларисы, отвернулись от нее, в глубине души Вика радовалась, что не нужно тратить душевные силы на разговоры.

В один далеко не прекрасный день, повинуясь странному для себя порыву, она продала все драгоценности, подаренные Андреем, и вырученную сумму отдала Балахонову на операцию для жены. Деньги эти не покрывали всех расходов, украшения оказались менее ценными, чем она думала, но оставшуюся сумму Леша набрать мог.

«Пусть на счету Андрея будет хоть один хороший поступок», – усмехнулась она, отмахиваясь от возражений Балахонова.

Новый удар свекор нанес из телевизора.

Ей позвонила мама и прерывающимся от волнения голосом спросила: правда ли то, что Андрей с ней развелся?

– Откуда ты знаешь? – удивилась Вика.

Мама посмотрела какое-то ток-шоу с участием Николая Петровича, где он озвучил эту новость.

Нет, от родителей положительно ничего нельзя скрывать, болезненно подумала Вика. Они все равно всегда узнают о художествах чада, но удар усугубляется тем, что узнают от посторонних.

Она сказала, что Андрей действительно исчез и не появляется. У нее не было возможности выяснить с ним отношения, она не может ничего сказать определенно, поэтому и не обсуждала свою семейную жизнь с родителями.

Мама заявила, что ей все предельно ясно, Андрея надо немедленно вычеркнуть из жизни. И даже лучше, что на Вику свалились испытания, позволившие выявить гнилое нутро ее мужа сейчас, пока Вика еще молода и сможет сделать лучший выбор.

– Самая приятная новость за последние две недели, – заключила мама.

Как-то к слову всплыло имя Сергея Дайнеги, но Вика резко и даже грубо наложила вето на разговоры о нем:

– Это прошлое, мама! Он живет своей жизнью, в которой мне давно нет места. Он же человек, а не платье, которое можно убрать в сундук за ненадобностью, а потом через много лет достать как ни в чем не бывало. И то получится: или платье усохло, или ты потолстела, во всяком случае, оно тебе категорически не подходит.

– Но…

– И не смей ему обо мне писать!

– Не собиралась даже, – слишком поспешно сказала мама.

Понятно. Письмо уже готово, дай бог, если еще не отослано. Родная мать дает бывшему ухажеру дочери повод злорадствовать и презирать свою первую любовь! А заодно радоваться, что в свое время не сделал глупости и не женился на ней.

– Если он узнает мою историю от тебя, я серьезно обижусь!

– Хотя бы о том, что ты разошлась с Андреем, можно?

– Ни в коем случае. Он давно меня не любит, наверняка счастливо женат, пусть думает, что и у меня все хорошо.

Выяснив у мамы название ток-шоу, Вика скачала его в Интернете. Очередная нудятина о борьбе с коррупцией. Несколько раскормленных, сытых мужчин средних лет и старше, в их числе Николай Петрович, с лицами, на которых явно читалась ответственность за судьбу Родины, обсуждали, как победить это позорное явление. Словно врачи у постели тяжелобольного, фыркнула Вика. Только каждый из этих «врачей» получит по завещанию солидный кус, и радостное ожидание этого куска тоже можно было прочесть на их лицах. Скороговоркой обсудив ужесточение наказаний за взятки, перешли к тому, что в первую очередь необходимо повысить зарплаты государственным служащим – тогда у них будет меньше соблазна тянуть деньги из граждан. Ну вот, добрались до сути. Вся борьба затеяна ради того, чтобы народ безропотно кормил паразитов-чиновников. Это как же надо им набить карманы, чтобы их стало воротить с жалких трудовых рублей?

Ведущая, холеная тетка с резким макияжем, пыталась отрывистыми интонациями и быстрой речью создать о себе впечатление умной и активной женщины с независимыми суждениями. На взгляд Вики, безуспешно.

– Николай Петрович, – как бы строго обратилась она к Викиному свекру, – считаете ли вы себя вправе рассуждать о том, как избавить от коррупции страну, если вы не смогли ее искоренить в собственной семье? Ведь на вашу невестку заведено уголовное дело о вымогательстве взятки.

Свекор тут же принял вид благообразного патриарха:

– Вы задаете мне этот вопрос только из-за своей неосведомленности. И мне приходится отвечать исключительно благодаря недобросовестности ваших коллег, давших ложную информацию в эфир, – добродушно пожурил он. – Но поскольку мне нечего стыдиться, дам исчерпывающее объяснение. Начну издалека. Я прожил почти сорок лет в счастливом браке. (Это была чистая правда: Николай Петрович очень любил жену. Вика умилялась, глядя, как он по утрам подает ей кофе в постель и оказывает другие знаки внимания, больше подходящие влюбленному, чем мужу с многолетним стажем.) И могу с уверенностью сказать, что главное для семейной жизни – это родство душ. Другими словами, супруги должны одинаково смотреть на десять заповедей, завещанных нам богом. («Ого, как его растащило!» – цинично ухмыльнулась Вика.) Но это позиция умудренного жизнью человека, а юностью правят инстинкты. Молодежь не умеет разбираться в людях. Не набив себе шишек, ребята склонны видеть в других только хорошее, они часто тянутся к неподходящим партнерам. Мой сын, будучи очень молодым, полюбил девушку. Поначалу она произвела на нас с супругой положительное впечатление. (От круглых книжных фраз свекра Вику начало подташнивать.) Мы приняли ее в семью, но довольно скоро обнаружилось, что за приятной внешностью и хорошими манерами скрывается абсолютно аморальная личность. Когда прошла эйфория влюбленности, это стало ясно и сыну. Четыре года назад они расстались по обоюдному согласию. (Когда???) Мировоззрение Виктории оказалось нам чуждо, она могла думать только о деньгах, только о наживе, а в нашей семье интересы несколько другие. Но мы ее жалели, понимая, что жадность и ограниченность – следствие условий, в которых она росла. (Вот сволочь!) Мы принимали в ней некоторое участие даже после ее развода с нашим сыном. Разрешили ей жить на бабушкиной даче. Дом все равно стоял пустой, мы не сторонники загородной жизни, а ей не пришлось снимать жилье. Но личные и семейные отношения были окончательно разорваны. Возможно, Виктория вводила свое окружение в заблуждение, будто еще является членом нашей семьи, надеясь, что это принесет ей какие-то преимущества. Поэтому журналисты и получили ложную информацию.

Вика поняла, что вся передача затевалась именно ради этого монолога. Николай Петрович убивал сразу несколько зайцев – открещивался от паршивой овцы, обелял себя и, как бонус, лишний раз напоминал аудитории, какой он преданный муж, заботливый отец и просто добрый и мудрый человек.

Она хотела отключиться, но неожиданный вопрос заставил ее продолжить просмотр. Подал голос самый мордатый гость студии, показавшийся Вике наиболее противным во всей этой компании.

– И что это за дача, которую вы так щедро выделили бывшей невестке? – спросил он неожиданно красивым голосом, при этом по-хулигански растягивая слова.

Николай Петрович пожал плечами:

– Обычная дача в садоводстве.

– Вот как? И все эти годы ваша невестка там жила?

– Да, мы не считали возможным ее выгонять.

– То есть она жила у вас из милости, на птичьих правах, в суровых условиях садового домика? Почему?

– Понятия не имею. – Николай Петрович начал раздражаться. Видно, вопрос застал его врасплох. Он ожидал, что все только умилятся его великодушию. – Мы не поддерживали с ней связи.

– Хорошо. Зачем она вообще переселилась за город?

– Устроилась работать в тамошней больнице, вот и все. – Николай Петрович нетерпеливо дернул щекой: какая, мол, разница?

– То есть все это время она трудилась в больнице? Что ж, следует признать, если ее и обуревала страсть к наживе, она не сумела ее удовлетворить. Даже на съемную квартиру не заработала. Может быть, зря мы клевещем на бедную девушку?

Вика напряглась. Сейчас Николай Петрович расскажет, во что она превратила садовый домик! Сейчас озвучит сумму, вложенную в строительство, информация дойдет до следователя, и ей дадут максимальный срок! Но свекор, к изумлению Вики, промолчал.

– Может быть, ее толкнула на вымогательство низкая зарплата? – гремел непрошеный Викин защитник. – Может быть, она держалась все эти годы, а теперь наконец устала от бытового неустройства? Вообще, я глубоко убежден, что к учителям и врачам нельзя применять уголовное преследование за вымогательство. Общественное порицание, увольнение – все, что угодно, только не уголовное преследование. Мы сами толкаем их на вымогательство своей неблагодарностью.

– Простите, – заметила ведущая с сарказмом, – но понятие благодарности как раз и есть ключевой аспект, порождающий коррупцию.

– Понятие благодарности – прекраснейшее понятие на свете. Это как раз то, что отличает человека от животного. Все дело в том, что государство благодарит чиновника за заботу о народе достойной зарплатой и всевозможными льготами. А врача за спасенную жизнь своего гражданина или учителя за хорошо воспитанную личность оно благодарит черствым куском хлеба. И я считаю, нет ничего дурного в том, что, зная подобное отношение государства, человек сам отблагодарит врача за возвращенное здоровье, а учителя – за умного ребенка. Нашему народу не привыкать брать на себя обязанности властей. Все ужасаются коррупции в среде врачей, с придыханием произносят, что это особая профессия. Но увы, эта особость понимается односторонне. Врач становится особым для человека, только когда тот болен. Если же он здоров, доктор в его понимании – обычный хмырь. Пусть, как все, бегает по инстанциям, стоит в очередях, слушает нелепые отказы, сидит с тазиком под прохудившейся батареей… Вы считаете, благодарность порождает коррупцию. Это абсурд. Ее порождает как раз неблагодарность. Когда доктор спас пациенту жизнь, сделал сложнейшую операцию, неделю не отходил от больного, а потом этот больной, выздоровев, ничтоже сумняшеся отказал, допустим, в причитающейся этому доктору квартире, уцепившись за отсутствие какой-нибудь справки. Будет этот доктор дальше стараться, зная, что ничего хорошего в ответ не получит? Да, неблагодарность. И еще присущая нашему народу лень и душевная черствость. А каркасом, скелетом коррупции является гигантское количество льгот.

Ведущая быстро произнесла, что это очень интересное мнение, достойное отдельного разговора, но, к сожалению, передача подходит к концу. Благодарим за внимание.

– И тебе спасибо, – буркнула Вика.

Косвенная поддержка незнакомца была ей приятна, хоть и понятно, что он высказался в ее защиту только в пику Николаю Петровичу, которого, очевидно, недолюбливал. Она была благодарна и тестю, что тот не раскрыл в эфире истинного масштаба ее заработков.

Наконец ее вызвали к следователю. Вика отправилась почти с радостью, неизвестность ужасно тяготила ее.

Сегодня человек, ведущий ее дело, выглядел не таким пыльным и уставшим, и она поняла, что где-то видела его раньше. В юности у нее была цепкая память на лица, но на работе перед ней мелькало слишком много новых людей, чтобы можно было всех запомнить, и память притупилась, иногда давая сбои. Вика напрочь забывала пациентов, а иногда не узнавала знакомых или сотрудников.

Осторожно присев на край стула, она сразу сообщила, что не может ничего добавить к тому, что сказала на первом допросе.

– Напрасно, – вздохнул следователь. – Со своей стороны советую вам сознаться. Искреннее раскаяние и сотрудничество со следствием будут учтены в суде.

– Да как же это! – воскликнула Вика сердито. – Как же я сознаюсь, когда на диктофоне ясно записано, что я отказываюсь от взятки.

Следователь на секунду задумался.

– Видите ли, Виктория Александровна, диктофонная запись, на которую вы так рассчитываете, не будет принята судом в качестве доказательства.

– Не поняла! – Если бы он сейчас выдернул из-под нее стул, Вика удивилась бы меньше. – Если есть сомнения в ее подлинности, давайте сделаем экспертизу.

– Да нет, тут дело в другом. Вас же не предупредили, что разговор будет записан? В диктофонной записи нет на это указаний, значит, она недействительна.

– Но она однозначно говорит в мою пользу!

– Суд руководствуется не вашей пользой, а процессуальными нормами. И вам, Виктория Александровна, не стоит возмущаться и изображать оскорбленную невинность. Я опросил ваших пациентов, все они дали показания, что платили вам за операцию.

– Прямо-таки все?

– До единого.

«Вот скоты! – подумала Вика в сердцах. – Ничего, бог не Тимошка, видит немножко. Узнают еще, как топить доктора!»

Неожиданно вспомнился прискорбный эпизод из жизни Балахонова. На его дежурстве обратилась дама средних лет с переломом предплечья в сопровождении толпы обеспокоенных родственников. Дело было в воскресенье, часа в четыре вечера, ранней весной, при жутком гололеде. Всю пятницу и субботу приемное отделение гипсовало, и к появлению этой пациентки все бинты закончились. Не осталось их и в травматологическом отделении. Леша, стремясь оказать даме помощь как можно быстрее, отправил ее родственника купить два гипсовых бинта в аптечный киоск больницы, находящийся в том же здании и даже на том же этаже. Через десять минут на руке дамы красовалась наложенная по всем правилам лонгета. С дежурным «спасибо, доктор» дама откланялась, и Леша моментально о ней забыл.

Через несколько дней его вызвали к главврачу. Оказывается, дама написала жалобу о том, что ей, счастливой обладательнице страхового полиса, дающего право на бесплатное медицинское обслуживание, пришлось раскошелиться аж на пятьдесят рублей. Копии жалобы она отправила в местную газету и мэрию. Почти месяц Лешу чехвостили на всех уровнях. Они с Ларисой, работавшей в тот день на посту, получили по выговору, а долгожданной премии, наоборот, не получили.

По правилам Леша должен был доложить об отсутствии бинтов начмеду, тот вызвал бы из дома старшую сестру приемного, чтобы она выдала бинты из закромов. Если же закрома оказались бы пусты, то старшая сестра должна была найти заведующую складом и получить бинты у нее.

Прошло три недели. И та же самая дама снова обратилась в приемное, на этот раз с серьезным инсультом. И представители самой гуманной профессии, вместо того чтобы пожалеть несчастную, ходили с сияющими физиономиями и говорили друг другу: есть все-таки правда на земле!

Вика невольно улыбнулась:

– Если в суде не проходит подлинная диктофонная запись, пустые наговоры тем более не могут быть доказательством моей вины. Говорить можно все, что угодно.

– Вы напрасно заняли такую позицию, Виктория Александровна, – заметил следователь. – Если целая группа людей утверждает одно и то же, даже называет одну и ту же сумму, это уже доказательство. Да и ваши траты свидетельствуют против вас. Вы аккуратно выплатили два больших кредита, взяли третий. Купили автомобиль.

– Мой муж хорошо зарабатывал.

– Зарабатывал? А что с ним произошло? – Потянувшись за какой-то бумагой, следователь повернулся к ней в профиль, и Вика наконец его вспомнила.

– Ничего. Я просто говорю, что было на тот момент. – Какое-то внутреннее чувство запретило ей говорить следователю о разводе.

– То есть все ваши приобретения сделаны на деньги мужа?

– Да.

– Это тоже можно проверить.

– Ради бога. А еще можно проверить других моих пациентов, с которых я не брала ни копейки. Да хоть бы и вашего отца, которому предстояла ампутация, если бы я его своевременно не прооперировала.

Следователь остро на нее взглянул:

– Виктория Александровна, я не хотел вспоминать об этом. Следователь должен быть беспристрастен. Но если вы настаиваете, то извольте: у меня сложилось впечатление, что вы рассчитывали на денежное вознаграждение. Во всяком случае, ваша выходка: «Заберите, я такую дрянь не ем», – была просто оскорбительной.

– Да что вы? Это я протестовала против попытки вручить мне взятку. Видите, я не беру даже самых крошечных подношений. И если что, в суде вам придется подтвердить именно этот факт, а не ваше впечатление. Опросите больных, которых я оперировала в срочном порядке, все они скажут, что операция была бесплатной.

Вика вздохнула. Этот козырь у нее был только благодаря Балахонову, который чуть ли не насильно загонял ее в операционную. Если бы не он, Вика бы имела множество разъяренных свидетелей ее мздоимства. Одно дело – предлагать свои услуги для устранения, по сути, косметического дефекта, а другое – наживаться на чужой беде. Она злилась на Лешу, когда он всеми правдами и неправдами препятствовал ее беседам с экстренными больными, а сейчас поняла, как он был прав. Человек растерян, подавлен свалившимся на него несчастьем, боится, а тут она: хочешь поправиться, гони бабки!

Внезапно она обрадовалась. Нет, не тому, что есть свидетели в ее пользу, а тому, что хотя бы этого груза нет на ее совести. «Спасибо, Леша!»

Следователь буркнул, что уже достаточно поработал с ее бывшими пациентами.

– Насколько я понимаю, ваша задача – не доказать мою вину любой ценой, а представить суду объективную картину. То, что я в любое время суток оперирую, спасаю людей – тоже объективная картина.

– Виктория Александровна, не занимайтесь демагогией.

Следователь еще раз напомнил ей про подписку о невыезде и отпустил.

По всему выходило, что он ее топит.

За тортик мстит, что ли? А взяла бы, он усмотрел бы в этом готовность к получению взятки. У законников любое лыко в строку!

Балахонов обещал поднять журнал поступлений и заставить экстренных пациентов написать в прокуратуру письмо от возмущенной общественности: мол, как можно судить такого прекрасного и, главное, бескорыстного врача. Два дня он бился над этим проектом, но ничего не вышло. Бывшие пациенты реагировали вяло, считая, что утруждаться совершенно незачем. Пусть следствие разбирается, оно за это деньги получает. Письмо написала лишь одна старушка, правда, она была ветераном войны, и ее свидетельство могло оказаться весомым. Зато она нарисовала такой идеальный образ Вики, что той стало стыдно. Кстати, эта бабушка была единственной пациенткой на Викиной памяти, которая без всяких намеков и принуждений сунула ей при выписке тысячу рублей. Вика тогда отказалась – к ветеранам войны она относилась с большим уважением.

Пришла повестка в суд. Вика испугалась, что следствие уже закончено, но, взяв себя в руки, поняла, что это связано с разводом. Суд был не местным, а питерским.

Подавив соблазн послать все к черту, она поехала на заседание. Андрея не было, его представлял адвокат, худой жилистый мужчина с выпирающим кадыком и неприятно густыми жесткими волосами.

Судьей оказалась дама средних лет с агрессивным макияжем и взбитой стрижкой фасона «Я служу своей стране». Она неодобрительно посмотрела на Вику, когда та категорически отказалась разводиться без присутствия мужа.

Вика сама не знала, что заставляет ее с ослиным упрямством повторять «нет». Ну, увидит она Андрея, ну, посмотрит ему в глаза, что дальше? Только лишняя душевная боль.

Их все равно разведут. Но пусть Андрей знает, что жизнь – это не сплошной праздник, иногда приходится отвечать за себя самому.

– Только затягиваете дело, – буркнула судья.

Но в результате дала время на размышление и назначила следующее заседание через неделю.

– Зачем тебе это надо? – горячился Балахонов.

Сегодня он приехал вместе с Тосей. Супруги распекали Вику за упрямство, одновременно пытаясь накормить. Увы, безуспешно, один йогурт в день был пределом ее возможностей.

Тосино лицо светилось оживлением. Операцию назначили через месяц, сейчас она готовилась – лечила зубы, пила препараты кальция и витамины.

– Хочешь пирожок? Тебе всегда нравились мои пирожки, – уговаривала она.

Вика покачала головой. Представив, в какую неаппетитную массу превратится румяный пирожок в ее желудке, она почувствовала позыв к рвоте.

– Развелась бы сегодня, и все. Что за детский сад, Викуля? Что и кому ты хочешь доказать?

– Свекру хочу доказать, что я человек, а не тряпка, о которую можно вытереть ноги.

– Ну, как знаешь. А вообще я думаю, тебе надо взять адвоката. Ты надеешься на логику и здравый смысл, которыми обладаешь в полной мере, но наша правоохранительная система, как я понял, это последнее место, где они требуются. С этой диктофонной записью – чудовищный казус вообще! Коню понятно, если тебе скажут, что записывают разговор, ты откажешься от взятки. Тут же – чистый эксперимент, объективные данные! Так что возьми адвоката, у них мозги на это заточены.

Совет хорош, только у нее нет денег на адвоката. Все, что было: и кредит, и заначка, – ушло на отделку дома, сейчас Вика располагала только отпускными. Работа в частной клинике накрылась, а поскольку она числилась там по договору, выходного пособия не полагалось. С основной работой тоже пока неясно, главврач хочет ее уволить. Пока он не может этого сделать, ведь вымогательство еще не доказано. До решения суда никто не вправе назвать ее взяточницей. Если сейчас ее уволят, а суд признает невиновной, она легко восстановится на работе и вытребует еще моральную компенсацию. Но в любом случае, пока идет следствие, о гонорарах придется забыть.

Из такого урезанного бюджета не выкроить денег на хорошего адвоката, а плохой – зачем он нужен? Вика хотела сказать об этом Балахонову, но вовремя спохватилась. Если он поймет, что Вика нуждается, тут же вернет ей деньги на Тосину операцию. А этого допустить ни в коем случае нельзя!

«Продам машину», – решила она.

– Викуля, ты не думай, Леша советует тебе адвоката не потому, что не хочет больше помогать тебе. – Тося неправильно истолковала ее молчание. – Он все время ищет выход. Всех знакомых обзвонил.

«Да какие там у него знакомые», – мрачно подумала Вика.

– Всех на ноги поднял, – буркнул Леша. – У меня же всякие пациенты были, я даже прокурора города оперировал, помнишь?

– Не помню.

– Аппендицит. Причем такой, что мама не горюй.

– Как это он к нам попал? – удивилась Вика. – По статусу должен бы в элитной клинике лечиться.

– Да ходил неделю, перемогался, пока не скрутило среди ночи. Тут уж не до жиру. Пивоваров тогда дежурил, у него на государственное тело рука не поднялась, меня вызвал. Я в живот зашел и офигел – ну, думаю, все, кранты. Кишечный свищ, перитонит, интоксикация. Прокурора на кладбище, доктора Балахонова в тюрягу. Никому же потом не объяснишь, что этот идиот дома неделю гасился. Так что ты думаешь – зажило на нем, как после катарального[5]. Он даже не понял, что на волосок от смерти был.