Текст книги "Александра и Курт Сеит"
Автор книги: Мария Вильчинская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Шура влетела в комнату, не снимая шубки. Румяная с мороза, немного запыхавшаяся, она была настолько поглощена своими впечатлениями от ярмарки, о которых хотела рассказать брату, что не сразу поняла, что в гостиной кто-то посторонний.
Да и не было у нее на это времени. Едва она распахнула дверь и переступила порог, как ее подхватили чьи-то сильные руки, а губ коснулись теплые губы.
Поцелуй был легким, нежным и ненавязчивым. И тем удивительнее был вихрь охвативших ее эмоций. По ее жилам словно огонь пробежал, заставив затрепетать от неизведанных прежде чувств и ощущений…
Рассудок и воспитание должны были подсказать ей, что делать. Надо было оттолкнуть наглеца, дать пощечину, возмутиться. Но разум молчал, а сердце пело. Она бы не променяла этот поцелуй ни на что другое на свете!
Но действительность тут же грубо вторглась в окруживший Шуру романтический флер. Как оказалось, их в гостиной было все-таки трое. И третьим был ее брат, о котором она уже умудрилась совсем забыть.
– Убери от нее руки! – Он так решительно оттолкнул поцеловавшего ее офицера, что Шура даже испугалась. Подобные столкновения иногда и поединками заканчиваются, а ей вовсе не хотелось быть причиной смерти ни брата, ни его приятеля поручика Септа Эминова, которого она, придя в себя, наконец-то узнала.
Господи! Вот теперь, когда в голове больше не стоял туман, ей стало ужасно стыдно. Но все же… губы продолжали гореть от поцелуя, а сердце петь вопреки всему.
– Мишель, будь благоразумен. – К счастью, Сеит и не думал возмущаться таким поведением ее брата. – Ты же сам меня сюда привел и поклялся остальным, что проследишь, чтобы я выполнил условия фанта.
– Но я не имел в виду, что ты должен целовать мою сестру!
– Откуда я мог знать, что это твоя сестра? Ты знакомил меня только с Валентиной. – Сент внимательно посмотрел на Шуру, у которой после слова «фант» заблестели слезы в глазах. Вся романтика развеялась как дым – это был всего лишь фант!
– Это моя младшая сестра Александра! – сердито ответил Михаил, но уже не таким обвиняющим тоном. Видимо, понял, что он и правда сам виноват. – И ей всего пятнадцать лет, она совсем ребенок! Когда тебе дали задание поцеловать первую девушку, которая войдет в гостиную, речь шла о девушках, а не о детях.
– Я не ребенок! – возмутилась Шура, еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться. Какое унижение! Мало того, что ее поцеловали лишь потому, что такой был фант, так теперь еще и ребенком называют.
Сеит, впрочем, постарался выйти из неловкого положения с честью. Он всегда умел обращаться с дамами – это она уже потом поняла.
– Александра Юлиановна, – он поцеловал ее руку и покаянно покачал головой, – прошу просить меня за эту глупую шутку. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями?
Шура изо всех сил пыталась изобразить из себя взрослую, выпрямилась, выдавила улыбку и пробормотала:
– Если вы сожалеете, то я, конечно, вас прощаю…
– Я сожалею? – удивился Сеит. – Ни в коем случае! – Он обезоруживающе улыбнулся. – Я всегда буду вспоминать этот счастливый фант, позволивший мне поцеловать столь прекрасную девушку.
Миша, конечно, снова возмутился, но Шура его не слушала. Романтический флер вернулся и на этот раз окутал ее так плотно, что она стала весь мир видеть в розовом свете.
Все-таки пятнадцать лет – это так много и так мало. В этом возрасте мечты уже становятся вполне взрослыми, а вера в них еще остается детской. Как знать, может, будь Шура постарше, она бы восприняла все по-другому, гораздо легче. А будь она помладше, этого и вовсе не произошло бы, ведь Септ не стал бы целовать маленькую девочку.
* * *
Конечно, всего этого Шура рассказывать не стала и уж тем более предпочла не распространяться о своих ощущениях и впечатлениях. Она постаралась описать произошедшее как можно короче и без подробностей. Но Таня, судя по ее задумчивому и словно бы пронизывающему насквозь взгляду, поняла не только то, что она рассказала, но и то, о чем она умолчала.
Когда же она замолкла, Таня после короткого раздумья пробормотала:
– Кажется, сейчас мне самое время сделать то, что принято делать в вашей семье во всех нерядовых ситуациях.
– Что? – удивилась Шура. Такого ответа на свою исповедь она никак не ожидала.
– Процитировать Пушкина.
Таня откинулась на стуле и нараспев начала читать:
И в сердце дума заронилась;
Пора пришла, она влюбилась.
Так в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь,
И дождалась… Открылись очи;
Она сказала: это он!
Она замолчала, внимательно посмотрела на Шуру и спросила:
– Или скажешь, я неправа?
Шура молча опустила глаза. Отрицать было бы глупо да и нечестно – если уж начала рассказывать, надо говорить правду. Но что тут говорить? Пушкин, как всегда, сформулировал все настолько точно, что к этому просто нечего было прибавить.
Глава 7
Волк
Утром, едва Шура успела одеться и позавтракать, как ей доложили о приходе поручика Ивашкова.
Валентина еще не вернулась из Царского Села, а Юлиан Матвеевич уехал по делам, поэтому Шура хотела сказать, что они не принимают – все-таки встречать его одной было не совсем прилично. Но потом подумала, что, во-первых, ей это казалось не слишком вежливым, а во-вторых, вдруг у него какое-то важное дело, не зря же он явился в такую рань.
Поэтому она все же вышла в гостиную и после обмена положенными приветствиями и приглашения сесть вежливо сказала:
– Вы приехали к отцу? К сожалению, его нет дома.
– Нет, к вам.
Шуру бросило в краску, и она тут же пожалела, что все-таки решила его принять. Обострившимся женским чутьем она поняла, что за этим последует. Поручик Иваш-ков приехал объясняться ей в любви. Или того хуже – сразу руки просить.
О боже! Ей было бы куда легче, будь он ей неприятен, тогда бы она ни о чем не беспокоилась – просто отказала бы ему, и все. Но он вызывал у нее симпатию, и ей совершенно не хотелось его расстраивать. А ведь понятно, что отказ – он и есть отказ, как его ни приукрашивай.
– Боюсь, я очень спешу… – попыталась она уклониться от разговора. – Может быть в следующий раз…
– Следующего раза может и не быть. – Поручик Ивашков встал с кресла. На его лице отражалось сильное душевное волнение. – Ввиду чрезвычайных обстоятельств мой отпуск сократили, и сегодня я уезжаю на фронт.
– О… – Шура тоже поднялась. – Я очень сожалею и желаю вам всяческой удачи. Надеюсь, вы скоро вернетесь, а главное – целым и невредимым.
– Благодарю вас. – Ивашков поцеловал ее руку, но не выпустил, а продолжал удерживать в своей. – Александра Юлиановна… Я понимаю, что мы совсем мало знакомы, но когда идет война, дорога каждая минута, ведь она может стать последней.
– Я вас не понимаю, – пролепетала Шура, не зная, куда глаза девать и уж тем более не зная, как бы отобрать руку так, чтобы его не обидеть.
Ивашков, видимо, заметил ее замешательство, мягко выпустил ее ладонь и отступил на шаг.
– Могу ли я попросить вас об одном одолжении?
– О каком?
– Подарите мне талисман.
– Что? – Шура в изумлении вскинула на него глаза и вновь покраснела под его преданным взглядом.
– Талисман. Какую-нибудь вещицу на память, которая оберегала бы меня в бою. Я не смею просить вашу фотографическую карточку, понимаю, вы не можете так рисковать своей репутацией. Но просто вещицу, о которой будем знать только мы с вами…
– Да-да, подождите! – Шура закивала и торопливо выбежала из гостиной. Подобрала юбки и вихрем взлетела на второй этаж.
Что же ему подарить? Боже правый! Ничего не приходило в голову! Но нельзя же отказать в такой просьбе офицеру, отправляющемуся на войну! Тем более высказанной так деликатно.
Она лихорадочно оглядывала свою комнату и наконец остановила взгляд на висящей у изголовья ладанке. Схватила ее и поспешила обратно в гостиную.
– Благодарю вас. – Ивашков осторожно принял из ее рук ладанку и надел на шею. – Теперь я уверен, что вернусь.
Шура смущенно улыбнулась и уже по собственному почину протянула ему руку.
– Я буду молиться за вас.
Он коснулся губами ее пальцев, поклонился и, видимо, хотел уже откланяться, но вдруг остановился.
– Александра Юлиановна, простите мою дерзость, но я обязан вас предупредить.
– О чем? – изумилась Шура, никак не ожидавшая такого поворота.
Ивашков чуть поколебался.
– Поручик Эминов – прекрасный офицер, храбрый человек, я не колеблясь доверил бы ему в бою свою жизнь, но что касается дам… у него не лучшая репутация.
Шура вспыхнула, причем больше даже не из-за слов Ивашкова о Сеите – какая ей разница, что кто-то о нем думает! То, что он узнал ее сердечную тайну – вот что ее испугало и возмутило. Она так строго себя держала, так контролировала свои жесты и выражение лица! Никто кроме Тани ничего не заметил, даже Валентина.
Как же ему удалось догадаться? И как он посмел с ней об этом заговорить?! А она еще так расчувствовалась, ладанку ему подарила!
– Не понимаю, о чем вы, – ледяным тоном сказала она и выразительно посмотрела на дверь. – Прошу прощения, но я уже говорила, что спешу.
Ивашков молча поклонился и вышел. Через минуту послышался шум отъезжающего экипажа.
Шура выглянула в окно, провожая его взглядом. Она ощущала странную смесь вины и раздражения. Ладно, уехал, и бог с ним, она ему на самом деле желала лишь хорошего. Но все же радовалась, что его не будет поблизости.
* * *
Отец вернулся через пару часов чрезвычайно довольный. Надежда Васильевна Богаевская наконец-то вернулась в Петроград и подтвердила данное в письмах обещание принять у себя племянниц на то время, пока Юлиан Матвеевич будет в клинике.
После обеда приехала и Валентина. Услышав новость, она тут же помчалась переодеваться в самый элегантный из своих туалетов, предназначенных для визитов, и вечером они все трое уже сидели в гостиной Надежды Васильевны. Та встретила их весьма любезно и пожелала, чтобы они все называли ее Надин – так звали ее не только лучшие друзья, но и все светские люди Петрограда.
Дом Богаевских произвел на Шуру сильное впечатление. Она вроде бы привыкла и к большим домам, и к дорогим вещам, и к самой различной обстановке – богатой, модной, подобранной с большим вкусом. Но так случилось, что она никогда прежде не видела по-настоящему аристократических домов и не знала, что такое подлинный аристократизм.
У тетушки Надин было так невероятно уютно, как, казалось бы, просто не могло быть в доме, полном дорогих вещей. Но эти роскошные вещи были так приспособлены для служения людям, так все стояло и лежало на своих местах, что Шура впервые поняла – вот таким и должно быть богатство, идеально удобным и незаметным.
Аристократическая роскошь – это когда все искусно устроено для удобства, уюта, а не напоказ. Кресла словно сами протягивают вам подлокотники, приглашая в свои уютные объятия, мягкие ковры приглушают лишние шумы, столовое серебро не сверкает, как на купеческих столах, а наоборот, выглядит потемневшим от времени, чтобы не смущать гостей, и только белоснежные скатерти и салфетки демонстративно подчеркивают, какая здесь чистота и порядок.
Сама Надин Богаевская была такой же, как ее дом, – изящной, роскошной и невероятно обаятельной. При встрече она протянула Юлиану Матвеевичу руку с такой приветливой улыбкой, окинула племянниц таким нежным взглядом, что даже вечно смущающаяся Шура почувствовала себя желанной гостьей.
Да, тетушка Надин сразу же произвела на нее неизгладимое впечатление. Да и на Валентину тоже, как бы та ни изображала светскую бесстрастность. И дальнейшее знакомство это впечатление только усилило.
– Увы, сейчас не лучшее время, – щебетала Надин, поправляя перед зеркалом изящную розовую шляпку. – Придворные балы не проводятся, да и обычных балов и праздников стало совсем мало. Что поделать, война, приходится терпеть лишения. Государь в целях экономии отменил даже рождественскую елку, и нам пришлось верноподданнически следовать его примеру. Так скучно стало в Петрограде. Одна радость осталась – концерты в госпиталях. На них собирается самая изысканная публика, нередко приезжают даже Государь с Государыней и Великие княжны.
Валентина и Шура только кивали, глядя на тетушку во все глаза. Надежда Васильевна была совсем не похожа на их мать – свою сестру – вполне обычную, приятную женщину, еще сохранившую определенную привлекательность и моложавость, но в общем-то выглядевшую на свои сорок лет.
Екатерина Васильевна Верженская всегда тщательно одевалась, стягивала корсетом погрузневшую, но все еще статную фигуру и на фоне своих ровесниц смотрелась хоть куда, получше многих. Но рядом с Надин она бы выглядела в лучшем случае как тетушка рядом с молодой племянницей. Шура даже мысленно порадовалась, что мама не смогла приехать – вряд ли ее бы порадовала встреча со старшей сестрой.
Сколько лет было Надин Богаевской? В Петрограде об этом не знал никто, включая ее мужа. Высокая, стройная, легкая, без единой морщинки на бело-розовом лице, с тонкой девичьей талией, облаченная в разлетающиеся розовые шелка, она казалась такой непостижимо молодой, что злые языки прозвали ее «графиней Батори» и почти на полном серьезе распространяли слухи, что она принимает ванны из крови.
Но слухи слухами, а что Надин действительно не меняется, можно было увидеть невооруженным глазом. Шура помнила тетушку только по фотографиям десятилетней давности, но узнала сразу же. Тот же нежный овал лица, те же темные волосы, ровные белоснежные зубы, изогнутые в кокетливо-благосклонной улыбке красивые губы. Не зря знакомые утверждали, что ее дочь от первого брака с графом Келлером выглядит рядом с ней как старшая сестра.
Впрочем, Надежда Васильевна уже давно позаботилась о том, чтобы такое сравнение можно было провести как можно реже. Она выдала дочь замуж за дипломата и с облегчением вздохнула, когда главное свидетельство ее возраста уехало за границу. Обществу она предпочитала демонстрировать своих сыновей от второго брака с начальником штаба походного атамана всех казачьих войск Великого князя Бориса Владимировича, генералом Богаевским, поскольку они были еще маленькими, а следовательно, вполне приличествующими такой молодой даме.
* * *
– Надин Богаевская – это образец, на который надо ориентироваться, – Таня сказала это таким серьезным тоном, что Шура не сразу заметила, что она насмешливо улыбается. – Хотя, боюсь, у меня не хватит сил, здоровья, а главное – актерского таланта, чтобы выглядеть как она.
– Я не совсем тебя понимаю…
Таня изящно пожала плечами.
– Шурочка, ты слишком добрая и, к сожалению, слишком ненаблюдательная. Присматривайся к людям повнимательнее. Неужели ты не замечаешь, какие у Надин искусственные движения? Уверена, она походку, жесты, улыбку, смех и все остальное годами репетировала, да и сейчас каждый день повторяет перед зеркалом.
– Но лицо ведь у нее от этого моложе не сделается.
– Да, лицо она сохраняет при помощи специальных массажей, притираний и особых лекарств, не всегда законных. Не удивлюсь, если она и мышьяк понемногу принимает – для сохранения белизны кожи.
Таня улыбнулась ее испуганному взгляду и снисходительно пояснила:
– За кулисами и не такое узнаешь. Актрисы, Шурочка, своей красотой на жизнь зарабатывают. Одного таланта мало, публика любит молодых и красивых. Ушла молодость – приходится прощаться со сценой. Кстати, обрати внимание на наряды Надин. Розовый – самый выигрышный цвет для увядающей женщины. Он добавляет свежести. Когда я начну стареть, я тоже буду носить только розовое.
– Поняла. Как только увижу тебя в розовом, буду знать, что ты начала стареть, – в тон ей ответила Шура, тоже с самым серьезным выражением лица.
Таня прыснула в пушистую муфточку и махнула рукой.
– Оставим ее! Скажи лучше, как здоровье Юлиана Матвеевича.
– По-прежнему, – вздохнула Шура. – Завтра он ложится в клинику профессора Егорова, надеюсь, тот сумеет ему помочь.
– Дай-то Бог, – серьезно сказала Таня. – Держись, душа моя.
Шура благодарно улыбнулась ей, но предпочла перевести разговор на другую, более легкую тему. Благо в экипаже они были одни – ехали к Сеиту, отмечать скорое окончание его отпуска, как договаривались несколько дней назад. Таня заглянула к ним по дороге и предложила подвезти Шуру. Валентина спорить не стала, сообразив, что тогда они с Константином поедут вдвоем.
Тетя Надин, кстати, услышав о том, куда они собираются, сначала нахмурилась, но когда ей перечислили всех, кто там будет, благосклонно согласилась, что молодежи надо развлекаться. Шуре показалось, что ее мнение переменилось, когда она услышала имя Петра Бобринского, но она не была в этом стопроцентно уверена. Да и значения не придала.
* * *
Сеит их уже ждал. Бобринский, Мэри Трубецкая и Фанни Фельдман приехали раньше них, а Ивашков, как все уже слышали, в срочном порядке отбыл на фронт еще вчера, но причины такой спешки никто не знал. Вскоре явился поручик Камилев, а за ним и Валентина с Костей.
Решено было сначала прогуляться по набережной, а потом встретиться у катка. Предложение всеми было принято с воодушевлением, и Шуре скоро стало ясно, почему. Буквально через несколько минут их компания вновь разбилась на парочки. Только Фанни на этот раз была лишней, но она тактично ушла немного вперед и держалась неподалеку от Тани с Камилевым.
Шура с Сеитом шли последними и первое время почему-то молчали.
– У вас такая странная компания, – наконец сказала Шура, больше в ответ на собственные мысли, чем для того, чтобы что-то сказать.
– Вы о ком? – словно очнулся Сеит. Кажется, он тоже был погружен в какие-то свои мысли.
– Обо всех вас. Вы, Ивашков, Камилев, Бобринский. У вас же у всех совершенно разные взгляды, вы постоянно спорите. И все равно дружите?
На губах Сеита мелькнула улыбка, от которой сердце Шуры забилось чаще.
– Вам это кажется невозможным?
– Не то чтобы… – Шура попыталась успокоиться и припомнила слова Валентины. – Но неужели и правда политика – это не что-то серьезное, а всего лишь увлекательная мужская игра?
Сеит задумался.
– Вы правы и неправы одновременно. Политика – это действительно мужская игра, но она вполне серьезна. И я с тревогой вижу, как из-за нее все чаще вчерашние друзья становятся врагами. Нас это еще не слишком коснулось, наверное, потому что мы вовсе не так серьезно спорим, как может показаться. И я не такой уж консерватор и согласен, что нам нужны реформы. И Ивашков, несмотря на все свои либеральные идеи, прекрасный офицер, не раз рисковавший жизнью во имя Царя и Отечества. Мы все хотим победы в войне, освобождения Государя от влияния Распутина, разумных реформ.
– Простите, – Шура чуть ли не перебила его, боясь потерять мысль, которая тревожила ее все это время, – можно задать вам немного личный вопрос?
– Вам – можно.
Она смутилась, уж очень серьезно звучал его голос, но собралась с мыслями и напрямик спросила:
– На ужине у Тани вы так странно сказали, что будете верны присяге, пока длится война. Что вы имели в виду?
На этот раз Септ долго молчал, прежде чем ответить. И наконец сказал:
– Все очень непросто, Шура, – он называл ее так еще с ужина у Тани, где как-то она разрешила обращаться к ней просто по имени, как все старые друзья. – Всегда было непросто, но год назад стало еще сложнее, чем обычно. Меня отправили на Кавказский фронт, где нашими врагами были турки. Вы ведь знаете, что я мусульманин? Я из Крыма, когда-то это были турецкие владения. И вот когда я встал с оружием против моих единоверцев и людей одной со мной крови… что-то во мне переломилось. Я не нарушил присягу, но впервые это далось мне так тяжело. Нет ничего тяжелее морального выбора. Легко стрелять в немца или австрийца. Но поднимая оружие против людей моей веры, я каждый раз чувствовал себя… словно убиваю брата.
– Я понимаю, – прошептала Шура. – Правда понимаю.
Она действительно понимала его – не умом, но сердцем. Все-таки Валентина была не совсем права. Политика может встать между людьми, даже если они дворяне и офицеры. Просто это должна быть не обычная политика, а что-то вот такое, особенно важное.
Словно отвечая на ее мысли, Сеит горячо продолжил:
– Я впервые почувствовал, что это очень важно, еще в начале войны. Когда мы стали проигрывать, началась настоящая шпиономания. Всюду искали врагов, предателей, шпионов, виновных в поражении нашей армии. Не может же быть виновато бездарное командование! Сначала появились приказы о выселении евреев и о взятии среди них заложников. Представьте себе, Шура, заложников среди мирных жителей, подданных Российской империи!
– Господи! – ахнула Шура. – И что с ними угрожали сделать?
– Расстрелять, если кто-то из их родных окажется предателем, – мрачно пояснил Сеит. – И поиски шпионов на этом не закончились. Потом стали выселять немцев, живших в России еще со времен Екатерины II. Но конечно, тогда я, как и все, смотрел на это с осуждением и одобрением одновременно. Безопасность державы превыше всего. А потом настала очередь крымских татар. К счастью, нас не выселяли и заложников не брали, до этого не дошло, но разговоры ходили, предлагали даже уволить из армии всех татар, чтобы они не перебежали к туркам. – Его передернуло. – Как вспомню эти косые взгляды, шепот – мерзко становится.
– И вот тогда вы по-настоящему осознали себя татарином? – мягко спросила Шура.
Сеит искоса взглянул на нее, и на его губах мелькнула улыбка.
– С вами страшно разговаривать, вы слишком хорошо все понимаете. Да, вы правы. Я всегда ощущал себя больше русским, чем татарином. Я окончил русскую гимназию, потом русское военное училище, то же, что и ваш брат, как вы знаете. Стал русским офицером. Разумеется, оставалась семья, традиции, я их соблюдал, когда приезжал в Крым. Но душой я был русский. А сейчас… не знаю, кто. То ли русский, то ли татарин, то ли ни то, ни другое.
– А почему нельзя быть и тем и другим одновременно?
– Этому еще надо научиться…
Шура слегка сжала его руку в знак поддержки и мягко спросила:
– Поэтому вы хотите уйти из армии? Чтобы не приходилось выбирать?
Сеит медленно кивнул.
– Да. Конечно, я не могу подать в отставку сейчас, когда моя родина воюет. Я пройду это испытание с ней до конца. Но потом, если останусь жив, – на этих словах Шура вздрогнула и вновь сжала его руку, – я сниму погоны и буду искать себе мирное занятие. Может быть, стану инженером, как Джелиль, у меня всегда были способности к математике.
Некоторое время они снова шли молча. Наконец Сеит опять заговорил:
– Есть и еще одна причина… Поймите меня правильно, Шура. Я не боюсь смерти. И я умею убивать. Но там, на войне, я начал терять человеческий облик. Есть люди, которые могут пройти через кровь, грязь и боль, но остаться самими собой. Они как стекло – грязь не въедается в них, отряхнулись, и вот они снова чистые и звонкие, как прежде. А есть такие, как я, кто не может существовать вне того ужаса, через который им приходится пройти.
Кто помнит каждый крик, каждую рану, каждого погибшего на его глазах друга или врага… Недавно мне стало казаться, что я начинаю сходить с ума. Война съедала меня изнутри. Если некоторые люди похожи на стекло, то я скорее напоминаю подошву – грязь въедается в меня, и как ни старайся, полностью отчистить ее уже невозможно.
Он резко замолк, кажется, сожалея, что сказал слишком много. Шура тоже не решалась заговорить, потому что понимала – он на самом деле открыл перед ней душу. Рассказал то, о чем люди обычно и думать боятся, не то что произносить вслух. Здесь не отделаешься пустыми словами утешения, но где взять другие, мудрые и уместные, которые могут принести покой его мятущейся душе?
На сей раз молчание затянулось настолько, что с каждой минутой нарушить его становилось все сложнее. Чем дальше, тем сильнее Шуре казалось, что заговорив, она может разрушить ту ниточку искренности, которая протянулась между ними. Поэтому она вздохнула с облегчением, когда Сент снова сам прервал молчание и сам сменил тему. Когда они вышли к Медному всаднику, он неожиданно улыбнулся и спросил:
– Что бы сейчас сказал ваш отец, Шура? Наверное:
Какая сила в нем сокрыта!
А в сем коне какой огонь!
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
О мощный властелин судьбы!
Не так ли ты над самой бездной
На высоте, уздой железной
Россию поднял на дыбы?
Шура даже рассмеялась от неожиданности. Ей было необыкновенно приятно, что Сеит знает о той любви, которую питают к Пушкину члены ее семьи, и что сам он тоже не прочь почитать стихи по подходящему поводу.
– Думаю, вы правы, – весело согласилась она. – Хотя, я думаю, учитывая время года, он выбрал бы другой отрывок:
Люблю зимы твоей жестокой
Недвижный воздух и мороз,
Бег санок вдоль Невы широкой,
Девичьи лица ярче роз…
– А может быть, тогда и другое стихотворение? – улыбнулся в ответ Сеит и начал читать отрывок из «Евгения Онегина»: «Вот север, тучи нагоняя…»
Шура парировала строками из той же поэмы: «Зима!.. Крестьянин, торжествуя…» Так они еще несколько минут соревновались в знании поэзии Пушкина, посвященной зимним темам, пока наконец Сеит со смехом не поднял руки:
– Сдаюсь! Говорил мне Мишель, что состязаться с Верженскими в знании Пушкина бесполезно, признаю его правоту и свою самоуверенность.
– Поверьте, – весело ответила Шура, – вы продержались дольше, чем кто бы то ни было.
Она остановилась около перил и посмотрела ему в лицо, прислушиваясь к теплому чувству, прежде возникавшему у нее только при общении с отцом и иногда еще с Валентиной или Мишей. Это так чудесно, когда разговариваешь с человеком, который тебя понимает. Все-таки Сеит необыкновенный. Кажется, она могла бы проговорить с ним не только вечер, но и всю жизнь.
Шура покраснела при этой мысли, поспешно отвернулась и сделала вид, что внимательно разглядывает вмерзшую в невский лед прямо напротив Сената деревянную баржу. Из нее торчала большая кирпичная труба, откуда валил густой дым и стелился вдоль набережной.
– Это «садок». – Сент несомненно заметил ее смущение и вновь переменил тему, за что Шура была ему очень благодарна. – Там продают рыбу. Видите, вон в тех кучах прямо на льду – мороженая рыба, в бочках – соленая. А в деревянной надстройке на барже должны быть чаны с живой рыбой. К «садкам» весь Петроград за покупками ходит, особенно в пост.
– Рыбу прямо в Неве ловят? – удивилась Шура.
– Нет, в основном в заливе, подледным ловом. И сразу грузят на сани и привозят сюда.
Шура улыбнулась. Неромантичный у них какой-то разговор – то о войне, то о рыбе. И даже стихи они читали не о любви, а о зиме. Но отчего-то ей это нравилось. Может быть, потому, что Сеит говорил с ней не как с барышней, а как… с человеком. Она наизусть знала все темы, на которые кавалеры беседуют с дамами, и была уверена, что он тем более их знает, причем куда лучше нее.
– Вы так загадочно улыбаетесь, – прервал затянувшуюся паузу Сеит. – Словно мадонна Рафаэля. Я никогда не могу догадаться, о чем вы думаете. Вы загадка, Шура, всегда загадка.
В его голосе и устремленном на нее взгляде мелькнуло что-то такое, отчего Шура смутилась и поспешила вновь отвернуться к реке.
– Я думаю всего лишь о том, как здесь все не похоже на Кисловодск или даже Москву. Ну как можно ездить на санях по льду? Неужели не страшно? Или вон, смотрите, человек на коньках толкает перед собой кресло с пассажиром. Я такого и представить себе не могла.
Сеит рассмеялся.
– Подождите, пока кончится война, и вы не такое увидите. В прежние годы от набережной Зимнего дворца до Зоологического сада ходил даже электрический трамвай. А бывало, с севера приходили самоеды, ставили чумы – это такие жилища из шкур – и катали желающих на оленях.
– Вы катались на оленях?! – восхитилась Шура.
– На оленьей упряжке. Но сказать по правде, это, конечно, любопытно, но на деле мало отличается от катания на тройке.
Шура рассмеялась.
– Наверное, только тем, что на тройке катаются по твердой земле, а не по льду?
Но Сеит к ее удивлению тут же возразил:
– О, нет! Видели бы вы, какие лихие тройки носятся по льду залива от Васильевского острова до Кронштадта! Зимой ни один уважающий себя офицер не поедет длинной скучной дорогой через Ораниенбаум.
– Но можно же провалиться под лед!
– Бывает, проваливаются.
– Это ужасно!
– Не ужаснее, чем получить австрийскую пулю. Поймите, Шура, для мужчины, тем более офицера, жизнь без риска кажется слишком пресной. А тем более в войну, когда привыкаешь к тому, что смерть постоянно заглядывает тебе через плечо… – Он замолчал, хмурясь и, видимо, сожалея о своей недавней откровенности, а потом быстро сказал: – Пойдемте лучше на каток. Надеюсь, вы не откажете мне в туре вальса на коньках? – Он улыбнулся, показывая, что шутит. – Ну или просто в нескольких кругах по льду.
Шура смущенно замялась. В Петрограде, кажется, все умели передвигаться по льду не хуже, чем по мостовой, и ей было немного стыдно признаться, что она никогда в жизни не стояла на коньках. Когда Сеит приглашал всех на каток, она согласилась, думая, что посидит на скамеечке, пока другие катаются. Но придумывать какие-то причины для отказа теперь уже было бы слишком глупо, поэтому в конце концов она все же честно ответила:
– Я не умею.
– Вы не умеете кататься на коньках? – изумился Сеит. – Да вы даже не представляете, как многого в жизни вы лишены! Тогда тем более идемте на каток, я вас научу!
Он подхватил ее под руку и, не слушая возражений, повлек за собой. Шура не то чтобы сопротивлялась, но в отличие от него не испытывала особого воодушевления. Особенно после того, как мимо них по льду на огромной скорости промчался молодой человек на коньках, ловко лавируя чем-то вроде паруса, который он крепко сжимал в руках.
– Не беспокойтесь. – Сеит, похоже, перехватил ее испуганный взгляд и все понял. Он остановился, взял ее руки в свои и мягко сказал: – Шура, я обещаю, что буду крепко держать вас и не позволю вам упасть. Вы доверяете мне?
Она подняла на него глаза, и на несколько мгновений мир словно замер. Сеит смотрел на нее, она смотрела на него, и ни один из них был не в силах не то что отвести взгляд, но даже вздохнуть.
Резкий порыв ветра бросил им в лица пригоршню острых, словно мелкие иголочки, снежинок, заставив вернуться в реальный мир. Шура проглотила комок, застывший в горле, и прошептала одними губами:
– Да.
Она понимала, что говорит не только о катании на коньках. И Сеит понимал, она видела это по его взгляду. Но он ничего больше не сказал. Опять не сказал, хотя она ждала, чувствовала, что сейчас тот самый момент, когда можно и нужно заговорить о чем-то более важном, чем погода, музыка или петроградские традиции.
Но Сент отвернулся, вновь крепко взял ее под руку и повел к катку, окруженному забором из парусины. О том, о чем они оба думали, он вновь не сказал ни слова. А если и хотел, уже не было времени – на катке их ждали хохочущие друзья.
