Текст книги "Куда ты пропала, Бернадетт?"

Автор книги: Мария Семпл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Это гипертрофированная реакция, – спокойно произнесла мама. – Не забывайте, что вы нарушили границы частной собственности.

– Да вы с ума сошли! – взорвалась Одри. Глаза ее бешено метались туда-сюда. – Боже мой! А я-то все пыталась понять, в чем дело. Но теперь, кажется, поняла! – Она напустила на лицо выражение изумленной идиотки и часто-часто захлопала в ладоши.

– Одри. Не забывайте, что именно вы начали эту игру.

– Я? Я не играю ни в какие игры!

– А кто заставил Гвен Гудиер разослать письмо про то, как я переехала вам ногу? Это что, по-вашему?

– Ох, Бернадетт, – печально покачала головой Одри. – Вам надо избавляться от паранойи. Если бы вы больше общались с людьми, то поняли бы, что мы – вовсе не свора чудовищ, которые спят и видят, как бы вас схватить. – И она выставила вперед руки со скрюченными пальцами.

– Думаю, мы закончили, – сказала мама. – Приношу извинения за знак. Это идиотская ошибка, и я готова понести за нее полную ответственность – как финансовую, так и моральную. В том числе перед Гвен Гудиер и «Галер-стрит».

Она отвернулась, обошла машину спереди и уже открыла дверцу, но тут Одри Гриффин, как оживший киношный монстр, снова выросла перед ней.

– Би ни за что не приняли бы в «Галер-стрит», если бы знали, что она – ваша дочь. Спросите Гвен. Никто не знал, что вы – та самая семейка из Лос-Анджелеса! Подумаешь, купили домину на самом лучшем участке и думают, что им все позволено! Вы хоть знаете, где мы сейчас стоим? В четырех милях от дома, где выросли я, моя мать и моя бабка!

– Охотно верю.

– Мой прапрадед был охотником на Аляске. Прапрадед Уоррена покупал у него пушнину. А вы заявились с мешком майкрософтовских денег и надеетесь стать здесь своими. Но вы – чужаки. И своими никогда не станете.

– Аминь.

– Все родители вас на дух не выносят, Бернадетт. Вы знаете, что на День благодарения мы всем классом ездили на остров Уидби, а вас и Би не позвали? Правда, я слышала, вы чудесно отметили праздник в «Дэниелс Бройлере»!

У меня перехватило дыхание, как будто Одри Гриффин нанесла мне удар в солнечное сплетение. Я схватилась за машину, чтобы не упасть.

– Ну все, Одри. – Мама сделала несколько шагов в ее сторону. – Пошла вон отсюда.

– Прекрасно! Грубость при ребенке. Надеюсь, вам стало легче.

– Повторяю. Пошла вон, Одри. И не втягивай в это Би.

– Мы любим Би. Она отлично учится, она чудесная девочка. Это доказывает, что дети психологически очень устойчивы, раз, несмотря ни на что, она выросла такая хорошая. Будь она моей дочерью – и то же самое скажет любая мать из нашего класса, – я бы никогда не отправила ее в школу-пансион.

Я наконец смогла набрать в грудь достаточно воздуха:

– Я сама хочу в школу-пансион!

– Конечно, хочешь, – с жалостью в голосе сказала Одри.

– И это была моя идея! – заорала я в ярости. – Я вам уже говорила!

– Не надо, Би. Оно того не стоит, – сказала мама. На меня она даже не смотрела, просто протянула руку в мою сторону.

– Конечно, твоя, детка, – сказала мне Одри, не сводя глаз с мамы. – Конечно, ты хочешь уехать. Кто бы на твоем месте не захотел.

– Не смейте так со мной говорить! – проорала я. – Вы меня не знаете!

Я насквозь промокла, мотор машины все это время работал вхолостую, расходуя бензин, обе двери были открыты, так что дождь заливал кожаные сиденья, к тому же мы встали точно в воротах, а они все время пытались закрыться и тут же разъезжались обратно. Я боялась, что двигатель перегреется, а Пломбир просто сидел сзади с глупым видом, разинув пасть и вывалив язык, будто не понимал, что мы нуждаемся в защите. И надо всем этим разносилась песня Here Comes the Sun, которая, как утверждает мама, напоминает ей обо мне. Я поняла, что больше никогда не смогу слушать Abbey Road.

– Господи, Би, что случилось? – Мама поняла, что со мной что-то не так. – Сердце?

Я оттолкнула маму и ударила Одри по мокрому лицу. Я знаю, что так нельзя. Но я больше не могла!

– Я молюсь за тебя, – сказала Одри.

– За себя помолитесь, – рявкнула я. – И вы, и остальные мамаши не стоите мизинца моей мамы. Это вас все ненавидят. Ваш Кайл – малолетний преступник, мало того что двоечник, еще и в спорте круглый ноль. Если кто с ним и тусуется, то только потому, что он распространяет наркоту, да еще вас передразнивает. А муж у вас – алкоголик, его три раза ловили за рулем пьяным вдрызг, но ему все сходит с рук, потому что он водит дружбу с судьей. А вас одно волнует: чтобы никто ничего не узнал. Но поздно: Кайл про вас всей школе рассказывает.

– Я христианка, я тебя прощаю, – быстро сказала Одри.

– Я вас умоляю. После того, что вы тут наговорили моей маме. Христианка!

Я залезла в машину, захлопнула дверь, выключила Abbey Road и заплакала. Я сидела в луже, но мне было все равно. Мне было очень страшно. Но не из-за знака, и не из-за этого дурацкого оползня, и уж, конечно, не потому, что нас с мамой не позвали на идиотский остров Уидби, – нам сто лет не нужны никакие поездки в компании этих дуболомов. Я испугалась потому, что сразу поняла: теперь все изменится.

Мама села рядом и закрыла дверь.

– Ты суперкрута, – сказала она. – Ты это знаешь?

– Я ее ненавижу.

Я не стала говорить вслух (потому что было незачем, потому что это подразумевалось само собой, хотя и непонятно почему: ведь раньше у нас не было от него секретов), что папе мы ничего не скажем.

После той безобразной сцены мама изменилась. Случай в аптеке тут ни при чем: она вышла из аптеки совершенно нормальной; мы же пели с ней в машине под Abbey Road. Мне плевать, что говорят папа, врачи, полиция и кто угодно. Во всем виноват скандал, который устроила маме Одри Гриффин. А если не верите мне, то вот, прочтите.

* * *

Письмо, отправленное пять минут спустя

От кого: Бернадетт Фокс

Кому: Манджула Капур

Никто не скажет, что я не пыталась. Но я просто не в силах этого вынести. Я не могу ехать в Антарктиду. Как это все отменить, я не представляю. Но я в нас верю, Манджула. Вместе мы можем все.

* * *

От папы доктору Джанелле Куртц, психотерапевту клиники «Мадрона Хилл»

Дорогая доктор Куртц!

Моя подруга Ханна Диллард – ее муж Фрэнк проходил лечение в «Мадрона Хилл» – очень вас хвалит. Насколько я понимаю, Фрэнк страдал депрессией. Пребывание в вашей клинике сотворило с ним чудо.

Я пишу вам, поскольку глубоко обеспокоен состоянием своей супруги. Ее зовут Бернадетт Фокс, и, боюсь, она серьезно больна.

(Прошу прощения за жуткий почерк. Я сижу в самолете, ноутбук разрядился, и приходится впервые за несколько лет писать от руки. Я тороплюсь; мне кажется, важно записать все по свежим следам, пока не стерлись из памяти детали.)

Начну издалека. Мы с Бернадетт познакомились двадцать пять лет назад в Лос-Анджелесе. Архитектурная фирма, в которой она работала, перестраивала анимационную студию, в которой работал я. Мы оба родом с восточного побережья, оба учились в частных школах. Бернадетт была восходящей звездой. Меня пленили ее красота, общительность и беззаботность. Мы поженились. Я разрабатывал идею компьютерной анимации, и мою компанию купил «Майкрософт». У Бернадетт возникли какие-то сложности с домом, который она возводила, и она вдруг объявила, что уходит из фирмы и вообще порывает с архитектурой. К моему удивлению, именно она стала локомотивом нашего переезда в Сиэтл.

Жена полетела туда первая, смотреть дома. Позвонила и сказала, что нашла идеальный вариант – женскую школу «Стрейт-гейт» на Холме королевы Анны. Мало кому пришло бы в голову назвать домом полуразрушенную исправительную школу. Но только не Бернадетт, она была полна энтузиазма. А Бернадетт и ее энтузиазм – это как бегемот и вода: встаньте между ними, и будете затоптаны.

Мы переехали в Сиэтл, я с головой ушел в работу в «Майкрософте». Бернадетт забеременела, но у нее случился выкидыш, а потом еще и еще. Через три года ей удалось сохранить беременность. Прошел первый триместр; в начале второго ей предписали постельный режим. Дом, который она своими чарами собиралась превратить в человеческое жилье, по понятным причинам стал чахнуть. Крыша текла, дули странные сквозняки, а сквозь доски пола то и дело что-нибудь прорастало. Я боялся за здоровье жены – ей не нужен был ремонт с его стрессом, ей нужен был покой. Так что мы ходили по дому в куртках, в дождь таскали кастрюли, а в гостиной держали секатор. Это было даже романтично.

Наша дочь Би родилась недоношенной. Она была вся синяя. У нее диагностировали синдром гипоплазии левых отделов сердца. Наверное, рождение больного ребенка может либо крепко спаять семью, либо развалить ее. В нашем случае не произошло ни того ни другого. Бернадетт с головой ушла в заботы о Би, а я стал работать еще больше, называя это партнерством: Бернадетт принимает решения, я их оплачиваю.

К первому классу Би совершенно выздоровела, хоть и оставалась маленькой для своего возраста. Я надеялся, что теперь-то Бернадетт вернется к своей архитектурной практике или по крайней мере отремонтирует дом. Щели в крыше уже превратились в зияющие дыры, а окна с небольшими трещинами – в панно из картона и изоленты. Раз в неделю садовник стриг траву под коврами.

Дом в прямом смысле слова обращался в прах. Как-то мы с пятилетней Би играли в ее комнате в ресторан. Она приняла у меня заказ и стала увлеченно готовить на игрушечной кухне, после чего принесла мне «обед» – нечто мокрое, коричневое, пахнущее землей, но мягче. «Я его выкопала», – с гордостью заметила Би, показав на деревянный пол. От сырости он так прогнил, что его можно было копать ложкой.

Но даже когда Би пошла в школу, Бернадетт не проявила никакого интереса ни к ремонту дома, ни к любой другой работе. Всю свою энергию, когда-то щедро расходуемую на архитектуру, она теперь направила на то, чтобы на все лады, разражаясь часовыми тирадами, ругать Сиэтл.

Перекрестки с пятью углами. Когда Бернадетт в первый раз высказалась по их поводу, это выглядело более чем уместно. Сам я не обратил внимания, но в Сиэтле действительно масса перекрестков, в которые втекает лишняя улица, из-за чего приходится стоять на светофоре гораздо дольше. Конечно, эта тема достойна беседы мужа и жены. Но когда Бернадетт во второй раз завела ту же песню, я поинтересовался, желает ли она добавить что-то новое? Но нет. Она просто жаловалась с удвоенной силой. Велела мне спросить у Билла Гейтса, почему тот до сих пор живет в городе с такими нелепыми перекрестками. Потом она спросила, спросил ли я его. Некоторое время спустя она раздобыла где-то карту старого Сиэтла и объяснила, что в этом городе шесть разных дорожных сетей, которые со временем переплелись как бог на душу положит, без генерального плана. Однажды по дороге в ресторан она сделала огромный крюк, чтобы показать мне место, где встречаются три такие сети: там на одном перекрестке сходится семь улиц. А затем засекла, сколько мы простояли на светофоре. Беспорядочная планировка Сиэтла стала ее пунктиком.

Она могла спросить у меня ночью:

– Элджи, ты не спишь?

– Теперь не сплю.

– А Билл Гейтс знаком с Уорреном Баффетом? Это же Баффет владеет кондитерской фабрикой «Сиз Кэнди»?

– Вроде как.

– Отлично. Потому что ему следует знать, что творится в местном супермаркете. Ты в курсе, что «Сиз Кэнди» бесплатно раздают конфеты? А все местные бродяги в курсе.

И сегодня мне пришлось полчаса простоять в очереди с бомжами и наркоманами, которые ничего не покупали, просто требовали бесплатную конфету, а потом опять вставали в конец очереди.

– Ну не ходи больше в «Сиз Кэнди».

– Не пойду, можешь не сомневаться. Но если ты увидишь в «Майкрософте» Уоррена Баффета, ты должен ему сказать. Или покажи его мне, я сама ему скажу.

Я пробовал не обращать внимания, переводил разговор на другую тему, просил ее перестать. Ничего не помогало, особенно в последнем случае – тирада просто удлинялась минут на десять. Я чувствовал себя загнанным зверем.

Не забывайте, что первые несколько лет жизни в Сиэтле Бернадетт была либо беременна, либо приходила в себя после выкидыша. Я считал, что ее капризы – результат гормональных скачков или способ справиться с горем.

Я советовал ей подружиться с кем-нибудь, но в ответ получал лишь раздраженную отповедь: дескать, она пыталась, но ее никто не любит.

Говорят, в Сиэтле завести друзей труднее, чем в других местах. Есть даже такое понятие: «замороженный Сиэтл». Мне не довелось испытать на себе, что это такое, но коллеги утверждают, что оно и в самом деле существует, а связано с тем, что в жилах здешних жителей течет кровь скандинавских предков. Может, поначалу Бернадетт и вправду было нелегко. Но на протяжении восемнадцати лет питать необъяснимую ненависть к целому городу?

Доктор Куртц, у меня очень нервная работа. Порой, приходя утром к себе в кабинет, я чувствую себя донельзя измотанным. В конце концов я стал ездить на работу на корпоративном автобусе: это позволяет мне улизнуть из дому на час раньше и избежать утренней филиппики.

Я не собирался писать такое длинное письмо, но вид из окна самолета настраивает на сентиментальный лад. Позвольте перейти ко вчерашним событиям, из-за которых я к вам и обращаюсь. Я шел обедать в компании коллег, и одна из них, заглянув в окно аптеки, увидела там Бернадетт, спящую на кушетке. По каким-то причинам она была одета в рыбацкий жилет. Это было особенно странно, потому что Бернадетт в пику всеобщему кошмарному вкусу одевается подчеркнуто стильно (не буду излагать ее соображения об одежде наших знакомых). Я влетел в аптеку. Бернадетт проснулась и как ни в чем не бывало заявила, что ждет, чтобы ей вернули рецепт на галоперидол.

Доктор Куртц, не мне вам объяснять, что галоперидол – антипсихотик. Значит ли это, что моя жена лечится у психиатра? Или она достает препарат незаконно? Я не имею об этом ни малейшего понятия.

Я так встревожился, что перенес деловую поездку, чтобы поужинать вдвоем с женой. Мы встретились в мексиканском ресторане. Как только сделали заказ, я сразу заговорил про галоперидол:

– Не ожидал увидеть тебя в аптеке.

– Тссс!

Бернадетт, оказывается, подслушивала разговор за соседним столиком.

– Они не знают, чем буррито отличается от энчилады! – Она так напрягала слух, что черты ее лица заострились. – Боже мой! Они не слышали про моле. Как они выглядят? Не хочу оборачиваться.

– Обыкновенно.

– Что значит «обыкновенно»? На кого они похожи? – Она не выдержала и быстро оглянулась. – Да они сплошь в татуировках! Ха, ты настолько крут, что расписал себя от макушки до пят, но путаешь энчиладу с буррито?

– Насчет сегодня, – начал я.

– Да-да-да. Что это за мошка с тобой была? Из «Галер-стрит»?

– Су-Линь – мой новый администратор. У нее сын учится вместе с Би.

– Ну, все. Для меня теперь все кончено.

– Что кончено?

– Вся мошкара меня ненавидит. Она настроит тебя против меня.

– Это просто нелепо. Никто тебя не ненавидит.

– Тссс! Официант. Пришел принять у них заказ.

Она отклонилась назад и влево, дальше, еще дальше, изогнулась, как шея жирафа – и тут из-под нее вылетел стул, и она плюхнулась на пол. Весь ресторан обернулся посмотреть. Я вскочил и помог ей встать. Бернадетт поднялась, вернула на место стул и снова взялась за свое:

– Ты видел, какая у того мужика татуировка на руке с внутренней стороны? Похоже на рулон скотча.

Я отхлебнул «Маргариты» и перешел к плану Б. Он состоял в том, чтобы переждать бурю.

– Знаешь, что вытатуировано на руке у одного парня из «Старбакса»? Скрепка! Раньше татуировка была протестом. А теперь люди накалывают себе канцелярские принадлежности. Понимаешь? – Вопрос, конечно, был риторический. – Не смей делать татуировки! – Она снова обернулась и с шумом втянула в себя воздух: – Господи. Это не просто рулон скотча. Это в буквальном смысле шотландский скотч в черно-зеленую клетку. Ну и ну. Если соберешься наколоть себе клейкую ленту, выбирай обычный скотч! Как ты думаешь, что случилось? В тату-салон в тот день прислали особый каталог?

Бернадетт зачерпнула гуакамоле чипсиной, но та сломалась.

– Господи, как я ненавижу здешние чипсы. – Она стала есть гуакамоле вилкой. – Так о чем ты говорил?

– Меня интересует лекарство, которое тебе не дали в аптеке.

– А, ну да! – сказала она. – Доктор выписал мне рецепт, в котором оказался галоперидол.

– Это из-за бессонницы? Ты что, не спишь?

– Не сплю? – спросила она. – С чего ты взял?

– От чего было лекарство?

– Успокаивающее.

– Ты ходишь к психиатру?

– Нет!

– Ты хочешь пойти к психиатру?

– Боже мой, нет! Я просто переживаю насчет круиза.

– Насчет чего конкретно ты так переживаешь?

– Насчет пролива Дрейка. И людей. Ну, ты знаешь.

– Вообще-то нет.

– Там будет куча народу. Я не слишком хорошо себя чувствую на людях.

– Думаю, тебе надо с кем-то посоветоваться.

– Вот я с тобой и советуюсь.

– С профессионалом.

– Я как-то пыталась. Пустая трата времени и денег. – Она наклонилась вперед и зашептала: – Слушай, около окна стоит парень в костюме. Я его вижу четвертый раз за три дня.

И знаешь что? Если ты сейчас на него посмотришь, его там не будет.

Я обернулся. Человек в костюме удалялся по тротуару.

– Что я говорила?

– Ты хочешь сказать, за тобой следят?

– Пока неясно.

Рыбацкие жилеты, сон в общественном месте, психотропы, а теперь еще и мания преследования?!

Когда Би было два года, она страстно полюбила книжку, которую мы с Бернадетт сто лет назад купили в Риме у уличного торговца.

РИМ: прошлое и настоящее.

Путеводитель по историческому центру Древнего Рима с реконструкциями памятников.

В книге поверх фотографий сегодняшних руин наложены изображения зданий в пору расцвета Древнего Рима. Би сидела на больничной койке, привязанная к мониторам, и часами листала эти картинки. У книги была пухлая красная пластиковая обложка, и Би ее жевала.

Я понял, что сейчас передо мной прошлое и настоящее Бернадетт. Между той женщиной, в которую я влюбился, и этой, сидящей напротив и полностью неуправляемой, зияет пропасть.

Мы вернулись домой. Бернадетт уснула, а я залез в ее шкафчик с лекарствами. Он был битком набит пузырьками, на этикетках которых расписалась целая армия врачей: ксанакс, клоназепам, амбиен, хальцион, тразодон… Все пузырьки были пустые.

Доктор Куртц, я не стану делать вид, будто понимаю, что с моей женой. Это депрессия? Маниакально-депрессивный психоз? Она сидит на таблетках? У нее паранойя? Не знаю, что там еще может быть при нервном срыве. Как ни назови – думаю, не ошибусь, если скажу, что моя жена нуждается в содействии медиков.

Ханна Диллард прекрасно отзывается о вас, доктор Куртц, а также о той неоценимой помощи, какую вы оказали Фрэнку в тяжелый для него период жизни. Если я ничего не путаю, сначала Фрэнк сопротивлялся лечению, но вскоре поменял свое отношение к нему. А на Ханну ваши усилия произвели такое впечатление, что она вошла в общественный совет вашей клиники.

Через две недели мы с Бернадетт и Би должны отправиться в Антарктиду. Бернадетт явно не хочет ехать. Думаю, будет лучше, если в Антарктиду поедем только мы с Би, а Бернадетт ляжет в «Мадрона Хилл». Вряд ли ей понравится эта идея, но для меня очевидно, что ей необходимо отдохнуть и восстановиться под профессиональным наблюдением. С нетерпением жду вашего совета.

Искренне ваш,

Элджин Брэнч

Часть II
Бернадетт: прошлое и настоящее

Архитектурный конкурс

Спонсор: «Зеленые строители Америки»

ПРЕСС-РЕЛИЗ

«Зеленые строители Америки» и Фонд Тернера объявляют:

20×20×20

Двадцатимильный дом

Двадцать лет спустя

И еще через двадцать лет

Крайний срок подачи заявок: 1 февраля.

Двадцатимильного дома Бернадетт Фокс больше не существует. Сохранилось лишь несколько фотографий, тогда как все чертежи мисс Фокс, насколько известно, уничтожила. Однако с каждым годом этот проект становится все более актуальным. В честь двадцатилетия Двадцатимильного дома «Зеленые строители Америки» совместно с Фондом Тернера приглашают архитекторов, студентов и строителей представить на конкурс проекты реконструкции дома, а заодно поговорить о том, каким будет зеленое строительство в следующие двадцать лет.

Задача: представить план постройки односемейного жилого дома площадью 4200 кв. футов с тремя спальнями на участке по адресу: Лос-Анджелес, Малхолланд-драйв, владение 6528. Ограничение, установленное мисс Фокс, сохраняется: все используемые материалы должны быть добыты в радиусе двадцати миль от строительной площадки.

Победитель будет объявлен на ежегодном празднике «Зеленых строителей Америки» и Американского института архитектуры (АИА) в Центре искусств Гетти и получит приз в размере 40 тысяч долларов.

Суббота, 11 декабря

Письмо профессора архитектуры ЮКИА Пола Йеллинека парню, на которого мама наткнулась возле библиотеки

Джейкоб!

Раз уж вы заинтересовались Бернадетт Фокс, посылаю вам фрагмент ее жития, который выйдет в февральском номере «Артфорума». Меня попросили проверить его на предмет вопиющих ляпов. Если вам захочется сообщить автору статьи, что вы видели Бернадетт, прошу вас этого не делать. Бернадетт явно не хочет, чтобы ее находили, и я считаю, что мы должны уважать ее решение.

Пол

* * *

PDF – файл статьи в журнале «Артфорум»

«Святая Бернадетт: самый влиятельный архитектор, о котором вы никогда не слышали»

– Какой архитектор вызывает у вас восхищение? С таким вопросом представители Ассоциации архитекторов и строителей Америки недавно обратились к тремстам студентам-архитекторам. Ответы были ожидаемые: Фрэнк Ллойд Райт, Ле Корбюзье, Мис ван дер Роэ, Луис Кан, Рихард Нойтра, Рудольф Шиндлер – за одним исключением. В компанию великих мужчин затесалась одна женщина, которую практически никто не знает.

Бернадетт Фокс – личность по многим причинам исключительная. Еще совсем юной девушкой она заявила о себе в преимущественно мужской профессии; в 32 года получила так называемый грант для гениев – стипендию Мак-Артура; спроектированная ею мебель находится в постоянной экспозиции Американского музея народного искусства; ее считают пионером движения за зеленое строительство; единственный возведенный ею дом не сохранился; она ушла из архитектуры двадцать лет назад и с тех пор больше ничего не строила.

Любого из этих фактов хватило бы, чтобы привлечь к архитектору внимание. Все вместе они указывают на рождение выдающегося таланта. Но кем была Бернадетт Фокс? Гением, открывшим молодым женщинам путь в архитектуру? «Зеленой» до появления «зеленых»? И где она сейчас?

«Артфорум» побеседовал с людьми, которые сотрудничали с Бернадетт Фокс. Ниже мы предлагаем вниманию читателей результаты нашей попытки разрешить эту загадку.

В середине восьмидесятых передовая линия битвы за будущее архитектуры пролегала через Принстон. Модернистская школа переживала расцвет, ее последователи пользовались уважением и влиянием. Им противостояли постмодернисты во главе с преподавателем Майклом Грейвсом, только что построившим знаменитое муниципальное здание в Портленде. Своим остроумием, декоративностью и эклектикой оно спорило с аскетизмом, минимализмом и формализмом модернистов. Тем временем под предводительством бывшего принстонского профессора Питера Айзенмана собирал силы агрессивный блок деконструктивистов. Они отвергали и модернизм, и постмодернизм, предпочитая фрагментарность и геометрическую непредсказуемость. От студентов Принстона недвусмысленно требовалось решить, на чьей они стороне, а затем вооружиться до зубов и биться не щадя живота своего.

Элли Саито училась в Принстоне на одном курсе с Бернадетт Фокс.

ЭЛЛИ САИТО: В качестве дипломной работы я спроектировала чайный домик для туристического центра на горе Фудзи. Он был похож на взорванный цветок сакуры: много отдельных розовых лепестков, разлетающихся в стороны. На показе я отвечала на вопросы. Бернадетт оторвалась от своего вязания и спросила:

– А куда обувь ставить?

Все обернулись на нее.

– Кажется, в чайных домиках принято разуваться? Куда тут ставить обувь?

Сосредоточенность мисс Фокс на прозе жизни не прошла мимо внимания профессора Майкла Грейвса. Он взял ее на работу в свое нью-йоркское бюро.

ЭЛЛИ САИТО: Из всей группы он предложил работу только Бернадетт. Это был серьезный удар для остальных.

МАЙКЛ ГРЕЙВС: Мне не нужны архитекторы с самомнением и идеями. Самомнения и идей у меня своих хватает. Мне нужны люди, способные решать задачи, которые перед ними ставлю я. В Бернадетт меня поразила радость, с какой она бралась выполнять любые задания, хотя большинство студентов сочли бы это ниже своего достоинства. Безликие рабочие пчелы редко выбирают профессию архитектора. Поэтому, стоит вам обнаружить такую пчелку, вы в нее вцепляетесь.

Фокс была младшей в группе, проектировавшей здание компании «Дисней» в Бербанке. Ей поручили самую черную работу – начертить туалеты в административном крыле.

МАЙКЛ ГРЕЙВС: Бернадетт доводила нас до исступления. Она желала знать, как много времени проводит в офисе руководство, как часто и в какое время дня собирают совещания, сколько народу их посещает, каково количественное соотношение мужчин и женщин… Я позвонил ей и спросил, что, черт возьми, она делает.

– Мне надо знать, какие задачи решает мой проект.

– Майклу Эйснеру надо отлить так, чтобы его никто не видел.

Хотел бы я сказать, что держал ее при себе потому, что разглядел в ней неординарные способности, но в действительности мне нравилось, как она вяжет. Она подарила мне четыре свитера, я до сих пор их ношу. Дети норовят их умыкнуть, а жена – отдать в «Гудвилл», но я ни за что с ними не расстанусь.

Начало строительства диснеевского здания несколько раз откладывали из-за проблем с получением разрешения. На общем собрании мисс Фокс представила алгоритм укрощения департамента строительства. Грейвс послал ее в Лос-Анджелес на стройплощадку.

МАЙКЛ ГРЕЙВС: Я один жалел, что она уезжает.

Полгода спустя диснеевский проект был завершен. Грейвс предложил мисс Фокс вернуться в Нью-Йорк, но она успела оценить лос-анджелесскую архитектурную свободу. По рекомендации Грейвса ее приняли в фирму Ричарда Майера, который в тот момент занимался Центром искусств Гетти. Она была в числе шести молодых архитекторов, которым поручили найти, закупить и проверить шестнадцать тысяч тонн известкового туфа для облицовки здания музея. В 1988 году Бернадетт Фокс познакомилась со специалистом по компьютерной анимации Элджином Брэнчем. Через год они поженились. Бернадетт захотела построить себе дом. Их риелтором была Джуди Толл.

ДЖУДИ ТОЛЛ: Это была очаровательная юная пара. Оба умные и привлекательные. Я пыталась продать им дом в Санта-Монике или в Палисейдсе. Но Бернадетт настаивала на приобретении участка под строительство. Я показала им заброшенную фабрику на Венис-бич – ее продавали по стоимости земли.

Она все осмотрела и сказала: «Идеально». К моему ужасу, она имела в виду само здание. Ее муж удивился не меньше моего. Но он ей доверял. Что ни говори, а все всегда решают жены.

Фокс и Брэнч купили бывшую фабрику очков «Бибер Бифокал». Вскоре они на какой-то вечеринке познакомились с Полом Йеллинеком и Дэвидом Уокером – двумя людьми, которые оказали существенное влияние на профессиональную судьбу мисс Фокс. Йеллинек – архитектор, профессор Южно-Калифорнийского института архитектуры (ЮКИА).

ПОЛ ЙЕЛЛИНЕК: В тот день они с Элджи подписали договор на покупку «Бибер Бифокал». Бернадетт вся прямо светилась и заразила своим энтузиазмом остальных гостей. Она сказала, что на фабрике остались станки и куча ящиков с бифокальными очками, и ей не терпится «что-нибудь со всем этим сделать». Слушая ее горячечные бессвязные речи, никто не угадал бы в ней профессионального архитектора, тем более – любимицу Грейвса.

Строительным подрядчиком был Дэвид Уокер.

ДЭВИД УОКЕР: За десертом Бернадетт попросила меня выступить ее подрядчиком. Я сказал, что порекомендую ей кого-нибудь. «Нет, – ответила она, – мне нравитесь вы». И велела прийти в субботу и привести рабочих.

ПОЛ ЙЕЛЛИНЕК: Когда Бернадетт сказала, что занимается закупкой туфа для Гетти, я все понял. У меня друг там работал. Они заставляют талантливых архитекторов пахать как на конвейере, низводят их до роли мелких клерков. Такая работа разрушает душу. Фабрика очков не давала Бернадетт забыть, что она стала архитектором потому, что ей хотелось строить.

Фабрика «Бибер Бифокал» представляла собой коробку из шлакоблока площадью три тысячи квадратных футов, с потолками в 11 футов, ленточными окнами и застекленной крышей. Фокс потратила два года, превращая промышленное здание в жилой дом. Подрядчик Дэвид Уокер наблюдал за этим процессом.

ДЭВИД УОКЕР: Снаружи это выглядело ужасно. Но заходишь внутрь – а там все залито светом. В ту первую субботу я по просьбе Бернадетт привел нескольких рабочих. У нее не было ни проекта, ни разрешения на реконструкцию. Она вручила нам метлы, швабры и скребки и отправила мести полы и мыть окна и стеклянную крышу. Я спросил, заказать ли контейнер для мусора. В ответ она заорала: «Нет!»

На протяжении следующих трех недель Бернадетт собирала все, что было в здании, – тысячи пар бифокальных очков, ящики с линзами, стопки картонных листов для будущих коробок, оборудование для резки и шлифовки стекла – и раскладывала на полу.

По утрам, приходя на фабрику, я заставал ее уже на месте. За спиной у нее болтался рюкзак, из которого тянулась шерстяная нитка. Она беспрестанно вязала и наблюдала за происходящим. Мне сразу вспомнилось детство – бывало, высыплешь на ковер кубики «лего», а потом сидишь и думаешь, что бы из них построить.

Как-то в пятницу она забрала с собой ящик очков в проволочной оправе, а в понедельник принесла их обратно, связанные проволокой. Получилась такая как бы кольчуга из очков. Но прочная и на вид потрясная! Бернадетт засадила парней за работу. Дала каждому кусачки и плоскогубцы и показала, что делать. Из тысяч старых очков они сплели ширмы, которые она использовала вместо внутренних стен.

Зрелище было еще то: мексиканские мачо сидят на солнышке в креслах и вяжут. А им нравилось. Они включали эту свою музыку – ранчеру – и сплетничали, как девчонки.

ПОЛ ЙЕЛЛИНЕК: У Бернадетт не было никакого замысла. Все началось с вязания и очков. Потом появились столешницы из линз и ножки столов из деталей станков. Это было здорово. Я приводил к Бернадетт студентов, и они ей помогали, получая за это дополнительные баллы.

Одна из кладовок в «Бибер Бифокал» была до потолка набита каталогами. Бернадетт склеила их в твердые кубы четыре на четыре фута. Как-то вечером мы напились, взяли бензопилу и вырезали из них кресла. Они стали гостиным гарнитуром.

ДЭВИД УОКЕР: Скоро стало очевидно, что она старается ничего не покупать и использовать только то, что под рукой. Это была такая игра. Уж не знаю, можно ли это назвать архитектурой, но весело было. Это точно.