Текст книги "Самовоспитание и самообучение в начальной школе (сборник)"

Автор книги: Мария Монтессори

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава IV. Подготовка учительницы

Возможность наблюдать психическую жизнь ребенка, следить за тем, как развиваются в нем его естественные свойства, как он реагирует на стимулы экспериментов, превращает самую школу в действии в род научной лаборатории для психогенетического изучения человека. Школа, быть может, даже в ближайшем будущем, станет самой совершенной опытной станцией психологов.

Подготовлять такую школу возможно лучше – значит не только создавать «более идеальный метод воспитания детей», но и накапливать материалы для обновления науки. Известно, что для работы в лаборатории требуется предварительная подготовка («препарирование») материалов для наблюдений. Чтобы наблюдать движение простой клетки, нужно предметное стекло, особый раствор, где бы живые клетки продолжали жить, нужно обзавестись культурами и т. п. Для этого существует особая специальность так называемых препараторов. Это – не ассистенты или помощники профессоров, а особые служащие, чаще всего бывшие старшие служители при лабораториях, превратившиеся в специалистов-мастеров.

Теперь же при научных работах «препараторы» – почти всегда сами научные работники или люди с высшим образованием. На самом деле их работа чрезвычайно ответственная: они должны обладать познаниями по биологии, физике, химии, и чем лучше они подготовлены, чем больше их подготовка приближается к подготовке ученых, тем вернее и быстрее из работы над их материалом могут быть сделаны научные выводы.

И странно, что среди научных натуралистических лабораторий только лаборатория «экспериментальной психологии» считает возможным обойтись без особой организации для подготовки субъектов наблюдения. Если бы заговорили с психологом об организации работы «препаратора», он понял бы это как подготовку приборов для опытов в том же духе, как это происходит в физической лаборатории.

Необходимость подготовки живого существа, на котором можно было бы наблюдать определенные явления, психологом еще не осознана; если для наблюдения над клеткой, над микробом ученый нуждается в «препараторе», то насколько же важнее иметь такого «препаратора», когда дело идет о наблюдении над человеком. Психологи, видимо, полагают, что они могут подготовлять субъектов для своих наблюдений, привлекая их внимание словом, могут объяснить им, как они должны себя вести, чтобы эксперимент дал соответствующий результат; первый попавшийся человек, случайный посетитель лаборатории, подходит для эксперимента. Короче, современный психолог действует, как ребенок, который ловит бабочку, рассматривает ее один миг и отпускает; он ничем не напоминает биолога, естествоиспытателя, заботящегося прежде всего о том, чтобы для наблюдения все было тщательно подготовлено в лаборатории.

В наших экспериментах картина психологического развития, если и не отличается всегда полнотой, показывает ту чуткость, осторожность, с которой необходимо предоставлять ребенку средства развития и, что еще важнее, уважать его свободу. Такие условия в высшей степени существенны, чтобы психические явления действительно имели место и могли составить настоящий «материал для наблюдения». Все это требует специальной обстановки и подготовленного персонала, составляющих вместе нечто целое, гораздо более сложное и организованное, чем обычная лаборатория натуралиста. Такой «лабораторией» может быть только наиболее совершенная, организованная на научных основах школа, где учитель – «препаратор» нового типа, т. е. научный работник.

Конечно, не всем школам удается достичь такого научного идеала. Но все же, несомненно, задача школы и задача учителя – идти по пути экспериментальной науки. Охранять психическую жизнь детей – это значит дать им средства развития и свободу жить; это должно стать «естественным правом» детей нового поколения. Как философская и социальная концепция, это право должно изменить теперешнее положение, которое знает только «обязательство доставлять обучение», – обязательство, ложащееся тяжелым бременем не только на государственный бюджет, но и на силы и здоровье подрастающего поколения. Если психические проявления детей в народной школе не дают материала для обобщения психологии как науки, они становятся самоцелью, как, например, самоцель – красота природы.

Новые школы, во всяком случае, не должны создаваться для нужд науки, их цель – обслуживать человечество. Пусть учитель с радостью наблюдает распускающуюся жизнь и наслаждается соприкосновением с душой ребенка, хотя бы он сам и не мог ничего внести в науку. Несомненно, что при моем методе воспитания личность и социальное положение воспитательницы получит новое развитие.

Уже после наших первых, еще не вполне организованных, экспериментов выявился новый тип учительницы: у нас директрисса (учительница) молчалива, не сообщает знаний, а наблюдает; она перестала быть непогрешимой; смирение, скромность – ее добродетели.

Этот переворот напоминает то, к чему должен был прийти университетский профессор, когда позитивные науки стали играть роль. Как далек почтенный профессор старого времени в своей тоге, восседающий на возвышении, как на троне, и вещающий истины с такой непреложностью, что слушатели должны были не только верить всему, что он говорил, но и клясться «in verrba magistri», от современного профессора с его простотой в одежде и в манере преподавания!

Учащиеся знают, что их наибольшее движение вперед начинается с того момента, когда они способны «проверить» истинность положений, выдвигаемых профессором, или своей работой давать дальнейшее движение науке, приобщаться к числу тех, кто внес свою лепту в науку или открыл новые истины.

Почет и иерархия, царившие когда-то в этих школах, уступили свое место интересу к ожидаемым химическим и физическим или другим естественным явлениям, которые могут быть установлены в процессе изучения, и перед этим все остальное стушевывается. Вся организация аудитории служит этой новой цели; если изучение известного явления требует света, все стены стеклянные; если необходима темнота, аудитория устраивается так, что ее можно обратить в camera obscura. Важным является только одно – изучаемое явление должно иметь место, будь то дурной запах, аромат, электрическая искра, сокращение мускула лягушки, звучание резонаторов Гельмгольца и т. п.

Всё равно перед лицом науки, и всё входит в ее опыты. Одно страстное всепоглощающее стремление – это стремление установить истину. И новое поколение требует от науки именно этого, а не разных ораторских приемов, красивых жестов и т. п. аксессуаров преподавателей, стремившихся овладеть вниманием.

Наша молодежь проявляет теперь гораздо больше страсти к знанию, чем просто внимания к внешности, и нередко уходит из аудитории, не сохранив в памяти ни голоса, ни жестов профессора.

Это не значит, что тут нет уважения и любви к учителю. Только уважение современного студента к великому ученому и благодетелю человечества, скромно, в холщевой блузе стоящему среди них, сильно разнится от прежнего страха, смешанного с насмешкой, перед профессором в парике и особой тоге.

Реформа школы и учительницы должна пойти по этому же пути.

Когда в школе все сосредоточивается вокруг основных фактов и таковыми являются естественные проявления детей, школа входит в орбиту науки. Тогда-то в учительнице должны проявиться те черты, которые необходимы для научной работы.

У адептов науки мы находим общие черты, независимо от содержания их научной работы. Зоологи, физики, химики, астрономы, ботаники, хотя по содержанию их знания совершенно различны, – все являются представителями позитивной науки и отличаются общими характерными признаками от метафизиков прошлого. Эти общие черты связаны не с содержанием научной работы, а с методом. Если педагогика стремится занять место среди позитивных наук, она должна принять их метод. И учительница должна подготовлять себя не посредством содержания, а посредством метода.

Отличительной чертой педагога должно быть скорее качество, чем известная степень культуры. Основное «качество» – способность «наблюдения». Это качество столь важное, что позитивные науки назывались также «науками наблюдательными» – термин, замененный теперь термином «экспериментальные науки» для тех областей знаний, где наблюдение соединяется с экспериментом.

Теперь ясно, что обладание знаниями и внешними чувствами еще недостаточно, чтобы сделать человека способным наблюдать; это – своего рода навык, привычка, которая развивается практикой. Когда неопытному человеку показывают в телескоп какое-нибудь явление звездного неба или детали клетки в микроскоп, то сколько бы ему ни старались объяснить, что он должен увидеть, он не увидит.

Хорошо известно, что когда какое-нибудь новое открытие надо сделать понятным широким кругам, приходится отмечать его более грубые стороны. Непосвященные не могут понять тончайшие детали, составляющие как раз самую сущность открытия. И это потому, что они неспособны наблюдать.

Чтобы наблюдать, необходимо быть к этому «подготовленным», – вот истинный путь к науке, потому что, если не замечают явления, это все равно как бы самого явления и не существовало; душа ученого всецело захвачена страстным интересом к тому, что он видит. Тот, кто «подготовлен» к «видению», начинает чувствовать интерес к явлению, этот интерес и становится двигательной силой научного исследования, создает научного работника. Как в маленьком ребенке внутренняя координация, организующееся «я» образует как бы центр кристаллизации, вокруг которого формируется все его внутреннее психическое содержание, так в учительнице интерес к наблюдаемому явлению служит своего рода центром для самопроизвольной организации личности.

Способность «наблюдения» подразумевает в человеке и ряд других, хотя и менее значительных качеств: например, терпение. По сравнению с ученым неподготовленный человек не только слеп и не видит ни простым, ни вооруженным глазом, – он также «нетерпелив». Если астроном не нашел еще фокуса в телескопе, несведущий наблюдатель не может дождаться, пока все будет налажено. Научный работник производит все подготовительные работы, даже не замечая, что это – длинный и кропотливый процесс, а посторонний делу человек возмутится, сочтет, что он здесь напрасно теряет время.

На самом деле вопрос для него не в недостатке времени, а в том, что у него нет терпения. Тот, у кого нет терпения, не может по-настоящему оценить то, что он видит; ему понятны только его собственные импульсы и его самоудовлетворение. Он рассчитывает время только по собственной активности. То, что дает ему удовлетворение, может совершенно не иметь никакой объективной ценности, и это не играет роли; для него ценно то, что приносит ему удовлетворение. И если он сам удовлетворен, то нет вопроса о потере времени. И наоборот, он не может вынести и считает потерей времени собственное нервное напряжение, момент сдерживания, ожидание, если ожидаемые им результаты не наступили немедленно. Недаром существует народная итальянская пословица: aspettare e non venire e una cossa da morire (ждать того, что не происходит, – смертельная вещь). Эти нетерпеливые люди очень похожи на суетливых крикунов, которые обычно исчезают, как только начинается настоящее дело.

Нужно основательное воспитание, чтобы побороть такое отношение. Нам необходимо овладеть нашей волей, контролировать самих себя, если нам хочется действительно связаться с внешним миром и воспринять его ценность. Без такой подготовки невозможно достаточно внимательно относиться ко всем тем мелочам и деталям, из которых наука делает свои выводы.

Способность длительно и точно изучать вопрос, имеющий, видимо, второстепенное значение, – очень ценное качество для того, кто хочет двигать вперед науку. Каждый физик, химик, биолог производит с величайшим терпением целый ряд мельчайших и скучных предварительных операций, необходимых для его работы.

Эти навыки «смирения», покорности – важный элемент терпения. Настоящий ученый обладает смирением. Для него нет ничего слишком незначительного, на что он отказался бы отдавать свои силы, все свое время. Он ищет истину, вместе со своими учениками добивается разрешения вопроса, толкает их на активность, а не на простое усвоение выдвинутой доктрины.

Но высшая форма смирения в людях науки проявляется в их способности к самоотречению, и не только по отношению к внешним вещам, но и по отношению к духовным благам, таким, как зарождающееся убеждение, любимая идея и т. п. Перед лицом истины у человека науки нет предвзятости – он готов отказаться от своих любимых идей, чтобы двинуться вперед. Так постепенно он очищается от ошибок и сохраняет свой ум всегда свежим, ясным, простым, как сама истина, с которой он стремится соединиться. Не потому ли теперь всякий специалист по детским болезням пользуется гораздо большим уважением и лучшим социальным положением, чем учитель? А ведь специалист только устанавливает истины, касающиеся тела ребенка, учитель же покрывает ошибки его души.

Что было бы, если бы учитель, учительница искали истину в душе ребенка! Чтобы подняться до такой высоты, воспитатель должен проникнуться смирением, самоотречением и терпением, он должен отказаться от своей гордости, основывающейся на суетной пустоте.

И действительно, учитель должен быть больше, чем все другие люди науки, потому что те всегда остаются вне предметов изучения: электрическая энергия, химическая энергия, жизнь микробов, звезды – все эти вещи отличны и далеки от ученого. Объект учителя – сам человек; психические проявления ребенка вызывают в воспитателе кое-что большее, чем только интерес к явлению. Он получает от них как бы толкование самого себя, и его чувства дают отзвук при соприкосновении с другими душами. <…>

Духовными свойства учительницы должны быть потому, что предмет ее наблюдений – человек, и характерные особенности объекта ее наблюдений духовны. <…>

Cложная программа наблюдений должна включать и физические стороны ребенка, потому что как раз подготовкой для более сложных задач должно служить знание физических нужд ребенка от рождения до того момента, когда он начинает развиваться настолько, что делается доступной воздействию и его психическая жизнь. Под всем этим я не подразумеваю для учительницы просто теоретического курса анатомии, физиологии и гигиены. Это скорее «практика» среди маленьких детей – практика, имеющая целью следить со всевозможной точностью за их развитием и предвидеть все их физические нужды. Учитель, учительница должны готовиться по методу биологических наук, изучая наглядно те же области, как и студенты естественники и медики в их первых экспериментах в лабораториях, пока они смогут проникнуть в более глубокие проблемы изучаемой ими отрасли науки. <…>

То же самое должно быть книгой новой учительницы, азбукой, которая формирует ее психику для того, чтобы она могла направлять детскую жизнь. Такая подготовка должна разбудить в сознании воспитательницы понимание жизни, совершенно ее преобразующее, вызывающее в ней особенную «активность», особые «способности» для выполнения ее задачи. Воспитательница должна стать для ребенка провидением «материнской» силы.

Но все это – только одна сторона «подготовки». Учительница не может оставаться на пороге жизни, подобно тем исследователям науки, которые наблюдают растения и животных и удовлетворяются тем, что им открывают морфология и физиология. Задача учительницы не должна также ограничиваться вниманием к «расстройствам функций тела», наподобие специалистов по детским болезням, интересующихся только патологией. Воспитательница должна понимать ограниченность этих наук. Она же и в храме жизни, и в храме науки среди множества верующих является священнослужителем.

Ее сфера деятельности должна быть обширнее и прекраснее – она готовится наблюдать «внутреннюю жизнь человека», ограниченное поле чудес органической материи для нее недостаточно; все духовные плоды истории человечества и религии необходимы для удовлетворения ее духовного голода. Высокие проявления искусства, любви, святости характерны для жизни, которую она должна не только наблюдать, но и обслуживать, и которая в то же время и ее «собственная жизнь». Не что-нибудь далекое от нее, холодное, сухое! Ее внутренняя жизнь – жизнь, общая со всеми людьми, единственно реальная жизнь человека.

Научной лабораторией, природой, где учительница учится «наблюдать явления внутренней жизни», должна будет стать школа, где свободные дети развиваются с помощью материала для развития.

И когда учительница чувствует, что в ней загорается пламенный интерес к духовным проявлениям ребенка, глубокая радость и ненасытная жажда наблюдения детей, тогда она знает, что она – «посвященная».

Тогда она начинает делаться «учительницей».

Глава V. Среда

Не только учительница, но и сама обстановка и атмосфера школы должны подвергнуться изменению.

Ввести в обыкновенную школу «материал для развития» – это еще далеко не значит вполне обновить школу. Школа должна стать местом, где ребенок может жить на свободе, и эта свобода – не только духовная свобода его внутреннего роста. Весь организм ребенка, его физиологические потребности, его моторные активности должны найти в школе «наилучшие условия» развития. Сюда входит все, что уже открыто в защиту ребенка гигиеной физического развития.

В школе легче всего провести и через школу популяризировать реформу детской одежды, добиться, чтобы одежда соответствовала требованиям гигиены, была опрятной, удобной для разнообразных движений и давала бы ребенку возможность самому раздеваться и одеваться. В школе можно знакомить с гигиеной питания; и было бы серьезным делом в области социальных преобразований показать широким кругам, что многие практические меры ведут к экономии, что элегантность и изящество сервировки сами по себе ничего не стоят, более того, как раз наоборот – требуют простоты и умеренности, а, следовательно, и уменьшения расходов. <…>

К помещению свободной школы должны быть предъявлены специальные требования: с гигиеной психики следует считаться в той же мере, как и с гигиеническими требованиями физического воспитания. Правила гигиены тела привели к значительному увеличению размеров классов, установлена «кубатура» воздуха на каждого ребенка.

Из гигиенических соображений увеличивается число уборных, устраиваются ванны; полы и стены делаются из такого материала, чтобы их было легко мыть. Отапливаются школы по правилам гигиены; в школах вводятся горячие завтраки; также сад при школе или открытые террасы считаются очень важным фактором для физического благополучия ребенка. Большие окна дают классам достаточное освещение; в школах давно уже устраиваются гимнастические залы со сложными и дорогими приспособлениями и аппаратами.

Наконец, парта самой сложной конструкции со всякими приспособлениями для ног, для рук, для спины держит ребенка в полной неподвижности и стремится в то же время обезвредить последствия этой неподвижности – это уже довольно печальное проявление принципов «школьной гигиены»! В современной школе однообразная белизна всех предметов школьного обихода и возможность мыть каждую вещь знаменует собой расцвет эпохи, когда борьба с микробом кажется единственным средством спасения жизни.

Гигиена психики теперь проблема каждой школы – ее правила, ее принципы не сложнее, чем те, что уже получили признание со времени проникновения в школу гигиены физического воспитания. Эти принципы требуют увеличения размеров классов, но не для процессов дыхания: центральное отопление дает возможность держать окна открытыми и сводит на нет все вычисления о нужных каждому ребенку кубических футах воздуха; большое пространство необходимо для свободы движения, которое должно быть позволено ребенку. Достаточно такого увеличения размеров класса, чтобы ребенок мог свободно двигаться среди мебели. Если бы речь шла об «идеале» то следовало бы требовать, чтобы класс «психического развития» был вдвое больше класса «физического развития». Каждый знает, насколько удобнее жить, когда часть комнаты ничем не заставлена и есть возможность двигаться свободно. Легче дышится в незагроможденной комнате. <…>

В одном Доме ребенка в деревне (Дом ребенка памяти маркизы Carlo Guerrieri Gonzaga) мы начали изучение вопроса о «художественной» обстановке. Каждый уголок Италии таит какое-нибудь сокровище местного искусства; нет местечка, где бы в старые времена не существовало каких-нибудь удобных и изящных вещей, воплощающих в себе практичность и художественное чутье. Почти все эти сокровища теперь рассеяны по всему миру, и даже самое воспоминание о них скоро исчезнет под влиянием нелепых и однообразных («гигиенических») мод нашего времени.

Мне кажется чудесным план нашей директрисы Марии Маранни заняться обследованием старинного деревенского искусства и воспроизвести в мебели для Дома ребенка формы и окраску столов, стульев, шкафов, посуды, рисунок тканей и вообще декоративные мотивы, встречающиеся в старинных усадьбах. Оживление деревенского искусства вернуло бы в употребление много полезных предметов, служивших бедноте в эпоху более бедную, чем наша, – это было бы «откровением экономики». Если бы вместо парт делали для школ кое-какие из этих изящных вещей, школьная обстановка учила бы нас, как создается прекрасное из топорного и безобразного, если очистить его от излишних украшений. Ведь красота – плод вдохновения. Все эти практические реформы возникнут в результате духовной утонченности, а не какого-нибудь особенного изобилия и разнообразия материалов.

Если когда-нибудь изучением старины займутся в каждой итальянской деревушке, – ведь каждая обладает своими собственными художественными традициями, – то, может быть, придут к «типам мебели и утвари», улучшающим вкус и облагораживающим привычки людей. Это бы обогатило мир «воспитывающей модой»; дух искусства народа, обладающего очень древней цивилизацией, мог бы вдохнуть новую жизнь в современное общество, задыхающееся от правил гигиены и от бесконечной борьбы с заболеваемостью и смертностью.

Право, современные «гигиенические постройки» с голыми стенами, с белой моющейся мебелью похожи на больницы. А школы – настоящие гробницы с рядами парт вроде черных катафалков. Парты недаром черные – они должны скрывать чернильные пятна, считающиеся такой же неизбежностью, как некоторые грехи и преступления современного общества. И никому не приходит в голову, что лучше их избегать, чем скрывать.

Классы с черными партами, с голыми серыми стенами, лишенными всяких украшений, должны служить определенной цели; кажется, что изголодавшийся, лишенный впечатлений дух ребенка будет лучше воспринимать малосъедобную интеллектуальную пищу, доставляемую ему учителем. Другими словами, все рассеивающие элементы должны быть удалены из обстановки, окружающей ученика, для того, чтобы учитель с помощью своих ораторских способностей и разных специальных приемов мог бы фиксировать на себе непокорное внимание ребенка.

Напротив, настоящая школа мысли не будет мешать красоте в обстановке работы. Никакое украшение не может развлечь ребенка, действительно поглощенного своей работой. Красота усиливает концентрацию мысли и освежает в минуты духовной усталости.

Хотя это звучит для многих странно, но если следовать принципам науки, то человек должен жить в художественной обстановке, и поэтому, если школа хочет стать «лабораторией для наблюдения человеческой жизни», в ее стенах необходимо собрать все красивое, как для бактериологической лаборатории нужно приобрести все, что нужно для культуры бактерий.

Детская мебель, столы, стульчики должны быть легкие; тогда дети могут с ними легко справляться, их легко передвигать, и, кроме того, что еще важнее, такие вещи по самой своей хрупкости становятся «воспитательным материалом». Из этих же соображений детям даются фаянсовые тарелки и стеклянная посуда для питья; это вещи-«доносчики», они говорят о грубых, беспорядочных и недисциплинированных движениях.

Таким образом, перед самим ребенком встает вопрос о самоуправлении, он сам старается приучить себя не задевать вещи, не опрокидывать, не ломать; он постепенно смягчает свои движения и научается ими свободно управлять, делается господином самого себя! Таким же путем ребенок привыкает не пачкать красивые и приятные вещи, украшающие его жизнь. Так ребенок продвигается по пути самосовершенствования или, другими словами, приучается координировать свои движения по собственной воле. Тот же процесс происходит в душе ребенка, когда, привыкнув к тишине и хорошей музыке, он старается избегать шума и резких звуков, потому что это неприятно для его собственного, воспитанного на гармонии, слуха.

Наоборот, когда ребенок сотню раз натыкается на тяжелую железную парту, едва сдвигающуюся даже от усилия взрослого рабочего; когда он делает тысячи чернильных пятен, незаметных на черной парте, или без конца роняет металлическую посуду, не разбивая ее, он и не замечает своих беспорядочных, неумелых движений, потому что внешняя обстановка жизни как бы лицемерно «скрывает» и укрепляет его недостатки.

Дети нуждаются в движении. Свободное движение – это стало теперь общепризнанным гигиеническим принципом. Когда говорят о «свободных детях», то подразумевается, что детям предоставлена свобода двигаться, т. е. бегать, прыгать и т. п. В наше время каждая мать понимает, что ее ребенку следует бывать в парке, на лугу, свободно бегать на воздухе. И когда мы говорим о свободе в школе, то обычно представляем себе физическую свободу, свободу движения, и тут перед нами встает образ свободного ребенка, прыгающего с парты на парту, бегающего, как сумасшедший, в тесном классе, натыкающегося на стены… Ясно, что «свобода движения» должна вызывать и другую мысль – о «большом пространстве»; и если ребенок вынужден проводить свое время в тесной комнате, – неизбежен конфликт между «свободой движения» и препятствиями, а, следовательно, неизбежен и беспорядок, несовместимый с дисциплиной и работой.

Но в области «гигиены психики» свобода передвижения не ограничивается лишь примитивом моторных движений. Можно бы сказать о щенке или котенке то, что говорится о детях, – они должны быть свободными, бегать, прыгать и уметь это сделать, как на самом деле они и делают: прыгают и бегают в парке и на лугу, как дети, или вместе с детьми. Но если бы ту же идею свободы мы хотели ввести в жизнь птицы, нам бы пришлось сделать кое-какие специальные приготовления: принести ветку с дерева или наладить насест, чтобы была опора для коготков птицы, потому что они не приспособлены к земле, а лучше всего держатся на палке, подставке. Мы знаем, что птица, которую пустили бы свободно двигаться по бесконечной равнине, была бы довольно несчастна.

Почему же нам не приходит в голову, что если необходимо подготовить особую обстановку, чтобы обеспечить свободу движения птице и рептилии, то, пожалуй, с нашей стороны допускается какая-то ошибка, когда детям мы предоставляем такую же форму свободы, как собакам и котятам? И действительно, дети, когда мы просто оставляем их на свободе, часто проявляют нетерпение, ссорятся, плачут. Дети постарше стараются что-нибудь изобрести, чтобы скрыть от самих себя скуку и унижение хождения ради хождения, беганья ради беганья. Они ищут для всего этого цели, малыши просто капризничают. И редко активность детей, оставленных совершенно без внимания, находит себе разумное применение. Она не способствует развитию; организм развивается только физически, идут чисто растительные процессы. Движения детей делаются неуклюжими, они изобретают нелепые манеры, прыжки, ходят, раскачиваясь, легко падают, бьют и ломают вещи. Ясно, что ребенок не похож на свободно прыгающего котенка, все движения которого полны грации, очарования и совершенствуются в процессе прыганья, беганья – его естественной стихии.

В моторном инстинкте детей не заложено, очевидно, грации и естественной склонности к совершенствованию. Отсюда вывод – движение, достаточное для развития котенка, не вполне подходит ребенку. И поскольку природа ребенка отличается от природы котенка, должен быть и другой путь к свободе ребенка.

Когда ребенок двигается без осмысленной цели, без внутреннего руководящего начала, тогда движение его утомляет. Ведь и взрослых охватывает ужас при мысли о том, чтобы двигаться без цели. Одно из жестоких наказаний для рабов состояло когда-то в том, чтобы рыть глубокие ямы и снова их засыпать, т. е. делать бесцельную работу. Экспериментальные исследования проблемы усталости показывает, что осмысленная работа утомляет меньше, чем то же самое количество бесцельной работы. И теперь психиатры при лечении неврастении советуют не просто пребывание на свежем воздухе, а «работу на свежем воздухе».

«Восстанавливающая» работа – не продукт умственного усилия, а как бы побудитель координирования психомускульного организма. Таковы активности, направленные не на созидание предметов, а на их сохранение, как вытирание и мытье столов, метение пола, накрывание на стол, уборка посуды, чистка ботинок и т. п.

Это дела, выполняемые прислугой, чтобы сохранить вещи хозяина, – работа, очень отличная от работы рабочего, производящего самые вещи. Два рода работы глубоко различны. Одна работа очень проста, представляет координированную активность почти такого же порядка, как беганье, прыганье, просто лишь дает цель этим простым движениям. Наоборот, работа производителя включает процесс подготовительной интеллектуальной работы и состоит из серии очень сложных моторных движений, связанных с применением сенсорных навыков.

Первая – работа для маленьких детей, которым «необходимо двигаться, чтобы научиться координировать свои движения». Она состоит из так называемых упражнений практической жизни, соответствующих психическому принципу «свободы движения». Для этого достаточно подготовить подходящую обстановку и оставить детей на свободе, чтобы они могли отдаться инстинкту активности и подражания. Предметы, окружающие детей, должны соответствовать росту и силе детей: легкая мебель, чтобы дети могли ее легко переставлять, низенькие шкафчики, доступные им по росту, легко открывающиеся замки, выдвижные ящики, легкие двери, которые ребенок может легко отпереть и запереть, низкие вешалки для платья, щетки по руке ребенка, мыло, помещающееся в его ладони, чашки для умывания такой величины, чтобы дети сами могли их выливать, щетки для полов с короткими гладкими ручками, платья, легко снимающиеся, – вот какая обстановка располагает к активности. В такой обстановке ребенок постоянно, без утомления совершенствует свои движения и приобретает грацию и ловкость, точно так же как делается грациозным и ловким котенок, руководимый только инстинктом.