Текст книги "Женский день"

Автор книги: Мария Метлицкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Наутро на занятия пришла прежняя Вероника – тихая, серая и совсем некрасивая.

Больше всего она боялась, что мать, освободившись, тут же приедет за ней. Как ни тяжко было в детдоме, а возвращаться в поселок совсем не хотелось. Теперь ей снова снились кошмары: мать колотится в дверь ее комнаты, запертой изнутри на хилый крючок. Колотится и требует «вернуть законную дочь». А Вероника прячется в шкафу и умоляет девчонок не выдавать ее.

Мать кричит все громче, угрожая директору и воспитателям. Потом дверь распахивается, и она врывается в комнату. Вытаскивает Веронику из шкафа, сильно бьет по лицу и волоком тащит на улицу.

Через шесть лет, когда подходил к концу тюремный срок матери, жизнь Вероники превратилась в кромешный ад. Но время шло, а мать не появлялась. Вероника слегка успокоилась и написала отцовой сестре Гуле. Гуля ответила: «Да, эта гадина вернулась. Ходит по поселку и нагло смотрит в глаза честному народу. Все ей по хрену! Ни стыда, ни совести. Даже на кладбище у мужа не была, прощения на попросила. Словом, как была сволочью, так и осталась. Только сильнее поддавать начала и еще мужика завела – какого-то бомжару из районки притащила. Страшный, морда черная – словно обугленная».

Было понятно – мать за дочерью не спешит. Господи, неужели пронесло? Неужели не явится? Главное – чтобы не заявилась до окончания школы. А там – там Вероника уедет, и мать ее не найдет. Никогда.

Все получилось – отгуляли выпускной и стали собираться в дорогу. Катя уезжала к дальней родне в Кисловодск. Говорила, что там тепло, горы и фрукты. «Там и закончу медучилище, – мечтала Катя, – и буду работать в санатории. Там их полно! Тихо и сытно».

Надя мечтала уехать на море, которое она никогда не видела. И тоже в тепло. Решила податься в Одессу – выучиться на повара и остаться там навсегда. А если повезет, устроиться коком на корабле. С главной целью – выйти замуж за офицера. А там и загранка, и деньги. И еще – романтика!

Юлдузка планов долго не открывала. А потом сообщила, что едет в родное село. Зачем? Да родина там! Бабка с дедом, дядья.

– Так они ж тебя!.. – возмутились девчонки.

– Наплевать. Я им простила. Все равно – родня.

И снова ни слова про мать и отца.

Когда расставались, долго плакали и причитали. Тогда им казалось, что все эти годы были прожиты совсем неплохо и даже почти хорошо. И еще понимали – за все эти годы все они стали близкими, почти родней. Несчастные, брошенные, никому не нужные дети. А что будет дальше? И это «дальше» было страшнее, чем вся предыдущая жизнь. Потому что теперь о них снова никто не будет заботиться. Потому что снова они на пороге одиночества. И снова надо будет учиться выживать.

Вероникин аттестат состоял из сплошных пятерок. Портила все четверка по физкультуре. Золотая медаль ей не досталась – шептали, что «золото» отдают школам. А детдома – перебьются. Но ничего – досталась серебряная.

Она уехала в Р. Дали койку в общаге, и она стала готовиться к вступительным. Разумеется, она прошла. Койку за ней закрепили, и она начала осваиваться в новых реалиях. Город показался ей огромным – таким необъятным, что ей казалось, и за сто лет не обойти. Оказалось – ерунда. Уже через две недели она хорошо знала центр и даже окраины. Комната в общаге была на двоих. Вторую жиличку пока не заселили. Вероника набрала в библиотеке книжек, купила комплект красивого спального белья в нежный цветочек, теплый плед, радиоприемник и чайную пару. Каждый день она покупала по сто граммов любительской колбасы и белую булку. Потихоньку от комендантши кипятила кипятильником чай, съедала колбасу с булкой и один за другим проглатывала любовные романы.

Колбаса казалась ей самой восхитительной едой – в детском доме колбасы не давали. Два раза в неделю она покупала пирожное – трубочку или эклер. И это был настоящий пир.

Ходила в кино, пару раз была в музее – картинной галерее и краеведческом.

К концу августа в общежитие стал понемногу стекаться народ. Объявилась и соседка.

Рано утром дверь распахнулась, и на пороге появилась огромного роста блондинистая девица. Она оглядела комнату, пару минут рассматривала Веронику и потом, тяжело вздохнув, бросила:

– Ясно!

Вероника вздрогнула и села на кровати.

– Что ясно? – тихо спросила она.

– Да все! – махнула рукой девица и плюхнулась на свободную кровать. Пружины протяжно и жалобно заныли.

– Ты – овца. Комната – говно. Словом, – тут она снова вздохнула, – будем жить… Как уж получится!

– Я не овца! – пискнула Вероника. – И комната… хорошая.

Девица распахнула свою сумку и начала выбрасывать из нее вещи.

– Да не напрягайся, – миролюбиво сказала она, – комнату улучшим. Тебя… ну, туда же. В смысле – жизни научим. Не беспокойся. У меня это быстро!

Она пошла к двери и тут обернулась.

– Кстати, я – Вика, – сказала она и, не дожидаясь ответа, бодренько вышла наружу.

Потом их все звали Викавероника – в одно слово. И еще – Пат и Паташон. Потому что смотрелись они смешно – одна дылда, а вторая совсем кроха, Дюймовочка. Но! Они понимали – они и есть одно целое. Викавероника. Две подруги. Две сестры. Нет, куда ближе! Казалось бы, ближе не бывает. А у них – было. Сиамские близнецы – наверное, так. Потому что не разделить, не растащить. Не оторвать друг от друга. До поры… До страшной поры.

В тот же день в их комнатке появился холодильник «Морозко» и телевизор «Юность».

– Как это? – обалдела Вероника.

– Да так, – спокойно откликнулась Вика, – положено. А они, суки! Жучат. Но, ничего. Я тут порядочек наведу. Не сомневайся!

Вероника уже не сомневалась. Впрочем, как и суровая комендантша – связываться с Викторией не желал никто. Борец за справедливость – так называла ее Вероника. Всю оставшуюся совместную жизнь. Их счастливую, прекрасную и такую недолгую жизнь…

Вика приехала из маленького городка в ста километрах от Р. Там у нее остались мама и два брата – погодки. Отец не жил с ними давно, и Вика говорить о нем не любила. Однажды обмолвилась – отец их бросил, когда младший пацан только родился. Ушел к материной подруге. Сволочь, конечно. Да и черт с ним! Сейчас тяжело, а потом будет легче. Всех их вытяну, обещала она.

Вечерами подрабатывала в пекарне – до трех утра, до «утреннего» хлеба. Приходила оттуда и без сил валилась на кровать. Вероника стаскивала с нее одежду. Завтракали теплым батоном и любимой колбасой. А на каникулы уезжали к Викиной маме. Городок был тихий, сонный, спокойный. Вика мечтала выучиться и вернуться домой. Мать ее, женщина добрая и славная, Веронику приняла как родную дочь. Каждое утро пекла девчонкам свежие плюшки и пирожки – откармливала.

«Как на убой!» – злилась полная Вика, но пирожки ела – такая вкуснятина! Зимой ходили на лыжах, летом бегали на речку и за грибами.

Такой подруги у Вероники больше никогда не было. Она даже и не стремилась в дальнейшем построить подобные отношения. Знала – такого больше не будет. Такого доверия, понимания, искренности. Никто не сможет ее понять, как понимала подруга. Никто не пожалеет с такой силой души и не даст правильного совета. Никому больше она не сможет рассказать самое сокровенное, стыдное, невозможное. Они могли проболтать до самого утра, до рассвета, когда глаза уже закрыты и заплетается язык. Вот тогда Вероника поняла, что теперь она – не сирота и не одиночка. У нее есть Вика. Есть Викина мать и мальчишки. У нее появилась родня. И жить уже не так страшно.

Вика уговаривала ее съездить к матери. Прямая, резкая Вика пыталась оправдать мать подруги или хотя бы найти причину, почему та так и не приехала к дочери.

Вероника сначала и слушать не желала, а потом постепенно стала сдаваться. Только время тянула – страшно было. Страшно возвращаться в поселок, страшно посмотреть в глаза матери, страшно пойти на могилу отца.

На втором курсе Вика призналась подруге, что влюблена в Генку Смирнова. Вероника только охнула – Генка Смирнов был ярким красавцем. Девицы вились вокруг него, как пчелы над ульем. На Вику он не смотрел – не его поля ягода.

От страданий бедная «плюшка» Вика дохуделась до сорок четвертого размера. Но Генке Смирнову все это было до фонаря.

Вика не сдавалась и обещала завоевать «сердце красавца». Отговаривать ее было бесполезно – не тот характер.

Вика страдала, лила горькие слезы, заваливала зачеты и пропускала лекции. Вероника переписывала за нее лекции, делала шпаргалки и пыталась заставить ее заниматься. Кое-как сессию сдавали – с божьей помощью.

На пятом курсе Вика наконец разлюбила коварного Генку и стала встречаться с хорошим парнем по имени Витя. Витя был простым работягой – работал на стройке. Вика говорила, что парень он хороший, работящий, непьющий и «очень свой». Осенью решили пожениться, и Вика призналась подруге, что она «слегка беременна». Ну и ладно – какая беда! Через два месяца свадьба, весной диплом, а там – и вся жизнь!

Сыграем свадьбу, окончим «эту бадягу» – так Вика называла учебный процесс – и домой! К мальчишкам и маме. Витька там устроится на комбинат – рабочие руки всегда нужны, а я отсижу с полгода с ребеночком и – работать. В нашу больничку. Там меня ждут. А мама поможет. Выживать всегда проще гуртом, уверенно говорила Вика.

А как выживать, ей было известно. Очень хорошо известно. Даже слишком.

Уже купили платье – белое, до полу, с серебряной ниткой по рукавам и подолу. Достали и туфли – на Викину «лапу» это было непросто.

Договорились, что в студенческой столовке накроют столы. А уж мама привезет кучу всего – банки, соленья, грибы. Напечет пирогов и зарежет кабанчика.

А за две недели до свадьбы Вика погибла. Попала под машину. Водитель был пьян и сбил ее на пешеходном переходе.

Витька запил по-страшному, по-звериному. Мать Вики слегла – отказали ноги. Мальчишки держались за руки и дрожали от страха.

А Вероника… Вероника потеряла самого близкого и дорогого человека. Подругу, сестру. Сиамского близнеца. Оказалось, что разорвать их можно. Разорвать, растащить, разделить.

Физически – да… оказалось, что можно.

Просто разорвалась в клочья, покрылась льдом Вероникина душа. В который раз.

Только от этого не менее больно. А даже совсем наоборот!

Уже на четвертом курсе она поняла, что пойдет в ординатуру по акушерству и гинекологии. Профессор Куцак считал Веронику лучшей из своих учеников. Он был совсем стар, страдал сильной астмой, передвигался с трудом, но лекции читал так, что заслушивались даже самые легкомысленные студенты. Она часто провожала его до дому. Он был одинок, поговаривали, что жена его бросила, бросила некрасиво, уйдя к его руководителю, забрав с собой их общего сына. С ребенком видеться не давала, и профессор уехал из столицы в Р. подальше от «горя». Хозяйство вела Фрося, простая женщина из местных. Деревянный барак стоял на окраине города и продувался всеми ветрами. Позже, когда она попала к нему в дом, даже она, совсем неизбалованная, удивилась той нищете, той убогости, в которой существовал профессор на пару со своей «домоправительницей».

Фрося казалась суровой и вредной, но потом Вероника поняла – тетка она душевная и несчастная, совсем одинокая. Тогда профессор Куцак показал Нике свои тетради. «Готовая докторская, – посмеялся он. – Возьми, пригодится!»

Она долго отказывалась, но он уговорил, и тетради она скрепя сердце взяла.

Диплом она защитила с блеском, закончила интернатуру по хирургии, а в ординатуру профессор Куцак уговорил ее поехать в Москву. В Р. ее ничего не держало. Кроме Викиной осиротевшей семьи и старенького учителя. Как она бросит их? Как уедет? Но Викина мать сразу же пресекла подобные разговоры: «Из-за нас? Тратить свою молодую жизнь? Да ни за что!» То же сказал и профессор.

И Вероника уехала. Перед отъездом сходила на кладбище к Вике и попросила прощения.

Потом зашла к любимому учителю – попрощаться. Фрося обняла ее, и обе заплакали. А профессор утешал их и повторял, что она поступает правильно. В столице возможностей больше, а уж ей, Веронике, с ее-то талантом…

Общежитие, где ей после поступления дали место, находилось на окраине города. Точнее, это была уже не Москва, а город Химки.

В центр столицы Вероника попала только спустя пару месяцев. Настроение было такое, что ничего не хотелось. А когда приехала и вышла на улице Горького, замерла от восторга. Это был ее город! Она поняла это сразу. Не испугалась его суеты, шума и ошеломляющего количества машин и народу. Она, словно наркоман, не могла надышаться его свободой – здесь никому до тебя не было дела. Все спешили по своим делам, отчего-то хмурились, почти никогда не улыбались, и все же… Ей было так легче – легче затеряться в его водоворотах, в его сумасшедшем ритме, в его равнодушии – почти ко всем, так было легче сбежать, укрыться, спрятаться от себя самой.

После окончания – блестящего окончания! – ординатуры пошла работать в роддом на окраине. А спустя два года поступила в аспирантуру.

В аспирантуре ее сразу заметили. И даже две печатные работы попали в известный медицинский журнал. А спустя полтора года она получила приглашение принять участие в конференции молодых акушеров. Требовалось выступить с докладом.

Вероника почти ничего не помнила – слышала только аплодисменты, когда осторожно, боясь упасть, спускалась с трибуны.

Через неделю ее пригласили в роддом в центре Москвы. Старый, с отличной репутацией. На должность завотделением.

Она так растерялась, что мычала в трубку что-то невразумительное, сбивалась и заикалась – словом, выглядела законченной дурой.

Перед сном она распахнула шкаф и стала выкидывать из него вещи. И вот тут разревелась. Ей не в чем было пойти туда завтра. Категорически не в чем! Старая юбка, две кофточки, купленные с рук у метро. Дурацкий синтетический шарфик с колокольчиками и стоптанные туфли из искусственной замши.

Она села на кровать и закрыла лицо руками.

Потом, словно очнувшись, побежала по коридорам общаги и в каждой комнате просила денег – первый раз в жизни. Собрав приличную сумму, побежала в торговый центр и купила строгий серый костюм, белую блузку, простые черные лодочки и маленькую сумочку-конверт.

На парикмахерскую и маникюр денег не хватило. Но выглядела она теперь вполне прилично – так ей казалось.

А вот деньги она отдавала еще долго, почти восемь месяцев.

Однажды в роддом привезли роженицу. Молодую женщину сопровождал симпатичный мужчина. Все, конечно, решили, что это и есть супруг будущей мамочки. Он очень тревожился, было видно, как сильно он переживает. Вероника выходила в холл для беседы с родственниками. Оказалось, что встревоженный мужчина вовсе не муж роженицы, а двоюродный брат. Случай с той женщиной был сложный, неоднозначный, и Вероника взяла его под свой контроль.

Она была так наивна, так неискушена в любовных делах, что поначалу не заметила ухаживания молодого ученого по фамилии Стрекалов.

Стрекалов был хорош собой, прекрасно образован и интеллигентен. Однажды он пригласил ее в театр. Вероника растерялась, но согласилась. После спектакля прошлись по центру – конец мая, погода прекрасная, уже распустилась сирень. Посидели в саду «Эрмитаж» и зашли в кафешку. Вероника очень хотела есть, но постеснялась и попросила только чаю с пирожным.

Потом Стрекалов отвез ее в общежитие, поцеловал руку и предложил в выходные поехать на дачу.

«День рождения матушки», – объяснил кавалер, чем сильно смутил Веронику.

Ночью она не спала. Он нравился ей, безусловно. Но сразу – и на семейное торжество? Это было непривычно и странно. И еще страшновато. В ней по-прежнему жила робкая детдомовская девочка, навсегда оставленная родней.

В субботу утром он заехал за ней. Она, увидев его в легких джинсах, кроссовках и тенниске, окончательно расстроилась – она-то, дурочка, нацепила строгий костюм и надела туфли на каблуках.

Разве она знала, что такое дача? А это была еще какая дача! Настоящая подмосковная старая дача. Недалеко от Москвы, в пятнадцати километрах, стоящая в густом сосновом бору, и пределов участка было не видно.

Вадим объяснил, что эти дачи давали выдающимся деятелям науки еще в тридцатых. Земли тогда не жалели – нарезали по гектару и больше. Дед Вадима был большой ученый-электротехник. Бабушка – известная детская поэтесса. Они зашли на участок, и Вероника остолбенела – дом стоял далеко, в глубине леса, и к нему вела сквозь сосны извилистая карминовая дорожка. На крыльце стояла моложавая женщина в светлом платье и скромных жемчужных бусах.

– Вера Матвеевна, – представилась она и тепло улыбнулась: – А вы тот самый молодой гений, спасший множество жизней?

Вероника залилась пунцовой краской и развела руками.

– Да нет… какое там… Это чьи-то фантазии!

И сурово посмотрела на спутника. Вадим загадочно улыбался и поддакивал матери:

– Да, она! Она, мамуль. Не сомневайся. И наша Лизка обязана ей по гроб жизни!

Стол был накрыт на огромной полукруглой и светлой террасе. Веронику удивила посуда – тонкая, почти невесомая, в скромный бежевый цветочек. На кружевной скатерти, рядом с волшебными тарелками, лежали тяжелые ножи и вилки с затейливо крученными черенками. На черенках стояли инициалы: «ВС».

Немолодая женщина в белом переднике ставила на стол закуски и пироги.

– Шура, – представил ее Вадим, – наша домашняя руководительница.

Шура махнула рукой.

– Иди уж, «руководительница»! Не руководительница, а начальник, – рассмеялась она и подмигнула оторопевшей гостье.

Вера Матвеевна проводила Веронику на второй этаж и открыла дверь в маленькую и очень уютную комнатку.

– Отдыхайте, – кивнула она, – здесь тихо, прохладно и очень спокойно. Это – моя любимая комната. Я здесь в молодости обожала укрыться от своей шумной семейки.

Часам к пяти съехались гости. Их было много, человек тридцать. Друзья дома и подруги хозяйки. Кое-кто из «остатков родни» – как выразился Вадим.

Первый раз в жизни Вероника видела такое множество прекрасных и значительных людей за одним столом. Сестра Веры Матвеевны – Ольга. Известный микробиолог. Ее муж, высокий седой мужчина в твидовом пиджаке английского стиля – Владлен. Знаменитый кардиохирург. Подруга Веры Матвеевны, Светлана, – доцент университета, историк. Муж Светланы – детский писатель. Дочь Светланы – переводчик испанской поэзии. Еще одна подруга, Тамара, – известный психолог, автор книг о воспитании детей. Другая подруга, Инесса, – математик, лауреат всяческих премий. И другие, не менее прекрасные и известные люди. И все они держались на редкость доброжелательно и мило. Все были остроумны и совсем не чванливы. За столом то и дело вскипал радостный смех. Вспоминали что-то из прошлой жизни и снова смеялись, подтрунивая друг над другом.

«Какой дом, – думала Вероника, – какие люди! Да один раз оказаться в такой компании – уже огромное счастье!»

Она была так ошарашена этим, так возбуждена и так счастлива, что всю ночь не могла уснуть.

Встречались они три месяца. А потом Вадим сделал ей предложение. Она так растерялась, что на пару минут онемела.

Он обнял ее и сказал:

– Ну, подумай, милая. Приличной девушке можно подумать три дня. А на четвертый – я начну взывать к твоей совести. Или – к милости, как угодно!

Он рассмеялся, чмокнул ее в щеку и вышел за дверь.

Она села в кресло и почему-то расплакалась.

Ей вспомнилось, как она рассказывала Вике про свою жизнь, и та вдруг сказала: «Все. Достаточно. Ты столько дерьма за свою жизнь съела, столько горя видела-перевидела, что и переварить сложно. Каждый выпивает свою чашу. Вот и считай, что ты свою выпила. И теперь впереди будет одно сплошное счастье. Ты меня поняла?»

Вероника пожала плечами.

– Да кто там что знает? Бывают везунчики и невезучие. Одним все легко и просто, а другие всю жизнь маются. Думаю, что я отношусь именно ко вторым… – задумчиво сказала она, – и ПРОСТО мне никогда не будет.

– А я не про «просто», – ответила Вика. – Просто никому не бывает. Одним сложней, а другим легче. Градус усилий и несчастий у всех разный, это правда. Я говорю про беды! Твои – закончились. Не испытывает Господь ТАКИМ человека всю жизнь. Это точно.

– А откуда ты знаешь? – спросила Вероника.

– Начитанная, – усмехнулась Вика. – Книги люблю. А там все написано.

Через три месяца они поженились. Свекровь обняла Веронику и сказала, что она абсолютно счастлива – именно о такой невестке она и мечтала.

Веронике хотелось спросить – о какой такой? Но, естественно, она не спросила.

И с той поры ей постоянно казалось, что она проживает не свою жизнь. Не она должна была приехать в Москву. Не она должна была получить такую должность, к тому же так легко и так быстро. Не ее должны были пригласить в знаменитый роддом. И не ей должен был встретиться Вадим. Не ей! А хорошей столичной девочке из профессорской, скажем, семьи. И на свадьбе Вадима и этой самой девочки должны были сидеть по обе стороны родители жениха и невесты – Вера Матвеевна и родители девушки – мать и отец. И им было бы что обсудить друг с другом.

Но все было совсем не так. Вероника так и не решилась рассказать правду о своей семье – духу не хватило. Она придумала историю. Отец погиб зимой на охоте. Заблудился и просто замерз. Мать отправилась с мужиками на поиски. Простудилась. От горя не захотела ехать в больницу и умерла от воспаления легких. Потому что не лечилась. Отмахивалась – какая разница? В смысле – теперь, какая разница теперь? Как жить без любимого мужа?

Так Вероника осиротела. Воспитывала ее бабушка. Да и ее не стало, когда Вероника уехала в Р. Бабушка умерла от старости.

– И никакой родни? – удивлялась свекровь. – Никого? Никого, кого можно пригласить на свадьбу?

Никого. Совсем никого.

Вера Матвеевна горестно качала головой, гладила Веронику и вытирала слезы.

– Бедная девочка, – твердила она, – бедный ребенок!

А «бедная девочка» сходила с ума от малодушия и вранья. И все же сказать правду так и не смогла.

Жили они все вместе – Вадим был очень привязан к матери. Да и Вероника полюбила свекровь всей душой. Хозяйство вела Вера Матвеевна. Иногда, пару раз в неделю, приходила домработница Шура. Вероника не знала магазинов, готовки и прочих хозяйственных трудностей. А однажды призналась, что совсем не умеет готовить. В поселке все было просто – жили с бабушкой бедно. Картошка, капуста, грибы.

Свекровь рассмеялась.

– Захочешь – всему научу! А не захочешь – сачкуй. Вот не будет меня, тогда жизнь и научит, – грустно вздохнула она и улыбнулась.

Вероника обняла ее за плечи.

– Вы… живите, пожалуйста!

Они с мужем пропадали на работе. Домой возвращались поздно. Шура накрывала на стол, и они со свекровью садились напротив и любовались своими «ребятами».

Потом родился Данечка, и здесь основные тяготы снова взяла на себя свекровь.

При этом еще и посмеивалась: «И когда только успели дитя народить? При вашей-то занятости!»

На работу Вероника вышла через четыре месяца после родов.

По сыну, конечно, скучала, работы, в том числе и научной (Вероника писала диссертацию), становилось все больше, а свободного времени почти не было. Вот тогда-то и пригодились тетрадки старого профессора. Она долго не могла их открыть – почему-то не поднималась рука. Однажды ночью, когда совсем не спалось, открыла. Читала всю ночь, а когда в окно стал просачиваться робкий туманный рассвет, задумалась: взять и использовать материал – безусловно, принести огромную пользу. Вот только называется это – присвоить. Присвоить чужой труд, чужие гениальные мысли. Имеет ли она на это право? Думала долго, почти неделю. А потом решила – ладно. Если от этого хоть одному человеку, хоть одной женщине будет добро, значит, все правильно. Перед защитой, когда диссертация была готова, обратилась в научный совет – с тем, чтобы на монографии указать фамилию профессора. Ей отказали – кому это нужно? Человека давно нет в живых, какой-то заштатный провинциальный преподаватель. Глупости какие-то!

И она согласилась. А надо было настоять. Просто настоять, чтобы не мучиться всю оставшуюся жизнь. Смелости не хватило. Или силы духа? Это ведь разные вещи.

И снова, глядя на сына, мужа и свекровь, Вероника думала, что все это не может принадлежать ей. Ей, девчонке из поселка Приватное. Из неблагополучной и пьющей семьи. Дочери бывшей заключенной. Детдомовке. Забытой всеми на свете. Не может!

Не может у нее быть такая семья и такое вот счастье!

А ведь было! Только… Неспокойно было на сердце. Потому что лгала. Потому что все утаила. Потому что было невыносимо стыдно – стыдно скрывать и стыдно признаваться. Потому что по-прежнему свербила мысль: «Я занимаю чужое место».

Иногда она смотрела на мужа и думала: «Люблю ли я его? Этого прекрасного, достойного человека. Замечательного отца. Замечательного сына. Исключительного мужа. Способного и цельного человека. Как узнать, как проверить, люблю ли? Я, никогда не знавшая, что такое любовь? Я, которую этой самой любовью так обделили? Что чувствуют влюбленные люди? Потребность в любимом человеке, зависимость от него – духовную и физическую? Невозможность представить себя без него? Страх потерять? Трепет от его прикосновений? Что испытываю я? Смогу ли прожить без него? Пойти за ним на край света? Потерять все, только чтобы быть рядом? Пройду ли все трудности, что нам предстоят?»

Не находила ответов. Недолюбленная, брошенная, одинокая. Смелая и робкая девочка, прошедшая через ад. Не понимающая, что такое любовь.

Не могла она ответить на вопросы, которые задавала самой себе.

Ей, закаленной в несчастьях, казалось, что можно перетерпеть любую беду. Уже ничего не страшно. Особенно после смерти любимой подруги.

И еще мучило – раз она так неуверена… Имеет ли она право быть рядом с Вадимом? С тонким, трепетным, нежным, чувствительным Вадиком? Она – истукан, ледышка, каменная баба, не способная на сокровенные слова, отчаянные, откровенные, волнующие нежности?

Все, что он давал ей, она принимала смущенно, застенчиво, робко. Никак не решаясь на такой же ответ. От смущения или от душевной скупости? От душевной и телесной? Она не могла открыть ему объятия и утонуть в них, забыв обо всем. Есть же женщины, неспособные, ну, как бы это сказать… К отдаче. Значит, она одна из них.

Она принимала его любовь. Принимала и ценила. Очень ценила. Но… так же ответить на нее не могла. Просто не получалось. И ей казалось, что она опять врет. Снова врет дорогому и прекрасному человеку. Который всего этого, естественно, не заслужил.

Еще помнила, как говорила ей Вика: «Ты замороженная, заиндевелая. Просто холодильник, а не женщина!»

Вот чудеса – Вероника никогда не влюблялась! Ни разу за всю свою девическую жизнь! Разве не патология? Не изъян женской натуры?

Вика влюблялась постоянно, страдала, писала наивные стихи и бегала на свиданки и танцы.

А она, Вероника, так и не отвыкла не доверять. Так и не привыкла делиться, разделять свои сложности – даже с самыми верными и родными людьми.

Позже это назвали модным словечком интроверт.

– Что-то не так? – иногда встревоженно спрашивал муж.

«Все так. Все хорошо. Да нет, все прекрасно. Так прекрасно, что и подумать страшно! Просто я… Странная, да. Для самой себя странная. Но все хорошо. Ты мне поверь».

Но это все – про себя. Вслух не решалась.

Однажды свекровь сказала:

– Никуша! У тебя ведь совсем нет подруг. Я понимаю, ты страшно занята. Но все же. Подруги – это такая отдушина, такая наша бабская радость. Поболтаешь порой – и все как рукой снимет!

– Подруга была, – тихо сказала Вероника, – но… Ее больше нет.

– Поссорились? – удивилась свекровь. – Ты же вроде такая у нас… неконфликтная.

– Она умерла, – одними губами промолвила Вероника. – В смысле – погибла. Трагически.

– Бедная ты моя! – вздохнула свекровь. – Еще и это! – А потом предложила: – А ты подружись с Тусей! Вы почти ровесницы, Туся – прекрасная девочка, умница, всезнайка. Пройдитесь вечером по поселку, подышите воздухом. Поболтайте о том о сем. Мне кажется, вместе вам будет неплохо.

Туся – дочь соседей по даче и приятелей Веры Матвеевны. Милая, симпатичная особа. Отказать свекрови неудобно, и как-то вечером они пошли погулять. Туся оказалась любопытной болтушкой – расспрашивала Веронику про отношения со свекровью, про жизнь с Вадимом.

Вероника, не привыкшая к откровениям, от расспросов старалась уйти, и очень скоро ей захотелось сбежать от назойливой Туси. Но пока дошли до калитки, Туся успела выложить, что в Вадика были влюблены все девчонки поселка. Что он был влюблен в Каринку Арутюнову, ах, была там любовь!.. И даже с ней, с Тусей, они целовались – не подумай ничего дурного! Всего пару раз, да и то лет в тринадцать. И как тебе удалось его подцепить? – искренне удивлялась она.

Вероника что-то пробормотала, что не очень устроило любопытную Тусю, и наконец сбежала. Туся разочарованно смотрела ей вслед. Потом вздохнула и пошла домой. Жена Вадика ее в очередной раз здорово разочаровала.

– Не сложилось у вас с Тусей? – спросила свекровь. – Вижу, что не сложилось. Ну и ладно! Так – значит, так.

А у мужа она однажды спросила про Карину. Он удивился:

– А тебе откуда известно? – А потом рассмеялся. – Да глупость какая, первая любовь! И потом – Каринка давно замужем и живет, между прочим, в Австралии.

Потом пожалела, что спросила. Дура, конечно. Неуверенная в себе дура. Вот, собственно, все.

А ревновала ведь. Ревновала!

* * *

Женя стояла у окна. На улице было красиво. Потому что солнце. Такой редкий по нынешним временам гость. Особенно в апреле. Все москвичи давно привыкли к низкому, свинцовому небу. Снегу было совсем мало, но тот, что лежал – черными, грязными горками, – никак не желал таять. Но все равно чувствовалась весна. По запаху, что ли? Хотя какой в Москве запах… Смешно.

Она услышала, как хлопнула входная дверь. Дашка!

Женя вздохнула и пошла в коридор. Дашка скидывала сапоги и чертыхалась.

– Вот, посмотри! – сказала она и подняла с пола сапог. – Смотри, как делают! – От обиды она чуть не плакала. – Мам, ведь почти двести долларов! И такие удобные! Блин!

– Да, гадость, – согласилась Женя.

Обувь пропадает за сезон. Покупать дорогую совсем нет смысла. А что делать?

– Есть будешь? – спросила мать.

Дашка кивнула.

– А папа? Дома?

Женя показала глазами на дверь.

– А Машка? Звонила? – снова спросила дочь.

Женя только махнула рукой.

Никита от ужина отказался. Женя сидела напротив дочки и смотрела, как она ест.

«Развалилась семья! – с тоской подумалось ей. – Была – и нет. Маруськи нет, Никиты тоже. Маруськи нет физически, а Никиты… да тоже физически, считай. Хотя он лежит в соседней комнате. Остались мы с Дашкой. Две бедные, заброшенные девочки. Да и Дашка скоро слиняет. Наверняка. На черта ей эта похоронная обстановка, вечные претензии, скандалы, попреки, недовольства.

Уйдет, например, к подруге Инке – у той своя квартира, и она давно ее приглашает. Или закрутит роман и поселится с бой-френдом. Сейчас это модно – проверить друг друга на прочность. Так привыкают, что в ЗАГС идти не хотят. Зачем лишние хлопоты и лишние траты? А может, правы? Не будет разводов и всяких дележек имущества.